Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

Пели цикады воздух наполнялся благоуханием цветущего шиповника и Теон ощущал его шагая по садовой дорожке

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2015-12-26


PAGE  57


Спарта

Летняя ночь была легка, как поступь танцовщицы, и пьянила, как неразбавленное вино позднего сбора. Пели цикады, воздух наполнялся благоуханием цветущего шиповника, и Теон ощущал его, шагая по садовой дорожке между двумя рядами стройных душистых пихт. Гравий забивался в его сандалии, но Теон едва замечал это, вдыхая воздух полной грудью, так, что приторный цветочный запах начинал кружить голову. Теону хотелось дышать глубоко, так глубоко, как только можно, шумно, свободно. Никто не видел его и не слышал, никто не мог упрекнуть в несдержанности. Он дождался, пока разошлись почти все гости, и лишь тогда попросил позволения удалиться. Но, отпущенный милостивым кивком отца, пошёл не на женскую половину, к матери и сёстрам, а отпустил слугу и зашагал по аллее между пихтами к конюшням. В кулаке он сжимал тайком украденный с праздничного стола кусочек сахара: ему хотелось перед сном угостить и погладить Костерка, своего любимого жеребца, подаренного ему отцом в прошлом году. Теон понимал, что выбрал не самое удачное время, но нежное прикосновение шелковистой шерсти коня всегда действовало на него умиротворяюще, да и сочный летний воздух, принося с собой дурманящие запахи, расслаблял и приносил чувство покоя.

У входа в стойла горел фонарь, конюшенный мальчик дремал на скамье возле дверей. Теон тронул его за плечо и тут же прижал палец к губам. Показал мальчику кусок сахара, который держал в руке. Тот успокоился, кивнул. Теон шагнул в стойла, пахнущие так же крепко и пьяно, как сад, но совсем иначе: здесь пахло шерстью, кожей, навозом, конским и человеческим потом. Теон глубоко вдохнул, идя меж стойл к самому дальнему, туда, где тихо всхрапывал Костерок. И уже через несколько мгновений, когда влажные губы коня прихватили из его пальцев гостинец, тесно прижался к тёплому боку лошади. Эта ночь ознаменовала пятнадцатый год его жизни.

Через три дня его должны были похитить. И он немножко волновался.

Конечно, он всегда знал, что это время однажды наступит. Знал - и заранее радовался ему, ждал в нетерпеливом предвкушении, как и любой мальчик на Крите. Время совершеннолетия, время, когда он будет посвящён в мужчины, время, когда он станет мужчиной, избавится от опеки женщин, в последние годы становившейся ему всё более и более в тягость. Ещё год назад он думал, что вполне готов, и ждать ещё целых двенадцать месяцев казалось выше его сил. Тогда-то отец подарил ему Костерка - в утешение, чтобы скрасить муки ожидания. Потом отец глядел, как Теон галопирует на рыжем скакуне, как легко и уверенно берёт барьеры, и довольная улыбка блуждала по его лицу. Он тоже полагал, что Теон готов - но обычай требовал ждать до пятнадцатилетия. И вот, сегодня ему наконец исполнялось пятнадцать. Но только вместо того, чтобы радовать, близость перемен волновала его и пугала. Пугала своей необратимостью, неотвратимостью. И неизвестностью, хотя он знал всё, что произойдёт с ним через три дня - и потом. Знал и жаждал, как всякий мальчик, но...

Ему не хватало слов, чтобы объяснить это хотя бы самому себе. Потому он вздохнул глубже и зарылся лицом в рыжую гриву Костерка. Конь пах крепко и приятно, он пах знакомо. От мысли о скорой разлуке с ним у Теона защемило внутри. Три дня, подумал он. И прошептал:

- Три дня, Костерок...

Конь всхрапнул, будто разделяя его грусть.

Теон подумал о советнике Анаксане и, почувствовав, как сердце забилось чаще и сильнее, крепко зажмурил глаза. Теон видел его сегодня - он был среди гостей, приглашённых советником Клеандром на празднование совершеннолетия своего единственного сына. Надо отдать ему должное, советник Анаксан вёл себя более чем деликатно: лишь единожды встретился с Теоном взглядом, когда провозглашал здравницу в его честь - он был обязан сделать это, ведь все это знали, что именно он станет эрастом Теона. Через три дня... Теон вновь вздохнул. Тот единственный взгляд Анаксана был прямым, тёплым и добрым, в нём не было ничего пугающего, напротив, он вмещал столько снисходительности и понимания, что любой другой мальчик на месте Теона совершенно успокоился бы. Да что там, любой другой мальчик был бы счастлив и горд, что ему достался такой эраст. Но Теон волновался. Смущался, прятал глаза, и, к счастью, Анаксан быстро понял его состояние и больше не пытался поймать его взгляд.

Всё это было нелепо и смешно, и Теон сам понимал это. Ведь через три дня, всего через три дня он войдёт в дом этого человека, станет его эроменом. Его "младшим", его "возлюбленным" - а сам Анаксан станет его эрастом, "старшим", "любящим". И обучит всему, что делает мужчину мужчиной. Ибо долг любящего - дарить любимого всем, что составляет суть, смысл и сладость бытия мужчины, как его сотворили боги.

Теон говорил всё это себе, а в его голове металась и трепетала беспокойная птица единственной мысли: "Три дня, три дня, три дня".

Через три дня советник Анаксан со свитой своих приближённых друзей подъедет к воротам дома советника Клеандра - к тем самым воротам, мимо которых Теон прошёл только что, направляясь к конюшням. Теон выйдет из этих ворот под взглядами женщин, прильнувших к окнам женской половины дома. Мужчины смотреть не будут - дабы потом не могли сказать, будто они не помешали действиям похитителей. Анаксан или один из его друзей спешатся, подойдут, возьмут Теона за плечи, накинут ему на голову шёлковый мешок, посадят на коня и увезут. Когда они скроются из виду, женщины поднимут крик и плач, призывая мужчин, крича, что из дома увезли мальчика. И отец, выслушав их причитания, скажет: увезли мальчика, но вернут мужчину.

Это был ритуал, повторявшийся на протяжении веков; событие, без которого немыслима жизнь ни одного мужа на Крите. Каждый прошёл через это, каждый выходил из ворот, позволял взять себя и увезти из отчего дома в большой, страшный, прекрасный и неизведанный мир мужчин. И Клеандр, отец Теона, прошёл через это, и советник Анаксан, и его приближённые друзья. Каждый из тех, кто сегодня пил и ел во славу и за здоровье единственного сына советника Клеандра. И ни один из них не жаловался на свою судьбу. Теон знал это.

И всё равно боялся.

Очень сильно боялся - ему неожиданно полегчало, когда он понял это и наконец признал.

И это было не просто глупо, но и стыдно, недостойно - ему не на что было пожаловаться и совершенно нечего было опасаться. Два года назад, когда он вступил в возраст, предшествовавший совершеннолетию, отец объявил его "подрастающим" и стал допускать на мужскую половину дома. Очень редко, разумеется, и лишь в сопровождении нескольких слуг, но Теон был счастлив уже тем, что ему позволяли вырваться из удушливого царства женщин, где над всем властвовал запах шафрана, переливистый смех и визгливые голоса - царства, которое чем дальше, тем сильнее его тяготило и раздражало. В царстве мужчин, в которое ему пока что позволяли заглянуть лишь краешком глаза, всё было не так. Никаких резких запахов, кроме естественного запаха человеческого и конского тела, никаких бессмысленных разговоров, резких жестов и беспричинного смеха. Иногда Теону позволяли присутствовать на пирах, которые давал его отец - это был общепринятый способ смотрин, на котором мужчины могли присмотреться к будущему эромену и, возможно, выбрать его для себя. На этих пирах Теон сидел на крайнем ложе, в окружении своих учителей, большинство которых были рабами. Перед ним ставили чашу сильно разбавленного вина, и ему позволялось трижды отпить из неё, а затем, не позже чем через час, попросить разрешения уйти. Некоторые мальчики в таких случаях делали вид, будто забыли о времени, и унижали своих отцов необходимостью напоминать им о приличиях, или выпивали слишком много, так что их щёки начинали краснеть, глаза - блестеть, а языки заплетаться. Теон был не таков. Он всегда уходил вовремя, отпив из чаши ровно трижды. Он не поднимал глаз и не заговаривал со старшими, пока кто-нибудь из них не обращался к нему прямо. Потом возвращался на женскую половину, где мать обнимала и целовала его, иногда утирая слёзы гордости. Его это раздражало - он не чувствовал себя заслужившим похвалы. Он лишь делал то, что предписывали традиции и его сыновний долг, выполнял обязанность учтивости, как пристало сыну своего отца.

И его отец ценил это. Куда больше, чем Теону сперва казалось.

Когда ему исполнилось четырнадцать, вопрос о его инициации был поставлен открыто. С четырнадцати лет мальчик считался потенциальным кандидатом в эромены, и любой, кто считал его достойным своего покровительства, мог отныне заявить об этом его отцу. Теоретически, позволения семьи не требовалось - в давние времена, а в некоторых глухих и нецивилизованных местах, как говорили, и поныне, похищение эромена эрастом носило вовсе не символический, а вполне прагматический характер. Это происходило, если отец мальчика не находил претендента достойным. Реже, наоборот, друзья эраста считали недостойным мальчика, и тогда всячески препятствовали похищению, что, впрочем, считалось для мальчика и его семьи тяжким оскорблением. Теону эта участь не грозила. Лишь только пришёл срок, сразу полтора десятка благороднейших мужей выразили желание сделать его своим эроменом - и за год их число лишь увеличилось. Тому было две причины. Первой был сам Теон. В свои четырнадцать он сильно отличался от большинства сверстников, как, впрочем, отличался от них всегда, с тех пор как ему исполнилось пять лет. Он был гораздо выше их, стройнее, шире в плечах, благодаря регулярным упражнениям мускулы на его руках и ногах были крепкими, а талия - гибкой. Ему была совершенно несвойственна угловатость и неуклюжесть большинства подростков; казалось, милостью богов ему удалось миновать тот возраст, когда мальчик становится смешным уродцем, и из очаровательного ребёнка он сразу превратился в красивого и притягательного юношу. Сам Теон, впрочем, скорее страдал от этого - в его четырнадцать лет никто из незнакомых не давал ему на вид меньше шестнадцати, и, сидя на отцовских пирах на крайнем ложе перед чашей сильно разбавленного вина, потупив глаза и ловя на себе удивлённо-изучающие взгляды случайных гостей, Теон чувствовал себя ужасно неловко и глупо. Помимо прочего, внешность его привлекала внимание и ещё одной особенностью: у него были совершенно прямые волосы очень необычного золотисто-рыжего оттенка, цвета спелой пшеницы. Тогда как большинство юношей были темноволосы и курчавы, Теон на их фоне выглядел настоящей диковинкой. Один из претендентов на право быть его эрастом, как говорили, влюблённый в него до безумия, посвятил ему поэму, в которой сравнил юного Теона с могучим и ярким подсолнухом, расцветшим на поле среди невзрачных одуванчиков. Теон не знал, как реагировать на подобное восхваление, однако заметил, что советник Клеандр недовольно поморщился, когда эти слухи дошли до него. И украдкой облегчённо вздохнул: ему не хотелось, чтобы человек, написавший эти стихи, стал его эрастом. Сила его чувства пугала Теона, тем более, что он совершенно не был уверен, что сможет ответить на них чем-то подобным.

Однако факт оставался фактом: им восхищались многие, и многие его хотели. На то была и ещё одна причина. Тот, кто заполучил бы в эромены Теона Критского, единственного сына советника Клеандра, обеспечил бы себе очень важную и практически нерушимую связь в правлении Кносса. Связь между эрастом и эроменом, даром что длилась всего три месяца, была одной из самых крепкий связей, которую способны создать люди на земле, созданной богами. Бывший эромен, случись ему возвыситься, зачастую осыпал эраста милостями и привилегиями - и из благодарности, и из привязанности, которая, как говорили, неизбежно возникала между двумя людьми, вынужденными сойтись столь близко за столь короткий срок. А в том, что Теону суждено подняться высоко, не сомневался никто. Его отец занимал блестящее положение в сообществе Кносса, а сам мальчик, несмотря на то, что не был ещё мужчиной, успел показать себя благоразумным, послушным и понятливым, что в сочетании с расположением отца, который души в нём не чаял, обеспечит ему, без сомнения, прекрасную будущность. И немало, ох, немало было людей, готовых отдать любую цену за то, чтобы заслужить любовь и благосклонность этого мальчика...

Теон даже думал, что их слишком много. Возможно, что впервые тревога поселилась в его душе именно в тот день, когда он понял это. Когда осознал, что почти каждый мужчина, входящий в их дом, смотрит на него с вожделением, в котором ощущалось поровну похоти и корысти - и Теон даже не знал, что было ему больше отвратительно. Очень скоро ему уже не требовалось прилагать усилий, чтобы держать глаза опущенными на пирах - он просто не в силах был поднять голову и встретить очередной ощупывающий, облизывающий всё его тело взгляд. Он задавался вопросом, каждый ли мальчик проходит через такое, на каждого ли смотрят с таким неприкрытым, слащавым вожделением - и не было человека, которому Теон осмелился бы задать этот вопрос. Время, меж тем, шло, минула зима, и Теон в затаенном страхе ждал дня, когда отец огласит имя того, кого он счёл достойным стать эрастом своего сына. Когда этот день настал, Теон решил держать себя в руках, сколь бы неприятна ни оказалась кандидатура, одобренная отцом. Когда советник Клеандр призвал его к себе, он пришёл, сохраняя лицо неподвижным и вежливым, как всегда, коснулся лбом пола и застыл в смиренном ожидании. И - вздрогнул от неожиданности, когда тёплые руки отца легли на его плечи.

- Встань, сынок, - сказал советник Клеандр. - Я хочу спросить тебя кое о чём.

- Спрашивай, отец, - стараясь ничем не выдать волнения, ответил Теон.

- Пришёл день, когда необходимо выбрать того, кто возьмёт тебя в свой дом и сделает мужчиной. Видит Зевс, ты всегда был прекрасным сыном, никогда не дававшим мне повода ни для чего иного, кроме радости и гордости. Потому сейчас я спрашиваю тебя: кого ты, сын мой, хотел бы видеть своим эрастом?

Теон так изумился, что, забыв о приличиях, вскинул голову и уставился на отца широко распахнутыми глазами. Он не верил, что не ослышался. Как! Ему позволяли самому, самому выбрать себе эраста?! Это было ещё более немыслимо, чем если бы юной деве позволили самой выбирать мужа! Теон ощутил, что краснеет от радости и растерянности. Отец понял его чувства и ободряюще улыбнулся.

- Я знаю, сын мой, что выбор труден. И лишь потому возлагаю его на тебя, что верю в твой не по годам живой ум и в твою мужскую мудрость, которую уже теперь ощущаю в тебе, хотя ты ещё так молод. Я не тороплю тебя с решением. В ближайшие дни в нашем доме будет несколько мужей, которых сам я считаю достойнейшими из достойных. Присмотрись к ним внимательнее, а потом сообщи мне, что ты решил.

Не найдя слов благодарности, Теон припал губами к руке отца. А отец положил ладонь на его темя цвета спелой пшеницы, и долго не убирал руки.

Через несколько дней был пир, потом ещё один, и ещё. Теперь Теон не боялся поднимать глаза, следить, кто и как смотрит на него, слушать, что и как они говорят, когда думают, что он их не слышит. На одном из таких пиров присутствовал Флеанид из Коринфа, знаменитый философ и певец - молодой, высокий, с белозубой улыбкой, никогда не сходящей с лица, невероятно красивый. Теон видел его впервые, но весь отпущенный ему час на пиру не мог отвести от него глаз, не мог слушать ничего, кроме его внятных разумных речей и приятного голоса. После пира он робко сказал отцу о своём чувстве. В ответ советник Клеандр рассмеялся.

- У тебя превосходный вкус, сын мой! Флеанид из Коринфа, действительно, умён, силён, воспитан и во всех прочих отношениях превосходнейший из мужей. Но у него есть один недостаток - он безроден и нищ, как последний из прокажённых бродяг, что ютятся у лестницы Артемиды. Сегодня я пригласил его лишь потому, что он был проездом в наших краях и мог усладить моих гостей изысканной беседой. Я вполне понимаю твой восторг, но будь более прагматичен в своих желаниях, сын мой.

Теон понял. И кивнул. И даже тень разочарования, обуревавшего всё его существо, не отразилась на его спокойном лице. Назавтра вновь был пир, и ещё один. Флеанид из Коринфа не посещал их более, но Теон приходил. Он смотрел и слушал.

Через неделю он сказал отцу, что, если будет на то воля богов, хотел бы стать эроменом советника Анаксана.

Это был его выбор.

Советник Анаксан был ещё не стар, много моложе отца Теона, хотя склонность к полноте и ранняя потеря волос в области лба делали его на вид старше, чем по летам. Он не был ни слишком силён, ни особо красив, но у него было доброе, открытое лицо, приятная улыбка и столь же приятный негромкий голос, простые и в то же время изысканные манеры, и - самое главное - ни разу за всё время, что советник Анаксан провёл в их доме, Теон не ловил на себе таких его взглядов, которые были бы ему неприятны. Порой в его глазах, обращённых на юношу, мелькало восхищение, порой - нежность, порой - тепло, и Теон вполне сознавал, что все эти чувства имели плотское происхождение, но он также сознавал, что ему в любом случае придётся делить со своим эрастом постель, и коль уж так, то он предпочитал видеть в ночи над собой именно эти глаза, а не какие-либо другие. Это был, возможно, не самый разумный и не самый прагматичный повод для выбора, и Теон был счастлив, когда отец не потребовал от него обоснований своего решения. Он лишь широко улыбнулся, услышав названное его сыном имя, и, обняв Теона, поцеловал его в лоб, что делал очень редко.

- Ты самый достойный из сыновей, и я уверен, что никогда не возьму обратно этих слов, - сказал Клеандр, и на том дело было решено.

С тех пор всем стало известно, что Анаксан назначен Теону в эрасты - точнее, говорили, что Анаксан выбрал себе Теона в эромены, хотя на самом деле выбор здесь совершал не он, но вряд ли об этом знал кто-либо, кроме советника Клеандра и его сына. Сам Анаксан, если и догадывался, предпочитал умалчивать. Он явно был очень доволен оказанной ему честью и деликатно скрывал нетерпение, с которым ожидал пятнадцатилетия Теона, после которого мальчик превращался в юношу и мог быть похищен без риска, что эраста объявят растлителем. Его взгляды, обращённые на Теона, стали ещё теплее и ласковее. Неделю назад, выходя из дома, Теон заметил недалеко от ворот нескольких незнакомых ему мужчин. Они выглядели очень благопристойно и, не прячась, принялись указывать на него и шумно обсуждать его достоинства. Он густо покраснел, но прошёл мимо, сделав вид, что не заметил их. То были приближённые друзья советника Анаксана, которым предстояло одобрить выбор своего друга - такой же ритуал, как и предстоящее похищение, которые они намеревались совершить. В их взглядах, обращённых на Теона, также сквозили одобрение и симпатия. Не было никаких оснований сомневаться, что они будут вести себя с ним достойно и бережно, и что их друг Анаксан со всей заботой, нежностью и ответственностью проведёт Теона через инициацию, превращающую мальчика в мужчину. Не было никаких причин для волнения.

И всё же он волновался. Немножко.

Оставалось три дня.

Цикады за стенами конюшни смолкли. Было уже совсем поздно. Теон в последний раз глубоко вдохнул запах гривы Костерка, почти такой же рыжей, как его собственные волосы, похлопал коня по холке, пошептал ему на ухо и с сожалением отстранился. Ничего, в конце концов, три месяца - не такой уж долгий срок. Костерок наверняка не успеет забыть его и отвыкнуть. А потом Теон вернётся к нему, как мужчина, получит все права, которые причитаются взрослому и, наконец, сможет самостоятельно чистить и выгуливать любимого коня. Сейчас ему это запрещалось, ибо он был ребёнком и жил с женщинами, а всю работу по дому исполняли слуги и рабы. Но став мужчиной, он сам сможет решать, что делать и чем заниматься. И к тому времени он будет знать многое, то, чего не знает теперь. В обязанности эраста входило посвятить своего эромена в премудрости военного дела, обучить своим личным секретам, помогающим выиграть в битве или споре, а советник Анаксан славился умением обращаться с лошадьми, о чём никак нельзя было судить, глядя на его грузноватую фигуру...

Теон решил не вздыхать больше и, отступив от Костерка, быстро чмокнул его на прощанье в шершавый тёплый нос.

- Я к тебе завтра ещё загляну, прогуляемся напоследок, - прошептал он, и конь довольно фыркнул, тряхнув головой. Теон в последний раз потрепал его по холке и вышел из конюшен.

Было уже совсем темно, пришла безлунная и беззвёздная ночь, полнящаяся запахами столь же, сколь и тьмой. Окна вдали, за рядами пихт, ещё светились, оттуда долетали хмельные голоса. Пора было идти домой, к тёмной и тихой женской половине. Теон зашагал по дорожке, гравий шуршал под его ногами. Поднялся лёгкий ветерок, взъерошил ему волосы. Теон пригладил их рукой, вновь ощутив смутное беспокойство - но уже иного рода. Ему вдруг показалось, что что-то не так - не так, как всегда, что-то изменилось после того, как он вышел из конюшни. Он осмотрелся, прислушался. Нет, вроде бы ничего необычного. Так что же...

Он внезапно понял и застыл. Потом круто развернулся и посмотрел на тёмный проём входа в стойла, туда, откуда пришёл.

На скамье у входа больше не было конюшенного мальчика. Никого не было. И фонарь исчез. Вот отчего казалось, что ночь вдруг сделалась так темна.

Теон помимо воли ускорил шаг. Казалось странным, что мальчишка сбежал с поста, пока сын его хозяина находился внутри. Это было даже больше чем странно - подозрительно. Теон подумал, что, возможно, стоит зайти сперва на мужскую половину, сказать кому-нибудь из старших слуг, что...

Он не успел довести мысль до конца - как и воплотить её в жизнь.

Над его головой зашумели пихты. Гораздо громче, чем если бы их потревожил слабый ночной ветер. Теон снова обернулся и, никого не увидев, шагнул дальше.

И тут его схватили.

Несмотря на предупреждающие сигналы, это произошло так неожиданно, что он замер, не понимая, что происходит. На него напали с двух сторон, схватили за плечи. Лиц он не видел. Один из нападавших вывернул его руки за спину, задрав их высоко к лопаткам, в локти врезалась верёвка. Теон наконец очнулся и раскрыл рот для крика, но прежде, чем он успел набрать воздуху в грудь, чья-то рука проворно затолкала ему в рот скомканную тряпку. А в следующий миг ему на голову натянули мешок.

Отнюдь не шёлковый.

Теон рванулся, но было уже поздно. Верёвка, стянувшая его руки, обмотала туловище, притягивая мешковину к телу. Он почувствовал, как его поднимают и резко вскидывают. Мир перевернулся, голова у Теона закружилась - кто-то взвалил его на плечо, будто куль с мукой. Потом они быстро зашагали прочь; крепкая рука похитителя обхватила ноги Теона под коленями, не давая выскользнуть. Он почувствовал, когда они перебирались через стену, передавая его беспомощное тело друг другу так, словно он в самом деле был всего лишь мешком с мукой. На его слабые попытки сопротивления никто не обращал никакого внимания. Наконец он услышал хрип коней и топот копыт. Кто-то что-то коротко и отрывисто сказал - сквозь толщу холщовой ткани Теон не расслышал, что именно. Тряпка во рту душила его, пыль, скопившаяся в швах мешка, забивалась в нос и тоже мешала дышать. Его тошнило, кружилась голова - от резких движений и, больше всего, от страха. Он почувствовал, как его бросили поперёк седла, как лошадь пошла в рысь, а потом в галоп. Тут ему наконец удалось вытолкнуть языком кляп, он попытался закричать, но копыта лошади грохотали, заглушая крик, унося Теона прочь от стены дома, где остались его родные, те, кто могли услышать его и спасти...

А впрочем, с чего он взял, что они стали бы его спасать?

Нет, стали бы. Стали бы. Потому что тот, кто похитил его, не был советником Анаксаном. Теон знал это совершенно точно, и не потому, что Анаксан ни за что не был бы с ним так груб, и даже не потому, что это похищение вовсе не походило на ритуальное - скорее на самое что ни на есть всамделишное. Нет, Анаксан должен был похитить его лишь через три дня. Не сегодня. Не сейчас.

На то были причины.

И тот, кто сейчас увозил Теона, ничего о них не знал. Иначе не посмел бы тронуть его.

Скакали долго - его явно увозили за город. Лошадь была лишь одна, во всяком случае, Теону так казалось - он не был уверен, что ощущения не смешались в его сознании настолько, что он потерял чувство реальности. Он не знал, сколько времени прошло, и только изо всех сил старался не потерять сознание. Ему это удалось. Он помнил, как лошадь наконец остановилась, и почувствовал, как его снимают с седла и ставят на землю. Сильная рука - другая, не та, которая схватила его в саду и держала его ноги, он внезапно совершенно чётко понял это - взяла его за плечо и повлекла за собой. Он пошёл, с трудом переступая ногами, спотыкаясь. На пороге, через который его перевели, чуть не упал, но всё та же рука поддержала его. Наконец его придержали, молчаливо велев остановиться. Он услышал скрип ножа, перерезающего верёвки. Отвратительную мешковину наконец стащили с его головы, и Теон заморгал от неожиданно яркого света, непроизвольно подтягивая к груди и потирая онемевшие запястья.

Он находился в маленькой, бедно обставленной комнате, походившей на покои в недорогом постоялом дворе. Освещена она была, как он понял через мгновение, совсем скудно - всего одной масляной лампой, стоявшей полу. Кроме лампы, в комнате была лишь циновка, заменявшая постель. И тёмная фигура рядом с ней.

- Не бойся, - сказал мужской голос.

Теон проморгался наконец, полностью восстановив зрение. И посмотрел на своего похитителя. Он сам не знал, кого ожидал увидеть - но почему-то удивился. Позже понял, почему, а в первый миг лишь впился в его лицо изучающим, пристальным взглядом. Отец наверняка захочет узнать, как выглядит человек, осмелившийся похитить его сына.

Этот человек был моложе всех мужчин, которых Теон видел в доме Клеандра за последние два года - ему наверняка ещё не исполнилось тридцати. Он был высок, крепко сложен, густые чёрные волосы, которых он не укладывал и не завивал, широкой естественной волной спадали вокруг лба и лица. Кожа его была темнее, чем кожа Теона - хотя, может быть, такое ощущение создавало неверное освещение, - а глаза чёрными угольями горели на лице, которое нельзя было назвать красивым из-за слишком крупных, грубоватых черт, но и отталкивающим оно тоже не было. Ещё это лицо удивляло тем, что не было гладко выбрито: на щеках и подбородке виднелась густая синева щетины, который было уже не менее трёх, а то и пяти дней. Эта последняя деталь испугала Теона сильнее всего - сильнее, как ни дико, самого факта, что его схватили, связали и привезли сюда под покровом ночи с совершенно неизвестной целью. Так зарастать своим лицам позволяли лишь варвары - и представители диких горных племён, рассказы о которых Теон слышал от путешественников и купцов. Мужчина, тем не менее, был одет не как дикарь и не как варвар - на нём была чистая, хотя и совершенно простая туника и столь же простые сандалии, оплетающие шнуровкой ногу до колена. На широком кожаном поясе висел короткий меч.

- Не бойся, - повторил мужчина, неверно расценив напряжённый взгляд Теона.

- Я не боюсь, - ответил тот, не отводя глаз. - Я запоминаю твоё лицо.

- Вот как? - улыбка тронула губы мужчины, полоска зубов блеснула среди чёрной щетины. - И зачем же?

- Чтобы описать тебя моему отцу, когда он спросит. Ты совершил ошибку, кто бы ты ни был.

- В самом деле? - его похититель, казалось, не только не смутился, но даже почувствовал неуместное веселье. Теон кивнул, продолжая растирать не на шутку затёкшие руки.

- Моё исчезновение наверняка уже обнаружено. Люди моего отца обыщут каждый дом, заглянут под каждый камень. Меня найдут. И тебя. Может быть, ещё до рассвета.

- До рассвета нас здесь не будет, - сказал мужчина. В его голосе, лице и фигуре не было ни страха, ни угрозы. - Мы уедем далеко отсюда. В горы.

- Ах, в горы, - понимающе кивнул Теон. - Что ж, ты думаешь, видимо, что это очень умно. Но отец надёт меня и в горах, и в пасти самого Посейдона, если понадобится. И не только отец. Советник Анаксан тоже будет искать меня. Ты разом нажил себе двух могущественных врагов, ты, кто бы ты ни был.

- Меня зовут Криспиан, - с улыбкой сказал мужчина. Он слушал Теона, не перебивая и глядя на него как-то странно. Казалось, что этот человек чувствует нарастающее с каждым мгновением удовольствие, будто речи пленника его... нет, не забавляют. Восхищают. Теон попытался не придавать этому значения и спокойно сказал:

- Мне всё равно, как тебя зовут. Ты будешь мёртв ещё до рассвета. Мне жаль тебя.

- Благодарю тебя за великодушие, Теон Критский, - насмешливо отозвался тот, кто назвал себя Криспианом. - Однако думаю, что твои опасения, равно как и твои надежды, совершенно напрасны. Никто не найдёт тебя - ни отец, ни советник Анаксан. А если и найдут, не посмеют отобрать тебя у меня.

- Неужели? - несмотря на своё положение, Теон не сумел сдержать сарказма в голосе. - И кто же им помешает? Ты? И твои головорезы, которые схватили меня в саду моего дома?

- Нет. Боги, - спокойно ответил Криспиан. - И обычай, который отдаёт добычу сильному. Ни один человек не смеет разлучить эраста с его эроменом.

И тут Теону стало по-настоящему страшно. Он пошатнулся, вдруг ощутив, как ослабли ноги. Криспиан не попытался поддержать его - к счастью. Просто стоял и смотрел. Теон наконец восстановил равновесие, хотя голова у него всё ещё кружилась, и хрипло сказал:

- Что за глупость? Советник Анаксан избрал меня своим эроменом. Он должен был забрать меня в свой дом через три дня.

- Что ж, - равнодушно заметил человек по имени Криспиан, - ему следовало быть порасторопнее.

Теон сглотнул. Все рассудительные и разумные мысли, так гладко ложившиеся на язык мгновение назад, разом вылетели из его головы.

- Ты... ты не имеешь никакого права!..

- Почему же нет? Я выбрал тебя. Мои друзья тебя одобрили. И помогли похитить, как велит обычай - и твоего, и моего народа. Я не стал спрашивать позволения твоего отца, потому что заранее знал ответ. Но ни одного закона, ни божьего, ни человеческого, я не нарушил, и повторю это перед любым судом. И любой суд признает мою правоту. Так что смирись со своей участью, Теон Критский. И не гляди на меня таким волком. Это не пристало тому, кто зовётся "возлюбленным".

Он улыбался, говоря последние слова, но Теон не ответил на улыбку - даже презрением и холодом. Всё время, пока его тащили, а потом везли в темноте, он был уверен, что стал жертвой бандитов, алчных до выкупа, или врагов своего отца, коих у Клеандра было предостаточно. Но эраст... эраст, выбравший своего эромена?! И столь дерзко и беззастенчиво похитивший его под покровом ночи?! Немыслимо... нелепо... неприлично, в конце концов. Только что-то в этом насмешливо улыбавшемся человеке говорило Теону, что ему совершенно наплевать на любые приличия. И это возмущало Теона даже больше, чем пугало.

Потом он вдруг вспомнил.

- Постой... я знаю тебя! Я видел тебя у нашего дома! И в городе, когда мы ходили в храм... - он запнулся и, вспомнив всё окончательно, умолк. Криспиан с показным сожалением развёл своими крепкими, могучими руками.

- Да. Ты прав. Я следил за тобой. Я смотрел на тебя всякий раз, когда мог. Увидев один раз в храме Аполлона, уже не мог остановиться. Я видел, что ты входишь в возраст. И знал, что ты должен быть моим.

- Почему? - холодно спросил Теон, которому этот снисходительный тон отчасти вернул самообладание. - С чего ты взял, что достоин быть эрастом сына критского советника?

- А ты, - сказал Криспиан без улыбки, - ты, щенок, едва оторвавшийся от мамкиной груди, с чего взял, что достоин решать, кто сделает тебя мужчиной?

Теон ощутил, что краснеет. Этот наглец, этот дикарь, да чего там - этот, без сомнения, безродный простолюдин не имел никакого права говорить с ним так, обращаться с ним так. И в то же время - имел. Потому что он был прав: Теон - всего лишь мальчик, тогда как Криспиан - мужчина. Старший. Эраст.

Эромен должен подчиняться эрасту, лишь тогда он достойно пройдёт инициацию.

Но было ещё кое-что - кое-что, чего человек по имени Криспиан, без сомнения, не знал, и это давало Теону последнюю надежду на то, чтобы вырваться из рук безумца.

- Ты говоришь, что не боишься суда, - собрав в кулак остатки воли и деланной невозмутимости, сказал Теон. - Значит, закон для тебя имеет вес?

- Разумеется, - без колебаний кивнул тот. - Я чту закон и обычай, и никогда не пойду против права.

- В таком случае знай, что ты, вольно или невольно, нарушил закон.

Криспиан сощурился. Теону внезапно стало холодно от этого прищура. Он вспомнил, как этот человек вёз его, связанного, на седле своего коня, и с трудом сдержался, чтобы не поёжиться.

- Что ты имеешь в виду, мальчик?

- По закону, мужчина имеет право похитить своего эромена лишь по достижении им совершеннолетия, то есть возраста пятнадцати лет. Иначе это растление, совращение ребёнка, что карается усекновением мужского естества и...

- Я знаю, чем это карается, - резко перебил Криспиан. - Что ты пудришь мне мозги, парень? Тебе уже есть пятнадцать. Исполнилось сегодня. Вернее, вчера - полночь уже минула.

- Да, - кивнул Теон, ощутив неясное, но сладкое предвкушение того, что скажет сейчас. - Но, когда ты похитил меня, полночь ещё не миновала, верно? Было, если я не ошибаюсь, часа два или даже три до полуночи? Конюшенный, которого убрали или подкупили твои люди, наверняка подтвердит это - под пытками, если понадобится.

- Довольно! К чему ты клонишь?

- Я родился за четверть часа до полуночи. Когда ты похищал меня, мне ещё не исполнилось пятнадцати лет.

Человек по имени Криспиан выругался. С яростью, гневом и отчаянием, которые должны были доставить Теону немало удовольствия. Но не доставили.

Напротив, он вдруг ощутил лёгкую грусть и даже жалость к этому человеку. И впрямь, он ведь думал, что так хорошо всё рассчитал, с таким блеском исполнил задуманное. И теперь всё пошло прахом. Эта мысль толкнула Теона на проявление великодушия.

- Но ещё не поздно всё исправить... Криспиан. Отвези меня обратно в город и оставь. Я дойду домой сам, скажу, что сбежал и бродил по округе, хотел побыть в одиночестве. Меня накажут, конечно, но не слишком строго. Ведь через три дня за мной приедет мой эраст. А ты исчезнешь, и мой отец никогда не услышит от меня твоего имени.

Криспиан какое-то время молчал. Потом опять выругался - и на сей раз в его голосе Теон уловил тень восхищения. И, к своему совершенному неудовольствию, увидел, что его похититель снова улыбается.

- До чего стройный софизм ты выстроил. Ты чертовски умный мальчишка, - сказал он. - Не только красив, как Аполлон, но и восхитительно башковит. Я знал, что не ошибся в тебе. Ну, и как я могу отказаться от такого подарка богов? Нет, - сказал он, прервав возразившего было Теона. - Нет, я не верну тебя отцу. Не сейчас, во всяком случае. Я действительно не знал, что мать промучилась с тобой в родах до самой ночи. Но и не мог знать. Я не стану оправдываться на суде, если до этого дойдёт, положусь на благоразумие судей. Я полагал, что действую по закону. И, по справедливости, не нарушил его. Ведь я не тронул тебя, пока тебе было четырнадцать, верно?

- Ты схватил меня, - вспыхнул Теон. - Связал, заткнул рот и...

- И сделаю то же самое снова, если не перестанешь спорить, - с улыбкой сказал Криспиан. В его голосе и лице не было злости, он снова чувствовал себя уверенно. Теон прекрасно понимал, что он имеет в виду. Действительно, он не тронул Теона - пока. Не снял с него одежду и не прикоснулся к нему так, как может прикасаться к мальчику только его эраст. Не начал путь инициации. Но, если дойдёт до суда, Теон вполне может сказать, что он всё это сделал. Что, выкрав его из родительского дома, утащил за угол и взял прямо там, у холодной стены, до того, как наступила полночь. Он мог бы сказать так, или пригрозить Криспиану, что скажет. Но почему-то он смолчал. Не потому даже, что знал - это не поможет... но потому, что было бы в такой угрозе, в такой лжи что-то низкое, гнусное, что-то, чем он не мог и не хотел себя замарать. Это была бы унизительная ложь, пусть даже она могла бы и спасти Теона... впрочем, от чего спасти? Лишь отсрочить неизбежное ещё на три дня? И ради этого он собирался обречь на страшную казнь человека, который, хоть и захватил его силой, действительно верил, что поступает по закону? Положа руку на сердце, Теон должен был признать, что по закону он не заслужил такой участи.

Он подумал о советнике Анаксане. О его добром лице, мягких руках, которых так хорошо и охотно слушались лошади. Из его груди вырвался вздох, которому он не мог подобрать описания.

- Не делай этого, - шепотом попросил он вдруг, сам от себя такого не ожидая. - Отпусти меня. Пожалуйста.

Лицо Криспиана дрогнуло - впервые с начала их странного разговора, и всего на один миг. Потом он покачал головой. Не очень уверенно, но непреклонно.

- Мы должны отправиться в путь тотчас же, - сказал он, ничего не ответив на мольбу Теона. - Ты прав, твой отец и... советник Анаксан непременно пошлют погоню. А мне не хотелось бы тратить время на лишние объяснения. Ты умеешь ездить верхом?

- Конечно, - оскорбился Теон.

Криспиан улыбнулся. И сказал:

- Это очень хорошо.

Приземистый и толстозадый мерин, на которого Криспиан усадил Теона, ничем не напоминал Костерка. Себе же Криспиан взял коня получше, хотя и не самых чистых кровей, но стройного и резвого. Теон сразу понял, что именно на этом коне Криспиан привёз его сюда. Он возмутился было, заявил, что такая кляча, как этот мерин, унижает его достоинство, но Криспиан лишь усмехнулся.

- Полезай в седло, - сказал он. - Коняка, может, и не ахти, но вполне сойдёт для сопливого мальчишки. К тому же мне не хочется, чтобы ты дал лошадке шенкелей, а она рванула по полям да лугам. Гоняйся потом за тобой... А этот - не рванёт, даже и не проверяй

Теон насупился. Именно это он вообще-то и собирался сделать, небезосновательно рассчитывая сбежать по дороге. Но теперь из этого вряд ли что-то выйдет...

Последние иллюзии рассеялись, когда Криспиан достал моток верёвки. Игнорируя сопротивление Теона, накрепко связал ему запястья и прикрепил их к луке седла. Потом вложил в его пальцы поводья и велел держаться крепко, а сверху накинул плащ, так, чтобы спрятать кисти рук пленника.

- На твоём месте я бы старался следить, чтобы плащ не сполз ненароком, особенно в людных местах, - сказал Криспиан, и в его голосе зазвенела наконец угроза, тем более явная и пугающая, что прежде он не угрожал. Теон промолчал, только слегка кривясь - веревки больно врезались в тело. Он понимал, что, даже если он закричит и попросит помощи в людном месте, Криспиан быстро объяснит людям, что к чему. Кто-то из них, возможно, и заподозрит неладное, но может, и нет, и тогда... Теон не знал, что Криспиан сделает тогда. Обычно эрасту полагалось быть с эроменом любезным, не обижать его и не давать повода к жалобам - иначе после прохождения обряда инициации с него могли сурово спросить за это. Однако такие эрасты не похищали своих эроменов с подобной грубостью, и не увозили их из города связанными. Эраст Анаксан не ударил бы Теона, но эраст Криспиан наверняка был на это способен. И, может быть, не только на это. Теон был в полной его власти, которую теперь даже боги не могли оспорить. И с этим приходилось считаться.

Они выехали из постоялого двора, через задний вход которого Криспиан провёл Теона час назад. И припустили по дороге, уводившей на юг, к горам. Ехали медленно, потому что мерин Теона был просто не в состоянии развить приличную скорость. Однако и даже с такой скоростью к рассвету они были уже на приличном расстоянии от Кносса.

Ближе к полудню на горизонте показались горы. Криспиан подгонял своего коня и клячу Теона, явно не собираясь делать привалов и передышек. К ночи они достигли подножия гор и поехали вдоль хребта, по узкой дороге, петлявшей между скалами и разбросанными в долине деревушками.

- Остановись, - попросил Теон наконец, и это было первое слово, сказанное им за целый день. - Не видно же ничего. И я устал...

- Потерпи, - отрешённо отозвался Криспиан. Казалось, мысли его витают далеко. Теон замолчал.

Наконец вдали показались огни, редкие и блеклые. Ещё через час они въехали в деревню, где, несмотря на позднее время, многие не спали. Странные люди, грязные, нечёсанные, высыпали на улицу из хилых хибар при их появлении. Теон смотрел на них во всех глаза - он никогда не выезжал за пределы Кносса и не думал, что столь дико выглядящие люди могут существовать так близко от полиса, всего в одном дне пути. Он так засмотрелся на них, что не заметил, как плащ, наброшенный Криспианом на его руки, сполз на землю. Криспиан тут же спешился и подобрал его, бровью не поведя - а взгляды, обращённые на Теона, ничуть не изменились, в них всё так же мешалось любопытство и безразличие к его судьбе. Похоже, всадник со связанными руками был для них не в диковинку. И то правда, вдруг подумал Теон - если есть такие, как этот Криспиан, которые как ни в чём ни бывало похищают мальчиков и насильно делают их эроменами, то наверняка они увозят их в глухие места вроде этих. Такую картину тут, должно быть, видят регулярно. Как знать, может, и у Криспиана я далеко не первый эромен.

Криспиан тем временем заговорил с мужчиной, который подошел к ним. Они говорили на странном наречии, где греческие слова мешались с дорийскими и ещё каким-то, совершенно Теону незнакомыми. Он понимала отдельные фразы, но совершенно не мог уловить сути беседы - однако понял, скорее по лицам и жестам, что им дают ночлег. Криспиана, кажется, и вправду знали здесь. Он наконец развязал Теону руки и позволил ему спешиться. Они прошли в хлипкую глиняную хибару, провонявшую мочой и тухлой рыбой, где на полу копошились несколько дурно пахнущих грязных тел. Теон сморщился, но Криспиан будто не заметил этого.

- Переночуем здесь, - сказал он. - Я лягу ближе к нашим... хозяевам, ты ложись у дверей, там запах полегче. Но не пытайся сбежать. Этот народ знает ваши обычаи и разделяет их. Я объяснил им, кто ты, и сказал, что ты упрям. Они считают упрямство недостойной чертой для мужчины. И если увидят, что ты пытаешься улизнуть, свяжут как барана и притащат обратно. И будет редкой удачей, если по дороге они не отрежут тебе уши. Ты понял?

Теон понял. Он кивнул, надеясь, что мрак скроет его бледность. Они улеглись, и он очень скоро уснул, несмотря на страх и отчаяние. Он слишком сильно устал, чтобы убиваться сегодня по поводу незавидности своей судьбы - это важное дело вполне можно было отложить на завтрашний день.

Утром, едва рассвело, Криспиан растолкал его. Теон открыл глаза и немедленно ужаснулся царящей вокруг вони и грязи. Он не мог взять в толк, как умудрился заснуть в таких условиях.

- Вставай, вставай, сын советника, - поторапливал его Криспиан. - Знаю, ты привык спать до полудня, но не в этот раз.

Теон ничего не сказал, хотя это была сущая клевета - он всегда вставал с рассветом. Не сказал он также и того, что ужасно хочет есть - он всё ещё старался держаться с холодностью и достоинством, сам не очень понимая, что это ему даст. Но так было проще - его холодность и достоинство, как ему казалось, защищали его.... и он надеялся, что защитят и впредь.

Криспиан усадил его в седло всё той же калечной клячи, но, к великому облегчению Теона, на сей раз не стал связывать. Видимо, в этом больше не было никакого смысла. Они проехали через деревеньку, мимо копошащихся в грязи детей и старух, толокших в глиняных ступках непонятное месиво. Терявшаяся меж обломков скал и пучков скудной травы тропинка уводила в горы. Они проехали ещё немного, потом Криспиан остановился и указал Теону назад. Тот обернулся и увидел очертания глиняных домиков, которые они проехали, и скалы вокруг них.

- Здесь только одно дорога с гор, - сказал Криспиан. - И идёт она через эту деревню. Помни, что я сказал тебе вчера. Про уши. Помнишь?

- Помню, - буркнул Теон. Криспиан посмотрел на него и вдруг, широко улыбнувшись, взъерошил ему волосы. Теон сердито сбросил его руку, от чего ухмылка Криспиана лишь стала шире.

- Уже недалеко, - сообщил он, но Теон не ощутил облегчения.

И уж подавно не ощутил его, оказавшись в месте, где ему предстояло стать мужчиной.

- Эт-т-то что?.. - выдавил он, остановив клячу там, где заканчивалась тропа.

- Дом, - беспечно отозвался Криспиан, спешиваясь. - Не столь просторный и удобный, конечно, как дом советника Клеандра, но чем богаты... Алианра! Э-гей! - резко выкрикнул он, добавив несколько слов на незнакомом Теону наречии, которым пользовали жители нижней деревни.

Из глинобитной хибары, лишь немногим более просторной и высокой, чем та, в которой они провели прошлую ночь, выползла старуха, на вид столь древняя, что, казалось, она должна была видеть Афину, выходящую из головы Зевса. Старуха опиралась на клюку и шамкала беззубым ртом, и Теон так и не понял, то ли она так пыталась что-то сказать, то ли просто жевала собственные дёсны, как иногда делают впавшие в слабоумие старики. Взгляд её затерявшихся в глубинах морщин глазок остановился на Теоне, и она снова зашамкала - Теону показалось, что одобрительно. Криспиан что-то ответил ей: он почти кричал - старуха, видать, была глуховата. Она закивала в ответ и снова зашамкала. Криспиан расхохотался. Теон вздрогнул.

- Что она сказала?

- Она говорит, что стоило ей тут торчать, приглядывая за моим хозяйством, чтобы увидеть такую красоту. И я с ней согласен. Она говорит, что у тебя вместо волос солнце. И ещё говорит, что ты разобьёшь мне сердце, и советует немедленно тебя придушить от греха подальше.

Теон слушал, чувствуя, что его уши пылают от стыда и возмущения.

- Глупая баба! - выпалил он наконец, не придумав ничего умнее. Криспиан снова рассмеялся.

- Нет, парень, она хоть и баба, но мудростью поспорит с богами. Я уже чувствую, как её пророчество сбывается.

- А?..

- Ты разобьёшь мне сердце, если и дальше будет, как пень, торчать на этой кляче и пялиться. Слезай и помоги мне.

Покраснев теперь, кажется, до кончика носа, Теон поспешно спрыгнул с мерина. Бабка прошла мимо него, топоча деревянными подошвами сандалий и стуча клюкой, снова прошамкала, Криспиан беспечно отозвался. Теон больше не стал спрашивать, о чём они говорят.

"Хозяйство" Криспиана состояло, помимо средней паршивости жеребца и колченогого мерина, из двух довольно тощих коров, одна из которых собиралась отелиться, дюжины овец, а также небольшого огорода, где росли в основном фасоль и репа, и самой хибары, в которую Теон остерегался заглядывать, боясь не совладать с собой и сказать или сделать что-нибудь, что окончательно ухудшит без того ужасное положение.

- Неужели ты тут живёшь? - с недоверием спросил он, оглядывая коровник, готовый, казалось, вот-вот завалиться прямо на головы своим обитательницам.

- Не я, мать тут живёт. Я лишь приезжаю, когда могу, помогаю ей.

- Мать? - Теон, не веря своим ушам, обернулся туда, куда уковыляла жуткая старуха. - Это - твоя мать?!

- Не у всех матери ходят в муслине и пахнут амброй, так уж сталось, - сухо сказал Криспиан. - Но и не это делает женщину хорошей матерью. Я доволен той, которая досталась мне.

Теон снова ощутил, что краснеет. Боги, так глупо он не чувствовал себя с тех пор, как отец впервые стал допускать его на пиры! Потом он подумал о своей матери, которая сейчас наверняка лежит в одном из своих пресловутых обмороков, а рабыни обмахивают её надушенными платками, пока отец рыщет по округе в поисках сына... Почему-то Теон не ощутил к ней жалости. И сказал, очень тихо:

- Прости меня. Я не должен был так говорить.

Криспиан, рассёдлывавший коня, остановился и внимательно посмотрел на него.

- Пустое, - сказал он наконец. - Не стой столбом, расседлай свою коняку. Она чуть не надорвалась, бедняга, не привыкла таскать на себе всадников. Обычно-то я её в телегу запрягаю.

Теон в нерешительности оглянулся. Нет, конечно, он умел седлать коней и прочее, но... ему почти никогда не позволяли делать это. Это считалось работой, а работа - дело не детей, а мужчин, если они того захотят, а в основном - слуг и рабов... он вздрогнул от этой мысли, новой для него, хотя в его положении - очевидной и немаловажной.

В давние времена, он знал, на время инициации эромен становился рабом в доме своего эраста. И не только рабом для плотских утех - это, по сути, сохранилось и поныне, - но и просто тем, кто выполнял самую чёрную и грязную работу. Унижение, через которое проходил при этом эромен, считалось необходимой частью посвящения во взрослую жизнь, ибо мужчина должен любые тяготы сносить без жалоб и стенаний. Так делали раньше - так, должно быть, делали и теперь в дальних и диких местах... вроде этого. В Кноссе, в доме советника Анаксана, Теон был бы не рабом, а гостем, его никто не заставлял бы собственноручно седлать лошадей... не позволил бы, даже если бы он захотел.

Кем он был в доме крестьянина Криспиана, Теон пока что не знал.

- Расседлать? - неуверенно повторил он.

- Да, - резко ответил Криспиан. - Ты не умеешь этого делать?

- Умею.

- Так чего ждёшь?

Теон поколебался ещё мгновение, потом принялся за дело. Он действовал не очень уверенно и довольно неловко. Криспиан поглядывал на него, но не бранил и не подгонял. Когда Теон справился, Криспиан указал ему на открытое стойло рядом с коровником.

- Отведи скотину туда, вычисти, накорми и напои. Кстати, его зовут Пегас. Будь с ним поласковее, вам придётся подружиться, хочешь - не хочешь.

Теон фыркнул. Пегас! Ну и имечко - для такой-то уродищи... Стоп, он сказал - подружиться? Не значит ли это, что...

- ...ты хочешь, чтобы я всё время его... вычищал и...

- И кормил, - кивнул Криспиан. - И выпасал. И выгребал навоз. Видишь, тут скотинка ещё кое-какая есть, мне не справиться одному. Для меня и так тайна, как мать справляется, когда меня нет.

- А она... она...

- Она уйдёт, - просто сказал Криспиан. - Я всё объяснил ей. Ещё давно, когда решил, что возьму тебя к себе.

Теон сглотнул. Он должен был чувствовать облегчение, но не чувствовал. Криспиан снял седло со спины коня и, повернувшись к Теону, посмотрел на него в упор.

- Я не знаю, как принято в полисе, у советников, Теон. Но здесь, у нас, инициация мужчины - таинство, на которое не смеет посягнуть глаз женщины, сколь бы стара и мура они ни была. И глаз иного мужчины, кроме тех, кто причастен к таинству - нас двоих. Мы будем только вдвоём здесь. И то, что случится, останется лишь между нами. Если только ты не сочтёшь нужным рассказать об этом на финальном пиру, когда будешь открыто признан мужчиной.

Теон быстро помотал головой. По окончании трёхмесячного обучения эраст дарит эромену оружие, кубок - и быка, которого эромен немедленно приносит в жертву во славу Зевса, а затем разделывает и угощает всех - своего отца и других мужчин своего дома, своего эраста и его друзей, участвовавших в похищении эромена. Провозглашаются здравницы, и эромен рассказывает собравшимся, доволен ли эрастом и тем, чему научился от него, доволен ли обращением. Редко, но случалось, что эромен жаловался на побои, обиды или невнимание, и это хотя и не наказывалось по закону, но тяжким позором ложилось на имя эраста, и ни один отец более никогда не доверил бы ему своего сына. Так было снаружи, в цивилизованном мире, в большом городе, которому Теон принадлежал ещё вчера. Но здесь, сегодня всё было иначе. Он не знал, подарит ли Криспиан ему быка, когда всё закончится, но если и так - сильно сомневался, что у него, Теона, найдётся для своего эраста доброе слово. И ещё больше сомневался, то Криспиан прибудет на пир, чтобы его выслушивать.

Но вслух он ничего не сказал. Вместо этого отправился в загон и принялся вычищать колченогого мерина. Скребя его заскорузлые бока, он думал о своём Костерке, о рыжей конской гриве, такой же рыжей, как его собственные волосы, реющей на ветру.

Первый день Теона в доме его эраста был тяжёлым и долгим. В нём был лишь один светлый момент - когда Криспиан позвал Теона обедать. Трапеза, состоявшая из наскоро подогретых бобов на овечьем сале, оказалась в тот день единственной, но Теон был так голоден, что набил себе живот до отказа, хотя дома наверняка даже не взглянул бы в сторону подобной еды. Но он и вправду проголодался, устал, к тому же всё ещё был напуган и в отчаянии, а когда он боялся, ему всегда хотелось есть. Потому он глотал ложку за ложкой, не чувствуя вкуса - к счастью, потому что, когда способность ощущать его вернулась, Теон понял, что ест ужасную гадость. Бобы, кажется, немного подгнили, а сало прогоркло. Он отложил ложку. Посмотрел по сторонам, ища, о что бы отереть руки, не нашёл ничего и беспомощно посмотрел на Криспиана, невозмутимо уплетавшего ужасную стряпню своей ужасной матери за обе щеки.

- Что? Благородный господин изволит искать салфеток? - ехидно осведомился тот. - Забыл прихватить из города, уж прости.

Теон тяжело вздохнул и вытер руки о свою тунику - ту самую праздничную тунику, в которой он был на пиру в честь своего совершеннолетия. Сейчас в ней трудно было узнать торжественные одежды благородного эфеба - туника вымазалась в дорожной грязи, пыли и навозе, взмокла от конского пота и пота Теона. А теперь к прочему присоединились ещё и липкие пятна прогорклого жира. Теон внезапно ощутил себя таким грязным, каким не был никогда в жизни. И впервые с того мгновения, когда на голову ему натянули пыльный мешок, почувствовал, что сейчас заплачет. Он ужасно, ужасно хотел заплакать, страшно хотел - и в то же время не мог. Не мог, пока напротив сидел Криспиан.

Тот, казалось, ничего не заметил, спокойно доел, сгрёб недоеденные Теоном остатки в глиняную миску и поставил у стены. Потом сказал:

- Ну, побудь пока тут, я схожу погляжу на огород.

И ушёл, а Теон остался сидеть, сцепив руки в замок. Но заплакать так и не сумел, даже оставшись один. Просто сидел, глядя в прозрачное горное небо над темневшими вверху острыми очертаниями пиков и слушая ветер, шелестевший меж камней, да тоскливое мычание неподоенной коровы. Он старался не думать. Вообще ни о чём. Ни об отце и его гневе, ни о матери и её слезах, ни о советнике Анаксане с его оскорблённой честью, ни о собственной будущности с её туманностью и неопределенностью.

Ни о грядущей ночи, неумолимо наползавшей из-за гор.

Но ночь пришла, неумолимая, как рок. Теон знал, что будет ночью. Хотя не знал ещё, как поступит, когда крепкие большие руки Криспиана привлекут его к себе. Сопротивляться, кричать? Какой смысл? Этот человек намного сильнее и одолеет его без труда. Эрасты не насилуют эроменов, но лишь потому, что эромены отдаются им сами... и это, Теон знал, всегда происходит в первую ночь, проведённую эроменом под крышей эраста. Это первое событие в долгой череде деяний, сотворяющих из мальчика мужчину. Прежде чем стать мужчиной, мальчик должен множество раз ублажить другого, старшего, тем самым подтвердив, что согласен полностью покориться ему и внимать его поучениям. Деяние, необходимое и неизбежное, как любой другой обряд, как сама инициация. Теон знал об этом.

И именно поэтому так боялся этого, так боялся третьего дня после своего совершеннолетия, дня, когда он войдёт под крышу дома советника Анаксана. Вернее, ночи, которую он проведёт под этой крышей.

Он давно сказал себе, что так должно быть и так будет, и запретил себе думать об остальном. Но принять это от другого человека, более того - от безродного нищего он не мог так же просто и легко - прежде всего потому, что готовил себя к совсем иному. А к этому - к этому он не был готов совершенно. И поэтому не исключал, что действительно начнёт сопротивляться... а потом.... при мысли, что будет потом, Теон крепко зажмурился. И снова подумал, как хорошо было бы заплакать, и снова не смог.

Ночь пришла.

Дом Криспиана внутри был немного менее ужасен, чем снаружи. Там была всего одна, но просторная комната с небольшим окошком, на удивление чистая и даже неплохо пахнущая - если не считать запаха тлена, который всегда оставляют после себя старики. Но за день он почти выветрился, вытянутый свежим горным воздухом. Внутри лежало две циновки, на полу между ними - длинная доска, заменяющая стол, в одном углу громоздились глиняные горшки и амфоры с какой-то утварью, в другом была свалена одежда. Очень бедно и неуютно, но хоть чисто, и места было много - для двоих. В деревеньке внизу в почти точно такой же хибарке ютились шесть или семь человек.

- Ложись там, - сказал Криспиан, указывая Теону на лежанку у дальней стены, в стороне от окна. - Там теплее.

Теон подошёл, сел, потом лёг. Тело его плохо слушалось. Он изо всех сил гнал от себя мысли о том, что сейчас произойдёт, и усилием воли вызывал в памяти мягкое, доброе лицо советника Анаксана, его тёплые, ласковые глаза. Может, с тоской подумал Теон, если я стану представлять себе его лицо, я смогу...

- Ты не будешь раздеваться?

Теон задрожал.

Непослушными руками он стащил через голову грязную тунику. Расшнуровал и снял сандалии. Поколебавшись, аккуратно поставил их у изголовья, подальше от вороха сваленного в углу тряпья.

Огонёк масляной лампы, стоящей на доске у самого пола, трепетал, едва рассеивая кромешный мрак.

Криспиан выпрямился и стянул тунику через голову. Теон успел увидеть бугрящиеся мускулы, узлы сухожилий, перекатывающиеся под матово поблескивавшей кожей. Закрыл глаза.

Услышал шорох. Потом всё стихло. Теон распахнул глаза и ничего не увидел. Совсем ничего. Вокруг царил непроглядный мрак, и стояла тишина, только слышно было, как толкутся и блеют овцы в загоне.

Слава богам, подумал Теон, он хотя бы погасил свет.

Застыв, окоченев, Теон лежал, глядя в этот мрак, и ждал. Ждал ещё одного шороха, шагов, прикосновения. Долго, очень долго ждал, пытаясь вызвать в памяти образ советника Анаксана.

Потом вдруг услышал звук. Протяжный, мерный. Всё стихло. Потом звук повторился.

Теон не сразу понял, что это звук дыхания спящего человека.

Криспиан спал.

Тихо-тихо, едва дыша, Теон повернулся на бок и свернулся калачиком. Вздохнул, потом ещё раз. И тогда смог наконец заплакать.

Наплакавшись вдоволь, он уснул.

Проснувшись следующим утром, он долго моргал, глядя в низкий глиняный потолок, покрытый разводами плесени и трещин, и пытался понять, где находится и что происходит. Потом вспомнил и с трудом сел в постели. В последние два дня он работал и двигался больше, чем за всю свою жизнь, и у него немилосердно ломило всё тело.

Теон осмотрелся, щурясь от проникавшего сквозь окно солнечного света. Он был один. Рядом, аккуратно сложенная, лежала его туника. Выстиранная, хотя ещё и влажная, пахнущая свежестью.

Теон взял её и какое-то время держал в руках, машинально сминая прохладную ткань. Потом натянул её. Надел и зашнуровал сандалии - тоже чистые. И, поколебавшись, вышел из хижины. Ну, в самом деле, не мог же он забиться в угол и сидеть так, пока Криспиан не явится и не вытащит его оттуда. Хотя именно это больше всего хотелось сделать.

Тем не менее ноги сами понесли его к выходу - туда, откуда тянуло ароматным дымком, источаемым жареным мясом.

- Проснулся? - весело спросил Криспиан. Он сидел на корточках перед потрескивавшим костром, крутя насажанную на вертел тушку какого-то мелкого зверя, по-видимому, зайца. - Так и знал, что на запах выползешь. Иди-ка, уже готово.

Из одежды на нём была лишь набедренная повязка. Первые лучи поднимавшегося из-за горных хребтов солнца переливались на его загорелой коже. Теон невольно отвёл взгляд. Подошёл, в нерешительности остановился, потом тоже присел на корточки.

- Спасибо, что выстирал мою одежду, - после долгого молчания сказал он и тут же неловко умолк, почувствовав, что ляпнул глупость.

Криспиан ответил ему коротким взглядом из-под густых бровей.

- Это было в первый и в последний раз, - равнодушно сказал он. - Ручей ниже по тропе, за поворотом. Впредь будешь стирать свои пожитки сам. Да и помыться тебе не мешает.

Этот нищий, заросший бородой дикарь сидел перед ним и смел так нагло и невозмутимо выговаривать ему, сыну советника, обзывая грязнулей! Теон чувствовал, что его щёки пылают. И в то же время знал, что Криспиан прав. Сам-то он был чистым, и его чёрные волосы, заметил Теон, влажно поблескивают в солнечных лучах... и от него хорошо пахнет. Росой, травой, им самим. У Теона вдруг закружилась голова. Он резко поднялся на ноги.

- Ты куда? Завтрак остынет.

- Я... сейчас, - резко ответил Теон и бросился прочь, туда, где вчера услышал шум ручья, когда они поднимались по тропе.

Вода и впрямь была близко. Теон сорвал через голову тунику, бросил её в траву. После мимолётного колебания от набедренной повязки тоже избавился и, не разуваясь, нырнул в ручей. Быстрая вода ожгла его бёдра и плечи ледяным прикосновением. Он начал двигаться, наклоняясь и разгибаясь, и вскоре согрелся, и не вышел из воды, пока она не смыла с него всю грязь, всю усталость и весь страх прошедших двух дней. И впервые за эти дни он почувствовал себя почти хорошо - до того хорошо, что замер и закрыл глаза, позволяя течению с силой омывать его бёдра.

Он стоял так, пока не почувствовал на себе взгляд. Обернулся.

Криспиан стоял в нескольких шагах от берега, выпрямившись в полный рост, уперев кулаки в бока. Мускулы перекатывались под его обнажённой кожей. Когда они встретились взглядами, кадык Криспиана дёрнулся. Теон смотрел на него, стоя лицом к нему, совершенно голый, не считая сандалий на ногах. И не мог шевельнуться.

- Завтрак остынет, - напомнил Криспиан, как ни в чём ни бывало, и. пошёл прочь.

"Он просто хотел удостовериться, что я не сбежал", - думал Теон, дрожащими руками натягивая тунику, но эта мысль отчего-то казалась раздражающе глупой. Ведь Криспиан ясно знал, видел, куда он пошёл. Знал, что он разденется и... прокрался следом...

Глупости. Зачем ему подглядывать? Если он хочет посмотреть на меня голого, ему достаточно сорвать с меня одежду. На самом деле, очень странно, что он до сих пор этого не сделал. Может быть, именно это он сделает прямо сейчас, как только я подойду к нему, думал Теон, медленно бредя по каменистой тропинке вверх, к дому своего эраста... который так стремился заполучить его, и тем не менее всё ещё не сделал своим эроменом.

Криспиан сидел у костра, скрестив ноги, и точил меч.

- Ешь, - сказал он, кивнул Теону на остатки жареной тушки.

Теон стал есть. Заяц был много вкуснее фасоли с салом, но фасоль он вчера глотал, как амброзию, а жареное мясо сейчас не лезло в горло. Теон то и дело тянулся к ковшу с водой, смачивая пересохшую гортань. Криспиан точил меч, не поднимая головы, лезвие визжало и скрипело, гуляя по точилу. Наконец Теон сдался и отложил недоеденный завтрак.

- Наелся? - изогнул бровь Криспиан. Теон деревянно кивнул. - Что ж, отлично. Встань-ка. Хочу посмотреть, на что ты способен.

Остаток первой половины дня прошёл в боевой тренировке. Криспиан вручил Теону палку, сам вооружился такой же, и загонял его до полной потери сил. Теон старался показать себя с самой лучшей стороны - просто унизительно было для него, сына советника, драться хуже какого-то дикаря, крестьянина, однако частенько он пропускал удары, оставившие множество синяков на его теле, а сам не смог достать Криспиана не разу. Это злило его, и в то же время он очень быстро преисполнился удивленного уважения к ловкости и мастерству этого человека. Не похоже, чтобы он был всего лишь крестьянином. Впрочем, не только его военное мастерство наводило на эту мысль...

После полудня Криспиан наконец решил, что пока довольно, и, одобрительно кивнув, отпустил Теона. Тот свалился на землю в изнеможении, а Криспиан, как ни в чём ни бывало, отправился кормить скот. Пока он возился с овцами и коровами, Теон размышлял, что бы всё это значило. Криспиан заявил, что хочет быть его эрастом, но вёл себя совсем не как эраст...

Через час Криспиан вернулся и снова бросил ему палку. Пришлось вновь встать в стойку.

- Хорошо, - сказал Криспиан, когда солнце коснулось самого высокого пика горы. - Ты в самом деле не так уж плох. Воистину, Афина и Аполлон были не единственными, кто возложил длани на голову твоей матери, когда она понесла от твоего отца. Арес, похоже, тоже был где-то поблизости.

- Ты говоришь не как крестьянин, - не выдержал Теон - он был слишком измучен, чтобы притворяться и сдерживаться дальше. - Кто ты, забери тебя Аид, такой?

Криспиан рассмеялся. И сказал:

- Поешь, парень, и ложись спать. Но перед тем вымойся. Ты хорошо попотел сегодня.

И Теон вымылся, и поел, и завалился спать. Прежде, чем коснулся головой циновки, ощутил тревогу - вновь пришла ночь, и если не вчера, то сегодня он непременно услышит рядом движение и ощутит прикосновение в ночи... но он уснул, не успев довести мысль до конца.

А потом настало следующее утро.

И снова ночь. И снова утро.

Криспиан был воином. Опытным и сильным воином, знающим, умелым. Окончив испытывать Теона, он показал ему кое-что, чего Теон прежде не знал - некоторые приёмы боя на мечах, которым его никогда не обучали, потому что не готовили из него воина. Он и так владел оружием лучше, чем большинство мальчиков его возраста. Он всё делал лучше, чем большинство из них, знал это, но не кичился. Он всю жизнь был лучшим по праву рождения, и знал, что это накладывает на него обязанность перед богами и своим родом. Криспиан не хвалил его, но, похоже, не был недоволен. Иногда он отлучался - подоить коров, или выпасти коней, или выполоть сорняки на огороде - и на это время велел Теону отжиматься, или бегать, или ещё как-то занимал его тело, а заняв тело, занимал и разум. Теон боялся, что его выгонят пасти овец, но Криспиан не делал этого - во всяком случае, пока, - однако чистить коней и выгребать навоз из-под скота всё равно приходилось. Криспиан поручал ему лишь физическую, пусть и довольно тяжёлую работу. То, что требовало умений, которых у него не было, от Теона не требовалось. И это было хоть каким-то утешением.

Наступила ночь. И снова день.

Теон ничего не понимал.

Он не чувствовал облегчения - скорее, всё усиливающееся недоумение. Походило на то, что Криспиан вовсе не собирается овладевать им. Но инициация без этого невозможна - в чём тогда смысл пребывания Теона здесь? К тому же Теон ведь видел, какие взгляды кидал на него этот человек - и в Кноссе, в храме, и здесь, когда увидел его голым у ручья... И всё же ночь шла за ночью, а Теон засыпал и просыпался нетронутый, и тренировался, и работал, зарабатывая себе еду, и считал дни, и по-прежнему ничего не понимал.

Он должен был молчать, знал, что должен - но не мог. Не было сил больше ждать, недоумевать и бояться.

- Криспиан...

- Что?

- Почему ты... ты не хочешь меня?

Был ясный день, Криспиан сидел, опершись спиной о нагретую солнцем стену хибары, и лениво стругал ножом ветку, превращая её в подобие свирели. Время было после полудня, они отдыхали. Теон сидел в стороне, всё ещё взмокший после утренней тренировки, но уже отдышавшийся и снедаемый нетерпением, любопытством и чем-то похожим на обиду. Глупо, очень глупо, но... что ещё он должен был думать?

- Почему ты не хочешь меня?

Криспиан поднял голову. Его лицо, так и не познавшее бритвы за последние дни, ещё сильнее заросло густой чёрной щетиной. Наверняка очень колючей, ни с того ни с сего подумал Теон и вздрогнул от этой мысли.

Губы Криспиана сложились в улыбку в чаще бороды. Тёмные, ровно и красиво очерченные губы. Не полные и не тонкие. Безупречные, вдруг понял Теон.

- Не хочу тебя? С чего ты взял это, мальчик?

О, боги! Ну кто, спрашивается, тянул его за язык?!

- Ты... я... я не знаю, но просто ты... ты меня... - он лепетал и сбивался, старательно отворачиваясь, и всё равно заметил, как Криспиан перестал стругать ветку и покачал головой. И услышал его тихий, очень тихий смех.

- Где же твоё сократическое красноречие, Теон Критский, сын советника Клеандра?

Большая чёрная тень поднялась над ним и заслонила солнце. Теон зажмурился. Потом заставил себя открыть глаза.

- Если бы я не хотел тебя, - сказал над его головой голос Криспиана очень, очень мягко, - разве бы я сделал то, что сделал?

- Не знаю, - выпалил Теон, будто пытаясь отгородиться словами, собственным голосом от этой тени. - Но ты... ты так ведёшь себя, что я...

- Подойди.

Он вздрогнул. Ощутил волну липкого, всеобъемлющего ужаса. И подумал: "Я сам виноват. Я должен был молчать. Если бы я не заговорил, он... он не тронул бы меня. А теперь выходит так, будто я сам его попросил.

Но я не просил. Я не хочу этого!"

- Нет, - деревянно ответил Теон.

Человек по имени Криспиан, его эраст, стоял над ним. И его большая чёрная голова, лохматая, с небрежно растущей бородой и шапкой растрёпанных волос, заслоняла солнце.

- Подойти и встань на колени.

Теон вскочил. И замер. Теперь он мог видеть солнце, но всё равно оно было так далеко, так далеко...

- Нет, - с нелепым, бессмысленным упрямством повторил он, сжимая руки в кулаки. Упрямство, пронеслось в его голове, - качество, недостойное мужчины...

Но он не хотел. Нет!

- Подойди, встань на колени и ублажи меня.

Он сцепил зубы с такой силой, что услышал, как они заскрипели. И повторил ещё раз, раздельно и ясно, с холодной, невозмутимой яростью:

- Нет.

Криспиан наклонился, воткнул нож в землю. Выпрямился и, развязав пояс, снял его. Потом шагнул к Теону.

Он хотел снова крикнуть: "Нет!", но не крикнул. Только смотрел расширившимися от напряжения глазами, как его эраст подходит к нему. Подходит, чтобы взять то, что Теон трижды отказался ему дать.

Трижды, мелькнуло в его сознании. Отказался трижды. Неужели и это - ритуал?.. Но я ничего не знаю о таких ритуалах...

Через миг ему стало уже всё равно.

Могучие руки эраста, обнажённые, поросшие густым тёмным волосом, сгребли его и развернули. Теон почувствовал, что ему заводят руки за спину, и рванулся. Ему почти удалось вывернуться, но тут ткань поясного ремня оплела его запястье. Он дёрнулся снова, крикнул: "Нет!" - теперь уже вслух, во весь голос, но через мгновение его руки оказались связаны. Снова, подумал он, чувствуя, как слёзы горькой обиды наворачиваются на глаза. Ну зачем?! Эраст не должен делать такого со своим эроменом! Не должен применять силу, не должен...

А эромен не должен отвечать "нет", когда эраст велит подойти, встать на колени и ублажить его, холодно напомнил в его голове голос, заявлявший о себе всегда, когда Теон забывал о правилах и приличиях. Эромен должен ходить с опущенной головой, быть молчаливым, вежливым и послушным, не перечить, не упрямиться, и уж конечно не спрашивать, почему эраст не хочет его...

Потому что это глупый вопрос.

Ни слова ни говоря, Криспиан обхватил Теона за пояс, легко поднял и, перекинув через плечо, понёс в хибару.

Стоял день, ярко светило солнце.

Его опрокинули на пол, и он выдохнул от удара, ощутив вспышку боли в спине. Лежа навзничь, давя собственным телом на связанные руки, Теон смотрел, как Криспиан сбрасывает одежду. Всю, даже набедренную повязку. И увидел то, от зрелища чего более цивилизованные эрасты заботливо оберегали своих эроменов, чтобы не смутить их и не испугать. Теон не смутился. Но испугался просто до одури, увидев ЭТО.

Увидев впервые в жизни. И ужаснувшись тому, как ЭТО было не похоже на его собственное мужское естество.

Во-первых, он было намного больше. Во-вторых, его обрамляли густые заросли курчавых чёрных волос, спускавшихся вдоль мошонки аж до внутренней поверхности бёдер. Теон был мальчиком, и его никогда не допускали в мужские бани, братьев у него тоже не было; он мылся вместе с женщинами или, когда стал постарше, один. Он, конечно, представлял, что у взрослых мужчин ЭТО выглядит не совсем так, как у мальчиков. Но всё равно зрелище шокировало его. Он отчаянно пожалел, что Криспиан не взял его в первую же ночь, под покровом тьмы. Тогда, по крайней мере, Теону не пришлось бы видеть ЭТО прежде, чем оно внедрится в его тело...

Нет! Немыслимо! Я умру, решил Теон, если он засунет эту штуку в меня, разорвусь на части. Он слишком большой.

- Н-не надо... - пролепетал он, когда Криспиан опустился перед ним на колени и без усилия развёл в стороны его бёдра. Теон так ослаб от страха, что даже не попытался сопротивляться. - Не надо... Криспиан... прошу тебя...

Вместо ответа тот одним движением задрал на Теоне тунику - высоко, до самых подмышек. И снял с него набедренную повязку. Не сорвал, а снял, аккуратно и бережно, едва задевая его кожу своими грубыми мозолистыми руками.

Но всё равно от этого прикосновения по телу Теона прошла дрожь.

Он поёрзал, пытаясь сместить тяжесть со скрученных за спиной рук. Ему было больно. Криспиан отложил в сторону ткань и посмотрел на пах Теона, полностью открытый его пристальному взгляду. Теон в замешательстве уставился на собственное естество. На этот смешной, маленький, вялый отросточек, свисавший с голого, как у младенца, тела. Ему захотелось заплакать от унижения и стыда.

- Я... я не... - он всхлипнул и отвернулся, больше всего на свете желая умереть прямо сейчас и прекратить всё это.

Криспиан протянул руку и взял его за подбородок. Так осторожно, так бережно, так нежно, что Теон застыл от изумления и даже забыл сглотнуть слёзы, когда Криспиан развернул его лицо к себе.

И - о боги! - его глаза!

Его глаза были такими тёплыми, такими добрыми, такими ясными, какими никогда не были глаза советника Анаксана.

- Не бойся, - полушёпотом сказал он, неожиданно хрипло, как будто ему тоже было тяжело дышать. - Мальчик, не бойся меня. Всё будет хорошо. Тебе не нужно бороться. Теперь нет. Попробуй расслабиться. Я не обижу тебя, всеми богами тебе клянусь. Прошу, верь мне.

Теон глядел на него, онемев от изумления, широко распахнув мгновенно высохшие глаза. Всё это казалось каким-то нелепым, фантасмагоричным сном. "Не нужно бороться теперь?" Что это значит? Он с трудом вздохнул.

- Развяжи меня... пожалуйста...

- Нет, - в голосе Криспиана звучали твёрдость и сожаление. - Я не могу. Сейчас, в первый раз, это должно произойти так. Я должен применить силу, а ты должен сопротивляться. Так правильно. Но теперь тебе нужно успокоиться, иначе будет больно, а я не хочу причинять тебе боль.

"Будет больно". Теон бросил взгляд вниз, туда, где бугрилось огромное, торчащее вверх естество Криспиана, и сглотнул.

- Я не хочу...

- Я знаю. Но это всё равно произойдёт. И однажды... - он вдруг осёкся, закусил губу и мотнул головой, совсем по-мальчишески. Упрямство - не лучшее качество мужчины, мелькнуло у Теона - несвоевременная, нелепая мысль...

Что он хотел сказать? Однажды - что?

Тем не менее было в словах, в голосе, а ещё больше - в лице и прикосновениях Криспиана что-то странно успокаивающее. Теон глубоко вздохнул. Шершавая ладонь скользнула по его щеке к волосам, взъерошила их лёгким, почти отеческим жестом. Другая рука осторожно скользнула под его разведённые ягодицы. Теон напрягся, но пальцы Криспиана не коснулись сокровенного места, поползли дальше, слегка массируя ягодицы. Теон украдкой вздохнул - худшее отменялось, по крайней мере на время. К тому же - он с удивлением признал это - прикосновение сильной руки не было неприятно. Другая рука скользнула по внутренней стороне его бедра, поглаживая, щекоча. Теон едва не хихикнул, поёжился. Глубоко вздохнул и закрыл глаза. Так было легче - не смотреть на этого огромного страшного мужчину над собой, на его ужасную мужскую плоть... но ощущать его руки на своём теле. И думать о...

Нет. Он вдруг понял, что не хочет думать о советнике Анаксане.

Потому что, опустив веки, увидел мысленным взглядом совсем другие глаза. Другой взгляд.

Тёплая ладонь скользнула по его груди, потеребила соски, пока они не затвердели. Потом двинулась к шее, большой палец провёл по ключице и задержался под кадыком, тогда как другая рука продолжала массировать его ягодицы, нежно, но всё сильнее и увереннее. Теон почувствовал, как по спине холодком пробегает дрожь - странная, приятная дрожь. Что-то мягкое коснулось его шеи, что-то защекотало подбородок - не открывая глаз, он понял, что это волосы Криспиана. Что-то царапнуло кожу - щетина, понял Теон, его щетина... - но это было хотя и немножко больно, но тоже не неприятно, и от этого ощущения новая волна жара окатила его... Теон услышал странный звук и понял, что это его собственный стон.

И через миг мягкие, очень мягкие, осторожные губы накрыли его рот, словно извиняясь, словно спрашивая позволения.

Теон позволил.

Его целовали в губы лишь единожды - полногрудая высокая служанка, прислуживавшая ему в бане в прошлом году. Он как раз встал, чтобы смыть с себя пот, а она вдруг бросила простыню, которую должна была ему подать, обхватила его рукой за шею и прижалась к его рту пухлыми горячими губами. Теон не знал, чего она хотела - может, и впрямь рассчитывала, что он как ни в чём не бывало задерёт ей подол прямо на раскалённых мраморных скамьях. Но он испугался тогда и оттолкнул её. Мальчик не может брать женщин, пока не станет мужчиной. И не женщина должна первой коснуться мальчика. Тот, кто касается его, делает это по праву силы. Женщина не может быть сильнее мужчины. Взять женщину может только мужчина. Мальчики не берут, мальчики отдаются.

Тогда у него возникло чувство, будто над ним надругались, осквернили его. Он никому об этом не сказал, постарался забыть - и почти забыл.

Сейчас Криспиан, его эраст, очищал его. Снимал с него скверну.

Его щетина колола Теону кожу вокруг рта, но губы были мягкими, как мёд.

Теон услышал, что снова стонет. Ощутил, что движется - сам не зная как, куда. Куда-то вперёд. Ближе, навстречу к нему.

Большая широкая ладонь скользнула в его пах, накрыла его член. Накрыла и оплела.

Я твёрдый, внезапно понял Теон, я твёрд и крепок, так же, как и он! О боги! Когда это случилось?! Я даже не заметил!

Он испуганно отдёрнул голову. Криспиан тут же отстранился от него, но не выпустил его член, ещё больше отвердевший в его руке. Теон чувствовал, как пылают его щёки. Никогда раньше он не твердел от чужих прикосновений. Лишь от своих мыслей, когда думал о девушках, со смехом плескавшихся в воде, о полногрудой служанке, пытавшейся сделать то, на что не имела права...

О мужчинах он так не думал. Никогда. Хотя и знал, что это случится с ним.

- Не надо, - выдохнул он снова, сам не понимая, что говорит.

- Почему? - тихо спросил Криспиан и вдруг с силой сжал его. - Тебе не нравится это?

- Н-н... н-нет... я...

- Не лги.

- Я не знаю. Я боюсь тебя, - выдохнул он. Связанные руки уже затекли, он едва чувствовал их. Он всё своё тело едва чувствовал - всё его существо, весь он сосредоточился в сжатой руке Криспиана, и пульсировал там жаром, пытаясь вырваться наружу, прочь из плена, которым стало его собственное тело.

- Я же сказал, не нужно бояться, - сказал Криспиан мягко и обвил пальцами его шею, поглаживая затылок. Потом начал двигать рукой. Очень медленно, потом быстрее. Теон задержал дыхание, выгнулся, желая и не желая податься навстречу, выплеснуться, вырваться вон... Движения Криспиана становились всё резче, всё чётче. Теон лежал, широко разведя ноги, прикрыв глаза и громко и часто дыша, и не заметил, как другая, левая рука Криспиана украдкой опустилась с его шеи ниже, вдоль спины к тазу, туда, где он всего минуту назад так боялся её почувствовать.

Он ощутил, когда мозолистый палец коснулся его заднего прохода, сжался, но только на мгновение. Пульсирующий жар забирал его всего, не позволял отвлечься. Теон расслабился. И раскрылся.

И впустил его в себя.

Жар вдруг стал нестерпимо, невыносимо острым - словно в какой-то миг его перестало качать на волнах горячечного наслаждения и подкинуло ввысь, на самый пик. Но это был не самый пик, ещё далеко от него. Палец Криспиана, войдя едва ли до второй фаланги, осторожно ощупывал его изнутри, словно осваиваясь. Это было такое робкое, такое опасливое движение, что Теон невольно развёл колени шире, приподнимаясь - он хотел это ощущение, хотел его глубже в себе, звал, приглашал. И едва удержал разочарованный вздох, когда палец выскользнул из него.

- Ты такой узкий, - услышал он будто сквозь дымку знакомый голос. - Такой тесный, мальчик... погоди минутку...

Прошло гораздо больше, чем минута, и гораздо меньше - и он снова почувствовал прикосновение там, но теперь оно было другим - скользким и холодным. Теон вздрогнул, открыл глаза и снова инстинктивно сжался. Криспиан всё так же возвышался над ним, хотя больше не держал его член. В правой руке у него теперь была маленькая перламутровая баночка, полная поблескивавшей зеленоватой мази. Сама баночка была изящной, явно искусной работы. Было странно видеть такую вещь в этой нищенской хибаре.

- Это для тебя. И для меня, - пояснил Криспиан в ответ на его удивлённый взгляд. - Чтобы было легче... нам обоим.

Он зачерпнул мазь двумя пальцами и поднёс к своему члену, обильно намазал его. Теон поспешно отвёл взгляд. Его всё ещё пугал вид этой штуковины, хотя уже и не так сильно... по правде, он был немного раздосадован, что Криспиан остановился, хотя у него явно была причина для этого.

Когда руки, ещё прохладные и скользкие от мази, снова заскользили по его телу, он вздохнул. Вокруг разносился аромат мяты. Между ягодиц у Теона было влажно и холодно, но когда Криспиан в следующий раз коснулся его отверстия, палец скользнул туда легко и уверенно, как рука в знакомую перчатку. Он снова обхватил член Теона, одновременно нажимая пальцем - двумя, нет, уже тремя пальцами - на его плоть изнутри, и от этого сдвоенного ощущения Теона снова подбросило вверх, ещё выше, выше и выше, он выгнулся, выдохнул, застонал, потом закричал - и наконец излился, вырвался вон, забрызгивая себя и своего эраста ударившим семенем.

Он упал, задыхаясь, чувствуя, как по щекам катятся слёзы - стыда, наслаждения, облегчения. Он никогда не думал, что ему может быть так хорошо. То, что он иногда делал сам, собственной рукой, не шло с этим ни в какое сравнение.

Криспиан наклонил голову и поцеловал его в шею, над нервно бьющейся жилкой, а потом - в ухо, ткнувшись губами во взъерошенные рыжие волосы.

- Хорошо. Молодец. Хорошо.

Его рот снова накрыл рот Теона, и Теон на сей раз охотно раскрыл губы, впуская в себя язык своего эраста. Он плохо понимал, что происходит, его всё ещё трясло от только что пережитого экстаза.

- Хорошо. Хорошо. Молодец. Мой мальчик... мой эромен... - шептал Криспиан, покрывая быстрыми короткими поцелуями его лицо и шею. Теон медленно дышал, закрыв глаза, понемногу успокаивался. Что ж, это было не так уж и страшно. Не так уж...

И тут оно - ЭТО - ткнулось в его расслабленный, истекающий мазью задний проход. И оно было больше, чем палец. Больше, чем три пальца. Больше всего мира, о, боги!

- Нет! - вскрикнул он, и крепкие руки сжали его, стиснули, притягивая к себе, обняв, прижимая к тяжело вздымавшейся, поросшей чёрным волосом груди. Горячие губы прижались к уху, послав волну озноба по коже.

- Надо. Надо, мой эромен. Потерпи. Прошу тебя, - сказал Криспиан и вошёл в него.

Он был огромен. И боль была огромной - несмотря на смягчающую мазь, несмотря на то, что Теон размяк и расслабился в этих могучих руках. Но боль пронзила его, как копьё, он был насажен на боль, словно заяц на вертел, и закричал, забившись, но Криспиан держал его крепко, сжав его плечи, прижавшись губами к его уху, тяжело дыша ему в волосы.

- Хорошо, - повторял он, - всё хорошо. Не бойся. Всё хорошо.

Он лежал на Теоне неподвижно, каким-то образом не наваливаясь на него, держа своё огромное тело на весу, и свой огромный член - в нём, в его теле, жарко пульсирующем болью - и ещё чем-то. Мгновения шли, Криспиан не двигался, давая ему время привыкнуть к этому, ощутить это в себе. Теон всхлипнул без слёз. Криспиан поцеловал его в висок. Потом в лоб, прямо под линией рыжих волос, взмокших от пота. И качнул бёдрами, проталкиваясь глубже, дальше, в него...

Это оказалось легче, чем Теон ожидал.

Криспиан наверняка знал, как он велик, и знал - сам сказал это мгновение или сто лет назад - как узок Теон. Он был очень осторожен. Он делал всё медленно, плавно, хотя это наверняка было трудно для него, он тяжело и хрипло дышал, его мускулы, жгутами выступавшие под кожей, подрагивали, по телу катился пот. Он дождался, пока Теон перестал дрожать и всхлипывать под ним. Поцеловал его снова, в лоб, в висок, в губы, опять в висок, в глаза, собирая губами непролившиеся солёные капли. Потом стал двигаться. Небыстро, неглубоко. А потом быстрее. И глубже. И Теон стонал от боли, и тем громче стонал, чем слабее и притуплённее становилась боль, и чем явственнее проступало под ней уже знакомое ему жаркое, оглушающее чувство. Он кусал губы, вскрикивал, запрокинув голову, подставляя шею губам своего эраста, и дёргал онемевшими плечами, но не потому, что жаждал освободиться, а потому что хотел вскинуть руки, обвить ими крепкую жилистую шею Криспиана, сцепить пальцы в замок, вплетя их в жёсткие чёрные волосы... Ладонь Криспиана просунулась под его ягодицы, приподнимая их, и Теон подкинул бёдра ему навстречу, и снова почувствовал боль, но теперь смог её вытерпеть, знал, что должен вытерпеть, хотел вытерпеть... Он не так уж огромен, мелькнуло у него, когда его взметнуло на новый пик, ещё выше и острее предыдущего. Не так уж огромен... и почти не страшен... и... неужели... неужели он с самого начала знал, что сделает со мной такое? Почему же он мне не сказал? Почему никто не сказал?! Я бы тогда так не боялся...

Он выплеснулся снова и снова закричал, громко, бесстыже - он не знал, что далеко отсюда, в Кноссе, в красивом белокаменном доме, в мраморной комнате, увитой цветами и надушенной искусственными ароматами, на широком мягком ложе советник Анаксан прикрыл бы ему рот ладонью, не позволил бы так кричать. Не знал он и того, что в объятиях советника Анаксана он никогда не захотел и не смог бы так кричать. Не знал и не думал об этом, не думал ни о чём, не был ничем, кроме извергавшейся из его члена белой струи.

Он не услышал даже короткого, довольного возгласа своего эраста, возгласа, больше похожего на утробное рычание зверя, когда он увидел эту струю. Криспиан крепко обхватил обмякшее тело своего эромена и быстро и решительно задвигался в нём. И ещё прежде, чем Теон вспомнил, где он и кто он, Криспиан выдернул из него свой член и бурно выплеснулся ему на живот - так бурно, что Теон вздрогнул и широко раскрыл блестящие глаза. Криспиан отпустил его, слегка отстранился и, положив ладонь на его живот, с силой растёр по нему своё семя, смешивая его с семенем Теона.

Потом наклонился и снова поцеловал его в лоб.

- Ты самый лучший из эроменов, - сказал он, и Теон ощутил, как счастливая улыбка расползается по его лицу от этих слов.

Криспиан перевернул его на бок и освободил от пут. Потом лёг с ним рядом, прильнул сзади, прижавшись к его истерзанному, но всё ещё пульсировавшему желанием проходу обмякшим, однако быстро восстанавливавшим твёрдость естеством. Теон попытался обернуться, но Криспиан не позволил ему - отвернул его голову и быстро поцеловал в затылок.

- Я не трону тебя больше сегодня, не бойся.

- Я не боюсь, - сказал Теон. Голос звучал хрипло, хотя и не так хрипло, как он опасался. По правде, он вообще думал, что не сумеет выдавить ни звука.

- Ох, правда? - спросил Криспиан и рассмеялся - тоже хрипло и немного измученно. Обхватил его правой рукой, обвив живот, и крепко прижал к себе. - Ты бог, Теон Критский. Тебе верно выбрали имя. Ты воистину сын богов и сам бог, знай это.

- Ты богохульствуешь, - смутился Теон.

- Да! - сказал Криспиан и снова рассмеялся. - Да, воистину! И готов ответить за это. - Он с силой провёл рукой по растрёпанным волосам Теона. - Прости, что я был так груб с тобой.

- Ты не был груб, - совершенно искренне ответил Теон. - Только совсем не нужно было связывать меня. Я бы и так...

- Я должен был, - после долгого молчания сказал Криспиан. - В первый раз - должен. Я - мужчина, мужчина должен показать свою силу. Не обольщать... взять.

- А-а, - сонно отозвался Теон. Его клонило в сон, он чувствовал такую страшную усталость, как никогда в жизни, но ощущал, что этот разговор важен, потому заставил себя разлепить слипающиеся глаза и продержаться ещё немного. - Значит, советник Анаксан тоже связал бы меня... да?.. ну, если это необходимо...

Криспиан молчал так долго, что Теон подумал, будто он уснул, и сам начал дремать. А потом вдруг почувствовал, что Криспиан перестал шевелиться. Совсем. И тело его, и рука на животе Теона - были как камень.

Он встревоженно обернулся. Лицо Криспиана было неподвижным.

- Ты думал о своём советнике? - сухо спросил он.

Очень сухо.

Теон испугался.

Но это был уже совсем не тот страх, что прежде.

- Нет! - воскликнул он, поворачиваясь. Криспиан не стал ему мешать. - Нет, клянусь. Я думал... сперва, пытался... но потом перестал. Это не было нужно... я, по правде, совсем о нём забыл. Просто сейчас... я... я попытался представить, как бы это было с другим...

Криспиан смотрел на него. Его лицо, большое, тёмное, заросшее лицо было так близко, как не было, кажется, даже во время ласк. Теон подумал, что не боится больше этого лица. И окончательно утвердился в этой мысли, когда губы Криспиана тронула лёгкая улыбка.

- Могу сказать, как бы это было, - небрежно проговорил он. Его рука скользнула по спине Теона, притягивая его ближе. - Тебя бы выкупали в ароматической ванне, намазали бы душистыми маслами, одели в шелка. Обвязали бы запястья и лодыжки лентами, символизирующими путы. Отвели бы в тёмную комнату с занавешенными окнами. А, да, за день до всего этого тебе подмешали бы в пищу сильный афродизиак, чтобы твой эраст не был оскорблён недостаточным рвением с твоей стороны. А потом под покровом ночи тебя бы поставили на четвереньки и оттрахали.

- Ты, видимо, сделал со мной что-то другое? - заметил Теон. Криспиан уставился на него. И расхохотался.

- Проклятье, мальчик! Не в бровь, а в глаз. Да, я сделал именно это. Все эрасты делают это с эроменами. Ты знал об этом.

- Знал.

- Ты жалеешь? Ты... недоволен?

Последний вопрос прозвучал осторожно. Почти нерешительно.

Теон глубоко вздохнул и сделал то, что хотел - вскинул руки и сомкнул их в замок на шее своего эраста.

- Не знаю, - честно сказал он. - Я устал. И ужасно хочу спать. И есть. Не знаю, чего больше.

Криспиан улыбнулся. Коротко поцеловал его. И высвободился из его рук.

- Сейчас быстренько принесу что-нибудь перекусить. Не засыпай тут пока.

- Хорошо, - сонно отозвался Теон.

Но прежде, чем Криспиан вышел, он уже спал.

Теон проспал остаток дня, всю ночь и всё следующее утро. И спал бы, наверное, дальше, если бы его не разбудило щекочущее прикосновение к шее. Он застонал сквозь сон, заворочался, ёжась, повернулся на бок - и угодил прямиком в тесное кольцо объятий. Тут же проснулся, вскинулся. Увидел глаза - те самые, - увидел улыбку. И солнце в окне, высоко стоящее над пиками гор.

- Доброе утро, мой эромен. Прости, что разбудил.

Это было так непохоже на предыдущие его пробуждения в этом месте, так странно, так непривычно, что Теон невольно напрягся. Вчерашний день вынырнул из дымки сна, нахлынул на него водоворотом бурных, ярко вспыхивавших красок. Может, это был сон?.. Нет, не сон. Его эраст лежал рядом, держа ладонь на его спине, прижимаясь пахом к его промежности. Я опять твёрдый, с отчаянной обречённостью понял Теон. О, боги... когда же это прекратится?

Никогда, сказал в нём голос, помнящий о правилах. Теперь - никогда. Теперь ты - его эромен.

И всё же он непроизвольно выпростал руку и упёрся сжатым кулаком в грудь Криспиана, пытаясь отстраниться.

- Почему ты не разбудил меня раньше? Солнце уже высоко...

- Ты так сладко спал. Но потом я увидел, что твой сон беспокоен, - шершавая ладонь скользнула вниз и накрыла его горячо пульсирующий член, - и подумал: к чему упускать такую возможность?

- Криспиан, нет! - Теон снова попытался отстраниться, но он лежал на боку, спиной к стене, и был прижат к ней, ему негде было развернуться. - Подожди... не так сразу... я едва проснулся...

- Тем лучше, - промурлыкал его эраст и рывком перевернул его на спину. Теон застонал.

- Ну, что это такое? Ты же должен учить меня... учить... ты помнишь?

- Опять перечить? - нахмурился Криспиан, терзая ладонью его мужскую плоть. - Именно учить тебя я и собираюсь. Не думаешь же ты, что вчера узнал всё необходимое в этой области знаний?

- Я...

- Положись на своего старшего, мальчик. Ему виднее.

Теон сдался. Отчаянно заморгал, потянулся к глазам, чтобы протереть со сна закисшие уголки... и замер, не донеся руку до лица, когда ладони Криспиана с силой провели по его бокам, вмялись в бёдра, а черноволосая голова опустилась вниз и прильнула к его телу меж разведённых ног.

- Что ты... - начал Теон - и задохнулся, когда губы Криспиана плотно охватили его член.

Теон застонал и вцепился руками в его плечи. Ощутил прикосновение языка к головке члена, сильное и аккуратное, и застонал громче, не слыша собственного голоса. Он не знал, что эрасты делают и такое тоже. Эромены - да, но эрасты... Рука Криспиана выпустила его бедро, пальцы оплели и сжали мошонку, и одновременно эраст заглотил его глубже, так глубоко, что всё естество Теона скрылось за его склонившейся головой. Теон смотрел на копну буйных чёрных волос, двигавшуюся меж его разведённых ног, и от самого этого зрелища ощутил, что едва может сдерживаться. Он не знал, должен ли, не знал, что правильно, и колебался недолго, не дольше, чем смог связно думать - и очень скоро выстрелил семенем прямо в горло своего эраста. Тот сразу выпустил его, отстранился, сел на пятки и утёр губы. Теон увидел, как он глотнул. На тыльной стороне его ладони осталось белёсое пятно.

- Прости, - пробормотал Теон, судорожно сводя колени вместе. - Прости, я... я не мог сдержаться...

- Ты очень порывист, - слегка улыбнулся Криспиан. - Тебе придётся научиться быть более стойким.

- Да, конечно, я...

- Ты научишься, - заверил его эраст и, подавшись вперёд и обхватив его за затылок, вжался ртом в его губы, и Теон ощутил на них солоноватый привкус собственного семени.

- Теперь, - сказал Криспиан, оторвавшись от него, - твоя очередь.

И Теон послушно и почти охотно опустился на колени перед ним. И сделал то, от чего вчера трижды отказался.

Он испугался в первый миг, увидев перед своим лицом огромный торчащий член, вид которого до безумия ужаснул его вчера. Он действительно был велик, синие вены выступали на нём, одна из них едва заметно пульсировала, капли прозрачной жидкости поблескивали на багровой головке. Теон нерешительно взялся за основание пениса Криспиана, будто пытаясь найти точку опоры, и робко слизнул эти прозрачные капли. Через мгновение выступили новые. Теон поднял глаза. Криспиан смотрел на него с улыбкой.

- Всё хорошо. Не спеши. Тебе не обязательно брать его целиком, возьми, сколько сможешь. Тебе должно быть приятно.

- Тебе тоже, - возразил Теон, и не понял, почему улыбка Криспиана стала шире.

- Мне будет, - мягко заверил он и, положил ладонь Теону на затылок, так же мягко надавил на него. Теон понял и, бросив разговоры, накрыл головку его члена губами.

Ощущение было странным. На сей раз не с ним делали что-то - делал он. Криспиану оставалось лишь откинуться назад и вручить себя его неумелым, робким ласкам. Теон вдруг ощутил, как странная волна беспричинной уверенности и куража накрывает его. Он больше не лежит навзничь, распростёртый - он сверху, хотя и стоит на коленях, он держит в руке самое сокровенное и важное место мужчины, и в его власти решить, что он сделает теперь...

Теон решительно нагнул голову, обводя языком горячий ствол, скользя им по гладкой коже. Странно, до чего нежной и мягкой она была - такой же, как его собственная. Вчера, когда Криспиан двигался в нём, ему так не показалось, но теперь он вдруг понял, что в этом месте они одинаковы, если не считать размера. Но, подумал Теон, опускаясь ещё ниже и обхватывая пальцами мошонку своего эраста, я ведь вырасту. Я вырасту и стану таким же, как ты.

Он почувствовал, как головка упёрлась ему в горло, и стал подниматься. Потом опустился снова - и услышал над головой прерывистый вздох. Похоже, Криспиан одобрял его действия. Теон стиснул его мошонку крепче, и пальцы Криспиана на его затылке сжались, вцепляясь в волосы. Теон снова стал двигаться, то быстрее, то медленнее, старательно обводя ствол языком, не забывая облизывать головку, проводя кончиком языка по крайней плоти. Внезапно, сам не зная, почему, резко выпустил её изо рта и быстро поцеловал - прямо в пульсирующую синюю жилку. Криспиан шумно выдохнул и опять надавил на его затылок, и Теон послушно заглотил его снова.

Ему нравилось чувствовать, как напрягаются и вздрагивают бёдра Криспиана под его прикосновениями.

Он почувствовал, как задрожала плоть Криспиана, как он выгнулся, не владея собой, с такой силой, что его головка ткнулась в горло Теона - и ощутил, как во рту стало мокро и солоно. Но не отстранился, как сделал Криспиан, а прихватил его плоть губами, сжимая крепче, не давая выскользнуть, и старательно проглотил всё до капли. Ему говорили, что очень важно, чтобы в первый раз эромен принял в себя всё семя своего эраста - и вместе с ним всю его силу и мужество. Потом он старательно облизал подрагивающий, медленно опадающий член Криспиана, вылизал досуха, и только тогда отпустил.

Рука эраста судорожно цеплялась за его волосы.

- О Афина Паллада, - простонал Криспиан.

- Ты доволен? - кротко спросил Теон, глядя его на запрокинутое лицо, радуясь, что он всё ещё лежит с закрытыми глазами и не может видеть лукавого взгляда своего эромена.

- Вполне, - хрипло сказал Криспиан и притянул его к себе. Теон подумал, как хорошо было бы закончить на этом и ничего больше сейчас не делать. Ему нравилось ощущение собственной власти над этим большим, горячим, загорелым телом, телом взрослого мужчины, которому он только что своими действиями доставил наслаждение, заставил его ощутить то, что хотел. Он хотел сохранить это чувство в себе нетронутым подольше.

И Криспиан словно услышал его мысли. Теон начинал думать, что он действительно хороший эраст. Всё ещё лёжа на спине, он уложил Теона рядом с собой, обнял его и глубоко вздохнул. Долго молчал, потом спросил:

- Ты голоден?

Теон обдумал вопрос. Ещё обдумал, приятно ли ему лежать вот так, чувствуя сильную руку на своём плече, но зная, что она не двинется сейчас ниже. Подумал, что, вероятно, да, приятно. И ответил:

- Не очень.

Криспиан снова вздохнул.

- Моя мать была права.

- В чём именно?

- Во всём.

Теон не видел его лица - он лежал, уткнувшись затылком в волосатую подмышку мужчины, и чувствовал исходящий от неё резкий запах. Это тоже было скорее приятно, чем нет.

Он обдумал то, что услышал только что.

- Криспиан, я могу задать тебе вопрос?

- Какой угодно.

- Как вышло, что ты стал... таким?

- Что ты имеешь в виду, мальчик?

Теон помолчал ещё немного, подбирая слова.

- Ты родился в этом месте. Так?

- Да. В деревне в низине.

- Но ты говоришь не как крестьянин. Ты умелый воин. И... ну, словом, ты умелый, - вдруг смутившись, закончил Теон. - Знаешь имена философов. Знаешь обычаи и законы полиса. Я не верю, что свою жизнь ты провёл здесь.

- Ты прав, - помолчав, ответил Криспиан. - Я действительно провёл жизнь не здесь. Во всяком случае, большую её часть.

- А где же?

- В разных местах.

Теон молчал, не смея расспрашивать подробнее. Криспиан глубоко вздохнул и, не поворачиваясь, взъерошил ему волосы.

- Тридцать лет назад здесь проходили спартанцы. Один из них взял мою мать. И обещал, что если у неё родился сильный сын, то он вернётся за ним, когда мальчик станет мужчиной. Я знал об этом почти с самого рождения. И старался быть готовым к приходу моего отца.

- Так ты из Спарты?! - Теон сам не знал, почему так поразился этому. Ведь, если задуматься, Криспиан был похож именно на спартанца - сильный, огромный, могучий...

- Не я, а мой отец, - поправил тот. - Это не одно и то же.

Они снова помолчали. Потом Теон, видя, что разговор вроде бы не раздражает его эраста, решился спросить:

- И что, он вернулся за тобой?

- Да. Мне как раз исполнилось тринадцать.

- И ты уже был мужчиной? - недоверчиво переспросил Теон.

- В Спарте мальчики взрослеют раньше.

- Да, но ты-то оставался здесь!

- Здесь тоже взрослеют раньше, чем в ваших полисах, Теон Критский.

Теон смутился. В тринадцать его эраст уже был мужчиной... а он, в свои пятнадцать, трясся и мямлил, будто недоросток, боясь завтрашнего дня и ответственности, которую этот день принесёт. Ему вдруг стало стыдно.

- Что такое? Почему ты так напрягся?

- Ничего, - прошептал Теон. Криспиан слегка погладил ладонью его плечо.

- Я знаю, мальчик, что тебя готовили к другому. Но случилось так, как случилось. Ничего уже не изменить.

- Не в том дело! Просто я... я представил, каково было тебе.

Криспиан молчал. Теон поднял голову - и поймал обращённый на него пристальный взгляд.

- Могу рассказать, - сказал Криспиан.

Теон вздрогнул. Этот разговор получался откровеннее, чем ему хотелось. Хоть его и снедало любопытство, но... они ведь всего лишь вчера стали эрастом и эроменом, и вот уже...

- Моя мать в молодые лета была гончаром, - сказал Криспиан, будто не замечая его замешательства. - Не женское дело, но после того, как её изнасиловал спартанец, никто не пожелал её взять в жёны, и она должна была чем-то жить. Я помогал ей. Однажды, когда она сидела за кругом, а я месил глину, к нам в дом вошёл наш сосед, деревенский плотник. Я знал, что он всегда хотел мою мать, но она отказывала ему. Он отозвал её в сторону и стал говорить с ней, поглядывая на меня. Она слушала с неудовольствием, но не спорила. Позже я понял, что она помнила про обещание моего отца, и знала, что подходит срок. Наконец они столковались. Тогда этот человек подошёл ко мне и, ничего не объясняя, поднял меня и взвалил на плечо. Я совершенно не понимал, что происходит. Он отнёс меня в свой дом, как есть, перемазанного в глине, выгнал свою жену на улицу, положил меня на пол, связал и взял. И только тогда я понял, что стал его эроменом.

- Криспиан... - прошептал Теон и умолк, не зная, что сказать. Криспиан пожал плечами и улыбнулся.

- В этом не было ничего особенного, Теон. У нас это всегда делают так. Когда я понял, что произошло, то обрадовался. С репутацией моей матери существовал риск, что меня вообще никто не захочет, а я должен был стать мужчиной к тринадцати годам.

- И что было потом? - тихо спросил Теон. Рука на его плече вдруг показалась ему очень тёплой, уютной. Он прильнул теснее к большому телу Криспиана.

- Ничего особенного. Я стал его рабом, как у нас принято. Днём он отправлял меня пасти скот и собирать дрова, ночами трахал. Иногда приглашал своих друзей. Но чаще делал всё сам. Его жена ненавидела меня, потому что все три месяца, что я жил у них, он ни разу не прикоснулся к ней. Однажды она даже попыталась меня отравить, - он усмехнулся, это воспоминание явно забавляло его. - За это муж вытащил её за волосы на середину деревни и прилюдно избил. Больше она не выступала.

- Это зверство! - не выдержал Теон. - Варварство и дичь!

- Говоря по правде, мне тоже так казалось. Сам не знаю, почему. Мать вечно обзывала меня неженкой, говорила, что отец отрубит мне голову, когда вернётся и увидит, каким я вырос. Но она, к счастью, ошибалась. Отец вправду вернулся за мной в срок, несколько дней провёл в нашем доме, наблюдая за мнгой. И остался вполне доволен.

- Он взял тебя в Спарту?

- Да.

- Ты... хотел этого?

- Конечно. Мне вовсе не хотелось стать плотником и насиловать мальчиков, а потом пороть свою жену за ревность к ним.

Он говорил весело, но Теон не дал сбить себя с толку.

- Ты воевал?

- Да.

- За Спарту?

- Да. И за своего отца. Всем, что я имею, я обязан ему.

"А что ты имеешь?" - хотел с горечью спросить Теон - но вовремя осёкся. Вспомнил перекатывающиеся под золотистой кожей мускулы, блестящие глаза, правильную плавную речь, руки с огрубевшей кожей, умеющие быть нежными, скользящие по его телу умело и бережно, вознося на вершины наслаждения.

Кое-что он всё же имеет. Без сомнения.

- У тебя раньше были эромены?

Теон спросил - и сам поразился собственной смелости. И вздрогнул, когда губы Криспиана ткнулись в волосы на его макушке.

- Нет. У меня никогда не было на это времени.

- А теперь, значит, появилось? - съязвил Теон, чтобы скрыть замешательство.

- Не то чтобы. Скорее, возникло неодолимое желание... затмившее чувство долга.

- Разве это правильно?

- Нет. Конечно, нет. Учись на ошибках своего эраста, эромен. Это тоже часть того, что ты должен взять от меня.

Теон вздохнул. И подумал, что, раз уж разговор зашел так далеко, можно спросить и ещё кое-что...

- Почему ты не взял меня в первую же ночь? Разве так не делается всегда?

- А что, ты был разочарован? Ждал меня, стеная от желания? - ехидно поинтересовался Криспиан - и рассмеялся, увидев выражение лица Теона. Снова взъерошил ему волосы. - Конечно, я хотел взять тебя в первую ночь. Не только потому, что так всегда делается. Я очень сильно хотел тебя, Теон Критский... сильно и давно. Но я видел, как ты напуган. И не могу сказать, что в твоём положении это было позорно или неестественно. Я хотел, чтобы ты немного привык ко мне. Иначе ты ни за что не смог бы расслабиться достаточно, чтобы доверить мне своё тело. Мне пришлось бы взять тебя силой.

- А разве ты не взял меня силой? - резче, чем собирался, спросил Теон.

- Подумай хорошенько. И сам ответь на этот вопрос. Только не лги.

Теон в замешательстве замолчал. И задал себе этот вопрос.

И не стал лгать.

- Прости, - прошептал он. - Я не должен был так говорить.

- А я не должен был быть таким грубияном, - вздохнул Криспиан. - И давать тебе повод так сказать. Пусть даже не подумав. Ну что, просим друг друга?

Теон кивнул. Криспиан взял его за подбородок и, подняв его лицо, медленно поцеловал. В поцелуе не было страсти, он не был частью прелюдии к чему-то большему. Теон чувствовал это, и потому с лёгкостью и охотой откликнулся на прикосновение.

- Теперь, - сказал Криспиан, оторвавшись от него, - я думаю, ты хочешь есть.

- Хочу.

- И думаю, что ты хочешь накормить скот. А потом вернуться к тренировкам.

- Каким именно? - пробормотал Теон, и Криспиан расхохотался.

- Фехтовальным. Пока что, - сказал он и, оттолкнув его с нарочитой небрежностью, встал.

И всё было так, как он сказал. Теон поел, и накормил скот, и вычистил коней, и долго упражнялся во дворе. А потом они вернулись к другим тренировкам.

И так проходили дни, которые он перестал считать.

- Резче, мальчик! Резче! Ногу согни в колене! Вот так.

Криспиан неуловимым движением обвёл концом палки вокруг палки Теона, сделал резкий выпад - обманный, как понял Теон запоздало, - и в следующий миг палка больно стукнула Теона по рёбрам. Он отскочил и поморщился.

- Ты убит, - заметил Криспиан.

- Я знаю, - проворчал он и снова встал в стойку.

- Ногу в колене, ты опять забываешь? И резче!

Солнце стояло высоко, а бой был в самом разгаре, когда на тропе, ведущей в долину, послышался топот конских копыт. Отрывистый и громкий. Теон не слышал подобного звука уже почти два месяца - с тех пор, как стучали по камню копыта коня, на котором эраст увозил его из Кносса.

Он обернулся раньше, чем Криспиан, чувствуя, как ёкнуло сердце в груди. На миг ему почудилось, что это отец - или советник Анаксан. Его должны были разыскать рано или поздно, он всегда понимал это, но уже давно перестал думать об этом с надеждой и молчаливой мольбой к богам. Сейчас, вдруг понял Теон, он вовсе не обрадовался бы их появлению. Слишком поздно. Слишком многое произошло. Слишком затвердели его мускулы, слишком загорела кожа от постоянного нахождения на солнце, слишком огрубели руки от каждодневной работы. Губы слишком опухли от поцелуев и укусов, и он слишком хорошо знал теперь, для чего предназначено мужское естество - и его собственное, и того человека, который каждую ночь снова и снова объяснял ему эту науку, заставляя совершенствоваться в ней так же истово, как в фехтовании, гимнастике и стрельбе из лука

Сделанного не вернёшь, думал Теон - и думал почти без сожаления.

Потому ощутил огромное облегчение, когда ворвавшийся во двор всадник, бросив на него лишь мимолётный взгляд, что-то резко сказал Криспиану на незнакомом языке.

Криспиан, впрочем, явно не разделял его облегчения.

Всадник опять сказал что-то, и опять посмотрел на Теона - на сей раз более долгим и, как ему показалось, презрительным взглядом. Снова сказал несколько слов резким, злым голосом. Он был на хорошем, резвом вороном коне, нетерпеливо перебиравшем копытами, и был одет так же, как Криспиан в тот день, когда он похитил Теона - в простую тунику, перепоясанную мечом. Криспиан выслушал его молча, опустив палку. Потом ответил. Всадник снова сказал что-то, повысив голос - и, развернув и хлестнув коня, понёсся обратно в долину.

Криспиан какое-то время смотрел ему вслед, потом бросил палку и пошёл к дому. Теон проводил всадника взглядом и оглянулся.

- Криспиан! Что происходит? Кто это был?

Криспиан стянул тунику, смочил её водой из бадьи, протёр вспотевшую шею.

- Посланник моего отца, - сказал он наконец. - Мне придётся уехать... на какое-то время.

- Надолго? - с необъяснимой тревогой спросил Теон. Криспиан покачал головой.

- Нет. Он высадился на острове и требует меня к себе. Гневается, что я покинул его. Он... не знает, чем я занят. А я не могу объяснить этого посланнику. Он, кажется, решил, что я попросту дезертировал и развлекаюсь тут с юным любовником. В Спарте нет такого обычая, как у нас.

- Тебя накажут? - спросил Теон. Беспокойство нарастало. Криспиан усмехнулся.

- Не думаю. Мой отец - мудрый человек, и он знает, что я - не в меньшей степени критянин, чем спартанец. К тому же... словом, я думаю, он поймёт, - закончил Криспиан. - Но мне необходимо съездить к нему и всё объяснить. Я действительно задержался дольше, чем обещал ему, когда уезжал.

Теон машинально кивнул, обдумывая услышанное. Вот как, оказывается, у взрослого мужчины тоже могут быть недоразумения с отцом... Теон иногда думал, как он объяснит своему отцу всё, что с ним произошло. Он не чувствовал за собой никакой вины, и всё же не хотел этого разговора. Похоже, Криспиан сейчас ощущал нечто схожее.

Внезапно до него дошёл полный смысл сказанного Криспианом.

- Погоди.... ты сказал, твой отец на острове?!

- Да. Высадился на побережье два дня назад.

- Но это же Спарта?! Спарта... напала на Крит?!

Криспиан пожал плечами.

- Это случается время от времени, верно?

- Но... это война! Мой отец... я должен...

- Что? Повести войско критян в бой? - насмешливо спросил Криспиан, вытирая шею. - Прости, но не думаю, что твои умения достаточно хороши для этого. Хотя стремление похвально. Патриотизм - черта истинного мужчины.

Теон покраснел. Он никогда не видел войны. Но знал, что должен быть там, где она идёт, рядом, чтобы... он не знал, чтобы - что.

- Я выторгую для нас ещё несколько недель, - заверил его Криспиан. - Твоя инициация завершится, как должно. Потом вернёшься к отцу. Хотя война, боюсь, закончится до того.

- Закончится чем?

- О том ведает лишь Тириний Спартанский, - беспечно отозвался Криспиан. - Гляди-ка сюда. Меня не будет дня три, от силы четыре. Еды тебе хватит. Не забывай кормить скотину. И, боюсь, тебе придётся научится доить коров...

Он объяснял Теону, что и как тот должен делать в его отсутствие, но Теон слушал вполуха. Он боялся. Сам не зная, чего... и за кого.

- Отец не заставит тебя остаться и воевать?.. - против моего отца, хотел добавить он, но не смог.

- Ты совершенно меня не слушаешь, - сурово сказал Криспиан. - Я сказал, чтобы обо мне ты не беспокоился. Беспокойся о скотине. И о себе. Учти, если я вернусь и обнаружу, что ты тут набедокурил, выпорю безо всякой жалости.

Теон хмуро кивнул. Лицо Криспиана смягчилось. Он подошёл ближе, привычным уже движением обхватил Теона за шею, притянул к себе. Поцеловал. Целовал долго, пока Теон, тоже привычно, не стал расслабляться, не обмяк в его руках. Это всегда происходило, просто иногда, в такие минуты, как эта, требовалось немножко больше времени.

- Будь осторожен здесь, - сказал Криспиан, и Теон не очень понял, что он имеет в виду, но на всякий случай кивнул. Потом смотрел, как его эраст собирается в дорогу, как седлает и выводит из загона жеребца. Колченогий мерин Пегас с тоской глядел вслед удаляющему красавцу-товарищу.

- Возвращайся скорее, - вырвалось у Теона.

Криспиан, уже вскочивший в седло, посмотрел на него сверху вниз. Очень странно посмотрел.

- Я постараюсь, - пообещал он. Не отмахнулся, а честно и искренне пообещал. Теон верил, что он и вправду постарается.

Он верил в это следующие четыре дня.

И всю следующую неделю тоже. Даже когда закончилась еда, тоже верил.

Но он уже знал, что некоторые вещи не во власти человека, даже если он очень старается. За него могли решить боги. Или другие люди.

Криспиан не вернулся.

Теон отправил в рот последнюю ложку подгнившей фасоли и долго жевал её, старательно перемалывая зубами безвкусное месиво. Всё. Тянуть больше некуда - и бессмысленно. Дело было даже не в том, что у него закончилась еда. Он мог, в крайнем случае, зарезать одну из овец - не очень представляя, правда, как это делается, но умение приходит с опытом. Вряд ли Криспиан сильно рассердится за это, ведь у Теона нет другого выхода - а впрочем, пусть бы и рассердился, выпорет, как обещал, и все дела. Но дело было не в еде. Дело было в том, что Теон места себе не находил. Ни возня со скотом, куда более кропотливая и утомительная, чем он ожидал, ни мелкая работа по дому, ни гимнастика, которой он пытался себя занять, когда заканчивалась работа - ничто не могло выветрить из его головы мысли о Криспиане и мучительную тревогу за него. Отец убил его, думал Теон. Отрубил ему голову в гневе, наказал сына за дезертирство, даже не став выслушивать объяснений. Или погнал в поход, заставил биться против критян, к которым принадлежала его мать - и отец Теона. Они, Криспиан и советник Клеандр, сошлись на ратном поле, скрестили мечи, кровь брызнула из-под клинков... Теон не знал, чья именно - на этом его воображение милосердно обрывалось, заслоняемое чёрной пеленой ужаса. Чья кровь? Любой ответ был бы слишком страшен.

Теон не мог так больше. Он должен был сделать что-нибудь. Что угодно.

Он решил ехать.

Сперва думал идти пешком, но потом рассудил, что даже толстозадый мерин сможет двигаться быстрее, чем сам Теон. К тому же ему придётся проехать через деревню - ту самую, что служила своеобразным форпостом на пути к дому его эраста. Теон помнил предостережения. Но выбора у него не было. Он решил выехать вечером, надеясь прошмыгнуть в темноте незаметно - и быстро. Если в деревне и есть лошади (в прошлый раз он не заметил ни одной), вряд ли хоть кто-то из крестьян умеет как следует ездить верхом. Он сбежит от них даже на такой кляче. Тем более что в последние дни он от тоски и безделья погонял Пегаса и, кажется, немножко увеличил его выносливость.

Он собрал в котомку скудные остатки провизии, в основном сухари, набрал во флягу воды, приторочил всё это к седлу и, когда солнце скрылось за пиками гор, стал спускаться по тропе.

Деревня лежала во тьме, лишь два или три огонька слабо светились в долине. Теон попытался прикинуть, с какой стороны их лучше обогнуть. Ветер дул с запада - стоит держаться так, чтобы он не доносил запах человека и лошади в сторону деревни. Его могут учуять собаки. Он тронул бока клячи пятками, выбирая объезд. Было прохладно, слишком свежий, как для конца лета, ветер пробирал до костей. Теон ехал, сцепив зубы. И старался не думать ни о чём, кроме того, как бы поскорее обогнуть это проклятое селение.

Он так погрузился в эти мысли, что когда прямо перед ним на тропе выросла тень, даже не вздрогнул. Ему показалось, что это тень от деревца, росшего у обочины. Но тут к ней присоединилась другая, и ещё одна, и ещё. Он был окружён.

И вдруг понял, что те огни, вдалеке - это была не деревня. Может, чьи-то походные костры, а может, другое поселение. Деревня Криспиана лежала во тьме. И, задумавшись, Теон въехал прямо в неё.

Теперь вокруг него стояли лохматые, широкоплечие, злые люди. Они смотрели на него. Они знали, кто он. И он знал, кто он для них - в соответствии с обычаями их племени, такими похожими и в то же время такими непохожими на традиции полиса.

Для них он был сбежавшим рабом. Только и всего.

И они не поняли бы, если бы он попытался объяснить, даже если бы он говорил на их языке, мелькнуло в голове Теона, когда один из них схватил повод его коня.

- Стоять! - не помня себя, в порыве отчаянной храбрости выкрикнул он. - Стоять, вы! Ни с места!

Невероятно, но они остановились.

Он лихорадочно думал, рвануть ли в галоп. И тут же понял, что бессмысленно - не на этой кляче. Они тут же догонят его и повалят. А сейчас они стояли. Что-то в тоне его голоса, или, может быть, в выпрямленной спине, в том, как он держался, на миг остановило их. Но что теперь? Пригрозить им? Смешно, у него нет даже оружия. Просить? Ещё смешнее. К беглому рабу никакой жалости нет и быть не может.

И он сказал тем же тоном, холодным, резким, ровным, без особого презрения, без угрозы, скорее, с упрёком:

- Стойте. Дайте мне проехать. Я должен ехать.

Они колебались. Хотя и не понимали его слов. На миг у него мелькнула безумная мысль, что они отпустят его. Но тут один из них что-то выкрикнул - грубо и, как показалось Теону, оскорбительно. И они будто очнулись. Взвыли. Бросились на него и стащили с коня. Теон не сопротивлялся - он знал теперь, что сопротивляться, когда к тебе применяют силу, опасно. Это может лишь разъярить врага ещё больше. А тебе всё равно не поможет, когда он так силён.

На него навалилась разом целая груда тел - вонючих, липких тел. Он дёрнулся от отвращения и, кажется, все-таки закричал - скорее от омерзения, чем от страха. Кто-то схватил его за волосы с такой силой, что выдрал клок, он услышал, как трещит его одежда, разрываемая по швам. Они раздерут меня на куски, мелькнуло у Теона. Не вернут хозяину, а убьют, прямо тут. Казнят беглого раба. И ещё потребуют от Криспиана за это награды. Криспиан...

Он обнаружил, что повторяет это имя, негромко, прерывисто, как молитву. Запоздало понял, что они знают это имя. Кто-то что-то сказал над его ухом, потом его ударили по лицу - с такой силой, что из глаз у него посыпались искры. Теон почувствовал, как в руки и ноги ему врезаются ремни. Как барана, мелькнуло в памяти давнее предупреждение Криспиана. Скрутят, как барана, безо всякой жалости. И ещё, кажется, грозил увечьями...

Криспиан, подумал он. Прости меня. Я такой дурак.

И ему ответили. Он не понял слов, но услышал голос. Знакомый голос. И сам по себе этот голос уже был ответом, хотя и обращался не к нему. Резкий, жёсткий голос. Окрик полководца на поле боя, осаждающий зарвавшихся воинов, обуреваемых жаждой крови.

Они его отпустили. Не сразу, но отпустили. До последнего мгновения кто-то держал его за волосы. Потом разжалась и эта рука.

Теон остался лежать на земле, скрученный, воистину, как баран - руки притянуты к ногам, так, что и пошевелиться нельзя. Он попытался повернуть голову и увидел над собой брюхо коня. Потом крутой бок - и ногу в стремени. Широкую сильную ступню, длинные пальцы, выглядывавшие из сандалии. Он знал эти пальцы. Он их когда-то облизывал, каждый по отдельности, аккуратно, старательно. Тогда они были чистыми. Сейчас на них налипли комки грязи, и они напряглись, когда всадник поднялся на стременах, присматриваясь к нему в темноте.

- Теон! Ты жив?

- Жив, - прохрипел он, пытаясь пошевелиться. - Криспиан... это ты?..

Тот лишь выругался в ответ и соскочил с коня. Люди из его племени расступились, давая ему путь. Они наверняка были очень довольны собой - поймали раба как раз к возвращению хозяина. Может, они ждали благодарности. Может, запоздало подумал Теон, они даже её дождутся. Всё же он из их племени... а не из моего.

Нож Криспиана перерезал ремни. Прежде, чем Теон сумел распрямиться, Криспиан схватил его и поставил на ноги. Быстро провёл рукой по лицу, по телу.

- Тебя не ранили?

- Нет. Всё... в порядке. - Ему было трудно говорить, он хотел сглотнуть, но глотать было трудно тоже. Он чувствовал глухую враждебность людей, которые стояли вокруг них. Криспиан, не выпуская его, обернулся, сказал несколько слов - уже намного спокойней и тише. Должно быть, благодарил односельчан за своевременную помощь. Один из них ответил ему. Криспиан кивнул. Они не расходились, продолжали стоять и глядеть на них, и Криспиан подтолкнул Теона к его кляче.

- Садись. Едем. И держись ближе ко мне.

Теон взобрался в седло, стараясь не смотреть по сторонам. Они двинулись вверх по тропе, стремя в стремя.

Всё время, пока ехали, Криспиан не произнёс ни слова.

Теон поглядывал на него украдкой, пытаясь скрыть тревогу и радость. Ему казалось, что они не виделись очень давно, и в то же время - что вовсе не расставались. Он вспомнил тяжесть вонючих тел, крючковатые пальцы, рвавшие его волосы - и вздрогнул. Что было бы, если бы Криспиан не подоспел? Теон отогнал эту мысль. Нет смысла гадать о том, чему не суждено было произойти.

- Где ты был так долго? - спросил он.

Криспиан не ответил.

Когда они доехали до хижины, стояла уже глухая ночь. Криспиан спешился и зажёг лампу. При свете повёл в стойло своего коня. На Теона он не смотрел. Тот расседлал Пегаса и, поколебавшись, пошёл в хибару. Если Криспиан не хочет говорить с нм, есть причины. Он злится, конечно, и имеет на то полное право. Может, утром он подобреет достаточно, чтобы снизойти до разговора. Теон вдруг поймал себя на том, что злится тоже. И довольно сильно. Аид проклятый, а что, по мнению Криспиана, ему оставалось делать? Он обещал отсутствовать всего четыре дня, а пропадал все десять! Может...

Может, внезапно подумал Теон, случилось что-то важное. И плохое. Может, он злится вовсе не на меня. Может, его отец...

- Криспиан. Я знаю, что виноват, но, прошу, поговори со мной. Я... я очень тебя прошу.

Он сказал это, сидя на полу, на циновке, уже третий месяц служившей ему постелью - и роскошным ложем сказочных наслаждений. Криспиан всё ещё оставался снаружи. Теон подумал, услышал ли он, но не стал повторять. Через некоторое время Криспиан вошёл. Светильник он нёс с собой. Постояв мгновение в проходе, подошёл к Теону и, поставив лампу на пол, сел перед ним на корточки. Крепко обхватил его лицо ладонями и всмотрелся в него.

Он всё ещё молчал.

- Что ты делаешь? - поёжившись, неуверенно спросил Теон. Он не мог вырваться, даже не пытался.

- Смотрю на тебя, - ответил Криспиан. - Смотрю. Не могу поверить, что... вижу. - Он вздохнул. Его губы дрогнули - Теон так и не понял, что он собирался сделать или сказать.

Наконец Криспиан отпустил его. И отстранился.

- За каким бесом тебя понесло в деревню?

Теон потёр подбородок тыльной стороной ладони. Криспиан схватил его довольно грубо, и теперь у него ныла челюсть. Он заготовил язвительный ответ, но язвить не хотелось. Он сказал:

- Тебя не было очень долго. Я волновался. Думал... всякое. Не мог больше сидеть на месте.

- И решил очертя голову кинуться туда, где тебя немедленно убьют?

- Нет, я... - он осёкся. - Убьют?

- К этому шло дело. По нашим законам, эромен, сбежавший от эраста до конца обучения - трус и червь. Ему никогда не стать мужчиной. Тебя кастрировали бы и бросили умирать. Не думаю, что кто-нибудь помог бы тебе, ведь у тебя нет родичей в моей деревне. Ты истёк бы кровью к утру.

Теон слушал, чувствуя, как гулко колотится сердце - в груди и в висках.

- Ты сказал... - губы плохо слушались его. - Сказал, что, если я сбегу, они просто схватят меня... и...

- Сказал, - скривился Криспиан. - Я хотел припугнуть тебя. Но не пугать до смерти. К тому же что бы ты подумал о столь варварском племени, если бы узнал правду, а? Ведь меня ты тогда считал таким же варваром.

Теон сглотнул. Вдруг понял, что дрожит. Но унял дрожь - почти без труда. Нет смысла гадать о том, чему не судьба свершиться. Слава богам...

Криспиан глубоко вздохнул и таким привычным, таким знакомым и родным жестом взъерошил его и без того взлохмаченные рыжие волосы.

- Но слава богам, я успел. Немыслимо подумать даже, насколько вовремя. Прости, я тоже виноват. Я мог догадаться, что ты не усидишь на месте. Но знай: то, что ты сделал, был не мужской поступок. Нетерпение, недоверие к эрасту, своеволие - всё это мальчишество. Ты не должен был так поступать.

Он не бранил, не выговаривал - просто объяснял. Это задело Теона сильнее, чем возможные упрёки.

- Как я мог сидеть на месте?! Я думал, может, твой отец убил тебя!

- Убил? - удивлённо переспросил Криспиан.

- Ну да! Это же Спарта! Они все звери!

Криспиан рассмеялся. Тихо, устало и как-то надломанно.

- Спартанцы в самом деле суровый народ, но не безумный, Теон. Отец мог наказать меня, но вряд ли казнить. И в любом случае - предварительно он выслушал меня.

- Так почему же ты так задержался?

- Потому, - Криспиан слегка поморщился, - что я, как ни крути, тоже поступил, как мальчишка. То есть своевольничал больше, чем следовало. Получил вакацию, поехал на Крит, там на улице увидел какого-то мальчика и влюбился по уши... это мальчишество, безответственность. И то, что позже я поступил с мальчиком по всем обычаям и законам, меня не оправдывает. Отец отпустил меня всего на месяц, а я не могу оставить тебя раньше, чем через три. И я знал об этом. Просто... не подумал.

Теон слушал. И не мог пошевелиться. Таким окоченевшим он не чувствовал себя, даже когда был смят, придавлен к земле, связан по рукам и ногам. Оцепенение, охватившее его, было крепче любых оков.

"Увидел какого-то мальчика и влюбился по уши".

- Что... он сделал? - деревянно спросил он, тщетно пытаясь прогнать из головы эту мысль, этот голос, произносивший её.

- Наказал меня. Как был должен. Высек и посадил в яму на три дня. Он был очень недоволен тем, что я не могу присоединиться к нему в бою - я объяснил, что не могу сейчас бороться против племени, к которому принадлежит мой эромен. Потом отпустил. Но меня задержали в пути - из-за войны дороги заторены беженцами, пробираться порой было трудно. Я ехал так быстро, как мог.

- Тебя наказали? Из-за меня?

- Из-за моей глупости, - отрезал Криспиан - и, криво усмехнувшись, провёл рукой по волосам Теона. - Или безумия. Я сам уже не знаю, как это лучше назвать.

- Было больно? Когда тебя секли?

Улыбка Криспиана сделалась лукавой.

- Мой юный эромен начинает проявлять интерес к изощренным забавам? Хочешь попробовать их на себе? - он хрипло рассмеялся, когда Теон залился краской. Покачал головой. - Было неприятно, конечно. У моего отца тяжёлая рука, а он всегда сам порет своих сыновей - как, впрочем, и своих солдат. Но это не в первый раз, так что, как видишь, я сумел это пережить.

Сарказм в его голосе звучал вовсе не наигранно, и всё равно Теон коснулся его плеча. Вдруг захотелось стащить с Криспиана тунику и посмотреть на его спину. Следы наверняка ещё остались. Он мог бы поцеловать их. Погладить. Попытаться стереть память о боли, которую его эраст вытерпел из-за него...

...а в мозгу всё пульсировало, дёргалось, звенело: "Увидел какого-то мальчика и влюбился, влюбился по уши"...

Теон зажмурился. Нет. Лучше просто забыть об этом. Он был уверен, что сможет.

- Я скучал по тебе, - вырвалось у него прежде, чем он смог заглушить этот порыв.

Ладонь Криспиана легла на его шею.

- И я по тебе, мой эромен. Прости, что заставил ждать так долго. Клянусь, мы наверстаем упущенное.

И они наверстали.

Прямо в тот же миг и начали навёрстывать.

Лампа погасла. Потом, много позже, они лежали во тьме, тяжело дыша. Криспиан лежал на животе - он не сказал об этом вслух, но было очевидно, что ему всё ещё больно и неудобно лежать на истерзанной спине. Теон свернулся рядом, ткнувшись подбородком в его тёплое твёрдое плечо, согревая кожу эраста своим дыханием, чувствуя его руку на своей талии. Несмотря на усталость после соития и пережитый недавно страх, он совсем не хотел спать. И в то же время боялся шевельнуться, потревожить покой задремавшего, как ему казалось, Криспиана. И потому он вздрогнул, услышав наконец во тьме его негромкий голос:

- Тебе неудобно? Я могу лечь отдельно, если ты хочешь.

Теон помотал головой в темноте и прижался к нему теснее. Ночи и впрямь холодали, ему было зябко.

- Не то... я хотел... кое-что случилось там, внизу. До того, как ты подоспел.

Он скорее ощутил, чем увидел, как Криспиан приподнялся и нахмурился.

- Они всё-таки тронули тебя? Что...

- Нет, - он снова замотал головой. Высвободил руку, убрал волосы, залезшие в глаза. - Другое. Когда ты подъехал к ним, ты остановил их одним только окриком. Я заметил...

- Ты наблюдателен, - заметил Криспиан. - Мне показалось, тебе не до того было в тот момент.

- Ты закричал, - не обращая внимания на насмешку, продолжал Теон, - и они как будто замерли от одного звука твоего голоса.

- Они знали меня. И я знал, что им сказать.

- Верно. Но... до того, как они схватили меня... Когда я ехал, и они меня окружили. Они кинулись на меня не сразу.

- Не сразу?

- Нет, - сказал Теон, чувствуя нарастающее возбуждение, - странное, незнакомое ему прежде. - Я сразу понял, что не смогу убежать от них, но и сдаваться не хотел. И я сказал им: стойте! не смейте подходить! Понимаю, как это было глупо, - поспешно добавил он, не дожидаясь новых насмешек. - Но это подействовало. Всего на несколько секунд, но всё же... они стояли. Послушались моего крика. А потом кто-то из них что-то сказал, и тогда уж они кинулись на меня...

Он замолчал. Криспиан молчал тоже. И не насмехался.

- Я хотел узнать, что ты сказал им, - добавил Теон. - И КАК сказал. Что это было... я хочу понять.

- Ты хочешь знать. как управлять людьми? - слегка изменившимся голосом спросил Криспиан. Теон кивнул - это было именно то, что он имел в виду.

- Мне показалось, что они послушались меня... хотя и только на миг. И я хочу знать, как научиться делать так, чтобы это было неслучайно. Контролировать это.

Криспиан молчал очень долго.

- Если ты не лжёшь, - сказал он наконец, - если говоришь правду, мальчик... то я не стану тебя такому учить.

- Почему? - вспыхнул Теон - его оскорбил не отказ, а обвинение во лжи.

- Потому что я хотя и наполовину критянин, но воюю на стороне Спарты. Я воин Тириния Спартанского. И я не стану растить для стана его врагов полководца, который однажды выступит против него.

- Ты мог бы выступить на моей стороне. - бесхитростно сказал Теон.

Криспиан уставился на него. И расхохотался.

- Хотел бы, - сказал он наконец. - Хотел бы, но не могу. Даже если кто-нибудь другой научит тебя, как одним звуком голоса воодушевлять солдат и повергать врагов в трепет.

И снова Теон сделал вид, что не заметил насмешки.

- Тогда я убью Тириния Спартанского, - сказал он. - А тебя, Криспиан, возьму в плен. И предложу умереть или перейти на мою сторону. Что ты выберешь?

Смех Криспиана смолк, оборвался. Молчание - потрясённое молчание - длилось очень долго. Потом он сказал:

- Воистину, ты вырастешь в очень опасного мужчину, Теон Критский.

- Я надеюсь на это, - сказал Теон.

И вправду надеялся. Он уже понял: тот, кто опасен сам, не живёт в страхе. А он не хотел жить в страхе. Не любил чувствовать страх.

- Но ты не ответил.

- Да, - сказал Криспиан, наклоняясь к его шее. - Если ты, как мужчина, проявишь мужскую силу, я покорюсь тому, кто сильнее.

- Хорошо, - сказал Теон и оплёл ногами его бёдра.

Всё стало, как прежде. И - не так, как прежде. Было трудно просыпаться каждый день, привычно принимая утренние ласки эраста - и знать, что где-то совсем близко идёт война, что погибают люди, которых он, возможно, знал. Теон поймал себя на том, что снова считает дни. К счастью, их оставалось совсем немного - срок его инициации подходил к концу.

Он чувствовал нечто странное, когда думал об этом. Нечто, что не только не мог, но и не хотел выражать словами.

Криспиан вёл себя, как ни в чём не бывало - разве что стал ещё внимательнее к нему после своего возвращения, ещё больше времени уделял ему, ещё дольше и неистовее ублажал его, когда садилось солнце. Как будто тоже знал и чувствовал - и, Теону хотелось верить, тоже предпочитал не думать. Всё равно им предстояло расстаться очень скоро - и навсегда. Спарта и Крит снова в войне - даже при куда более благоприятных обстоятельствах Криспиану опасно было бы появляться в Кноссе. Потому - Теон так считал - они просто сполна упивались последними днями, используя их так полно и плодотворно, как только могли.

Однажды ночью Криспиан разбудил его, чего прежде никогда не делал. Теон сел, моргая в свете лампы. Посмотрел на спокойное, но слегка напряжённое лицо Криспиана.

- Вставай, - сказал он. - Поможешь мне.

- Что случилось?

Криспиан дождался, пока он торопливо натянет тунику. Потом усмехнулся.

- Ничего страшного. Просто моя корова решила, что ей пора отелиться. Мне понадобится ещё одна пара рук.

Теон застыл, глядя на него в изумлении. Принимать роды у коровы?! Да уж, достойное окончание инициации сына критского советника!

- Хочешь что-то сказать? - поинтересовался Криспиан.

- Н-нет, - выдавил Теон.

- Отлично. Согрей воды и принеси в коровник. И поживее, слышишь, как бедняга мучается...

Теперь Теон ясно слышал надрывное мычание, доносившееся из коровника. Он бросился выполнять приказ. Руки у него подрагивали, он ужасно волновался - почти так же сильно, как в ночь своего пятнадцатилетия, когда поглаживал бархатистую шерсть Костерка и думал о том, что случится через три дня... Это было очень давно, в другом мире, и, как выяснилось, и его мысли, и страхи были совершенно бессмысленны. Боги сами решают, чему произойти, а чему нет.

Боги, похоже, решили, что он должен принять роды у коровы - что ж, боги тоже не чужды злой шутке.

В коровнике Криспиан сидел на корточках перед распростёртой скотиной, рукава туники он закатал выше локтя, и его руки были в крови. Он кивком указал Теону, куда ставить воду, и похлопал несчастную скотину по боку.

- Умница. Хорошо справляется. Ещё немного осталось. Иди-ка сюда. парень...

В общем, всё прошло хорошо - и почти совсем не страшно. Крови Теон не боялся, грязи и вони - тоже, а дикость ситуации внезапно его насмешила. И только протяжные стоны бедного животного его расстраивали - было тяжело смотреть, как она мучается.

- Телёнок, - заметил Криспиан, принимая наконец окровавленное маленькое тельце, ещё соединённое с материнским телом длинным склизким жгутом пуповины. - Вот тебе и бык в подарок на окончание инициации. Дай-ка мне нож.

Теону очень хотелось верить, что он пошутил. Вернуться в Кносс с таким "быком" - лучше уж не возвращаться вовсе. Но нож подал без колебаний, и сделал всё, что было надо.

Когда всё кончилось, Криспиан хлопнул его по плечу - крепко, по-дружески.

- Ну, как ты себя чувствуешь, сын советника?

- Хочу спать, - нахально заявил Теон - впрочем, солгав, спать уже почти не хотелось.

- Вечно тебя клонит в сон после поворотных моментов твоей жизни, - покачал головой Криспиан. - Истинно мужская черта. А я вот, поверишь ли, хочу есть. Тоже довольно-таки по-мужски.

- Я приготовлю, - вызвался Теон - он уже умел это делать, научился за то время, пока жил в хибаре один. Криспиан кивнул, позволив ему взять ранний завтрак на себя. Небо над горами едва розовело - до рассвета ещё оставалось какое-то время.

Пока он возился, Криспиан сходил к ручью, вымыл руки и лицо. Вернувшись, окинул картинку у костра оценивающим взглядом.

- Стряпня - не мужское умение, - заметил он. - Но в быту тоже достаточно полезное, так что считай, что я этого не говорил.

Они поели. Потом, немного позже, любили друг друга на траве перед домом. Потом лежали рядом. Криспиан только сходил посмотреть, как там телёнок, и вернулся успокоенный.

- Вроде крепкий, не то что его мамаша. Вырастет в хорошего быка.

- У меня нет времени ждать, - заметил Теон.

- Да уж. Какая досада. Что ж, придётся тебе обойтись без быка. Что касается чаши... м-м... где-то тут у меня были старые черепки...

Он поймал хмурый взгляд Теона и виновато улыбнулся.

- Прости. Это была глупая шутка. Не бойся, ты получишь от меня всё, что эраст должен дать эромену.

- Думаю, я уже это получил. Всё.

- Думаешь?

Взгляд Криспиана стал внимательным. Он приподнялся на локте, глядя сверху вниз на Теона, лежавшего навзничь во влажной от росы траве.

- Ты доволен своим эрастом, эромен?

Было что-то странное в этом вопросе. Что-то тревожащее. Теон понял, что не может ответить - просто не знает, как. И попытался отшутиться:

- Пока не знаю. Я ещё не видел ни чаши, ни быка... ни меча, кстати сказать. Ты отдашь мне свой? Этот? - он кивнул на дом, где остался короткий клинок Криспиана. Тот молча смотрел на него, не поддержав шутливого тона. Теон смутился.

- Всё ещё отводишь глаза, - вдруг сказал Криспиан. Теон вздрогнул. - Три месяца, мальчик, а ты отводишь от меня глаза. Скажи, я был... ох, проклятье Аида... да, знаю, я был с тобой не особо ласков. Включая случаи, когда это не было необходимо. Ты ещё сердишься на меня за это?

- Криспиан, я...

- Я хотел бы, - не слушая его, сказал Криспиан Спартанский, проводя рукой по его волосам, - хотел бы забрать тебя с собой. Быть всегда с тобой рядом. Быть рядом в твоём первом бою, прикрывать тебе спину. Быть рядом, когда ты убьёшь своего первого врага. Когда получишь свою первую рану, самому промыть её и сидеть у твоей постели. Когда ты впервые возьмёшь женщину - не рядом, нет, конечно... но поблизости. Разделить с тобой твою гордость, когда она закричит под тобой от наслаждения, и когда она родит тебе первого сына. Быть с тобой, когда ты захочешь повести себя как мальчишка - это всегда случается со всеми нами - и... не мешать тебе, хотя и отругать потом за это. Быть рядом... быть рядом всякий раз, когда бы тебе этого ни захотелось. У тебя вместо волос солнце. Ты выел мне душу, эромен.

Теон смотрел на него широко раскрытыми, остановившимися глазами. Смотрел на его губы, следя за их движениями, почти не слыша - не желая слышать, - что они говорят. И вспоминал слова, оброненные когда-то его эрастом так легко - лишь потому, что они значили для него так много и так мало, были им самим, были нерушимой частью его.

"Увидел мальчика на улице. И влюбился в него".

Он сглотнул. Пальцы, скользнувшие по его лицу, были крепкими и нежными, как всегда. И впервые за прошедшие месяцы это прикосновение не обрадовало его.

- Ты поэт, Криспиан, - сказал Теон, надеясь за небрежным тоном скрыть замешательство.

- Это всё, что ты можешь мне ответить?

Он снова сглотнул. Заставил себя не отвести взгляд. Не шевельнуться под замершей на его лице рукой. Вместо этого он поднял свою руку и коснулся ею напряжённой скулы Криспиана.

- Прости, - очень мягко сказал он. - Я... не мужчина ещё. Я эромен, тот, кто даётся любить. Возьми это, хорошо? И не проси меня о большем.

Криспиан смотрел на него очень долго. А Теон смотрел в его лицо, его большое, загорелое, такое родное лицо, и пытался, изо всех сил пытался ощутить то, чего от него ждали, что у него просили - и не мог. Никогда не мог. Мой эраст. Люби меня, мой эраст. Возьми и люби. И не проси о большем.

- Честность - качество, достойное мужчины, - сказал Криспиан. - Я доволен тобой, эромен.

Пальцы Теона робко скользнули по его щеке. Криспиан взял их своей рукой и мягко, но решительно убрал от своего лица.

- Но если однажды, - сказал он, - я приду на Крит с огнём и мечом и встречу тебя в бою - помни о том, что ты когда-то обещал.

Теон помнил. И кивнул.

Умение держать слово - качество, достойное мужчины.

Через четыре дня Криспиан ушёл в долину. Он вернулся через день с тремя дарами эромену: откормленным быком, расписной чашей для вина и крепким, отлично сбалансированным мечом. Он не отдал Теону свой меч, и тот ощутил смутное разочарование из-за этого, хотя то оружие, которое Криспиан достал для него, было лучше и новее. Однако принял дары с поклоном и благодарностью, как требовал обычай и приличия.

Ещё Криспиан привёл с собой красивую игреневую кобылу, которую тоже отдал Теону.

- Это не от эраста эромену, - сказал он. - От Криспиана Теону Критскому. В качестве извинения за причинённые неудобства и излишние унижения.

На его губах играла насмешливая улыбка, в глазах плясали искры. Он не сердился больше. Теон вспомнил, как ехал вверх по тропе на толстозадом мерине, и насупился. Придирчиво осмотрел кобылу, заглянул ей в зубы. Потом милостиво кивнул.

- Извинения принимаются.

- Нет, ну какой всё же наглец вырос, - восхищённо сказал Криспиан. Теон фыркнул:

- Наглость - качество, может, и не достойное мужчины, но в быту довольно полезное.

Криспиан расхохотался и притянул его к себе. Как всегда. Всегда? Это длилось всего три месяца. И, подумал Теон, принимая в свой рот его жадный язык, теперь "всегда" превратится в "никогда больше". Как только я уеду отсюда.

Они занялись любовью в последний раз - при свете дня, медленно, основательно, ублажив друг друга всеми мыслимыми способами по множеству раз. Теон без стеснения показывал своему эрасту всё, чему научился у него. Эраст, судя по издаваемым им звукам, счёл экзамен сданным успешно.

Потом Теон пошёл мыться и собираться в дорогу, а Криспиан снова спустился в деревню - и вернулся со своей матерью. Страшная и зловещая, будто одна из старух-Парок, бабка стояла, опираясь на клюку, когда Теон вернулся от ручья, и шамкала беззубым ртом, буравя его невидимыми среди морщин глазами.

- Что она говорит? - спросил Теон.

- Говорит, что она меня предупреждала, - отозвался Криспиан. - Знала, что ты разобьёшь мне сердце.

- А ты ей что ответил?..

- Ответил, что она была права. И впрямь, разбил.

Он говорил весело и беспечно. И подмигнул Теону, когда тот порозовел и отвёл глаза.

Потом они уехали, уводя за собой быка и увозя поклажу. Теон обернулся один раз, чтобы посмотреть на хлипкую глиняную хибару, озарённую вечерним солнцем - место, где он...

- Криспиан. Скажи, я... я стал мужчиной?

Криспиан не посмотрел на него. Сказал спокойно:

- Ты бы не стал спрашивать, если бы это было так.

И Теон умолк, зная, что это правда. И ничего не сказал больше - до тех пор, пока они не спустились в долину, пока не пересекли её, пока горы не остались позади, и там же остался переход из одной его жизни в другую, сущности которого Теон ещё не понимал, но уже начинал ощущать.

Они заночевали в долине, а к полудню следующего дня на горизонте показались очертания Кносса.

- Здесь я оставлю тебя, - сказал Криспиан, придержав коня. - Не думаю, что твоя семья захочет воздать почести твоему эрасту. Если сочтёшь нужным пожаловаться на меня - не робей.

- Я не буду жаловаться, - покачал головой Теон.

- Что ж, воля твоя. Я говорил и повторю снова: ты был прекрасным эроменом, Теон Критский. Ты давался любить. Благодарю тебя за это.

Он поклонился. и Теон смотрел на него, сидя в седле прямой, как клинок, и чувствовал, что надо сказать что-то... но что - он не знал, и ненавидел себя за это.

- Мы... увидимся ещё?

- Сомневаюсь. Но мне этого хотелось бы, - сказал Криспиан, подъехал ближе, наклонился и, не спешиваясь. быстро и коротко поцеловал Теона в уголок рта. Теон ощутил, как трётся щетина о его кожу. И подумал, что хочет ощутить это снова, снова и снова.

- Прощай, - сказал Криспиан и, развернув коня, понёсся по дороге прочь. Теон неотрывно смотрел на него, запоздало помахал рукой. Но Криспиан не обернулся ни разу. потому не мог увидеть этого жеста.

Лишь когда пыль на горизонте улеглась, Теон развернулся и тяжело двинулся к дому своего отца.

Трудно описать словами переполох, поднявшийся, когда он въехал в ворота дома советника Клеандра. Мать увидела его, увидела быка - и упала в обморок. Слуги и рабы подняли крик, все высыпали во двор. Теон отвечал на сумбурные приветствия напряжёнными улыбками и искал взглядом отца. Прошло немало времени, прежде чем кто-то додумался сообщить ему - к немалому его облегчению - что советник Клеандр отлучился в связи с нынешней войной со спартанцами. Она уже была на исходе, на острове высадился лишь сравнительно небольшой отряд воинов, и с помощью подоспевших из Афин дружественных войск критяне легко отбили атаку. Однако в совете бурно обсуждалось сложившееся положение, многие, устав от постоянных стычек, требовали мира со Спартой, и отец Теона пропадал там целыми днями. Это было как нельзя более кстати.

Теон вошёл на мужскую половину дома. В отсутствие своего отца он был теперь страшим мужчиной в семье. Слуги и рабы кланялись, когда он проходил мимо.

Он вошёл в пустой зал для пиров, обвёл взглядом ряды пустующих лежбищ. Задержал взгляд на крайнем - том, где провёл столько неприятных, унизительных часов, выставленный, словно товар на продажу. И подумал, что было в таком выставлении, такой продаже мальчика тому, кто мог заплатить больше, что-то фальшивое и отвратительное, удушливое. И с определённой стороны нападение в ночном саду, дерзкое и грубое похищение под влиянием порыва, страсти, мальчишеского своеволия - было гораздо благороднее и честнее. Странно, подумал Теон, почему раньше я никогда не воспринимал это так. И что-то ему подсказывало, что остальные - его отец, мать, советник Анаксан - никогда не поймут, что он имеет в виду.

Он распорядился определить своего быка в отдельный загон. Чашу и меч отнёс в предназначенные ему теперь покои - просторную комнату, выходящую на восточную сторону дома. Это было первое его личное имущество в жизни. Он чувствовал, что заслужил его.

"Ты был хорошим эроменом. Ты давался себя любить".

И ты любил меня хорошо, мой эраст, - мысленно ответил он то, что следовало ответить тогда.

Потом он вышел из дома и стал ждать своего отца.

- Итак, - сказал советник Клеандр, - вот мой сын.

Встреча произошла позже, чем предполагалось - посланник, отравленный в совет, дабы сообщить Клеандру о благополучном возвращении его сына, опоздал всего на несколько минут: советник только что выехал из города, направляясь к месту недавнего боя, которое он хотел осмотреть. В результате лишь через неделю, вернувшись в Кносс, Клеандр увидел Теона. А Теон увидел своего отца - так, словно видел его впервые.

- Вот мой сын, - сказал Клеандр, стоя в трёх шагах и глядя на него странным, пытливым взглядом. Изучающим, даже жадным - но и холодным. Куда более холодным, чем когда-либо. Теон вспомнил то, что сказал ему отец год назад, когда он выбрал себе эраста. Ты лучший из сыновей, сказал он, и я никогда не возьму назад этих слов.

"Теперь, отец мой, ты готов взять их назад?" - подумал Теон.

Он стоял на коленях. Но уже знал, что тот, кто стоит на коленях, иногда имеет власть над тем, перед кем их преклонил

- Прости меня, отец, - сказал Теон Критский, не поднимая головы. - Я не смог стать эроменом советника Анаксана. В том не было моей воли или моей вины. Но я солгу, если скажу, что горюю о том, как сложилась моя судьба.

Клеандр молчал. Теон всё ещё не поднимал взгляда. Потом его отец сказал:

- Мы искали тебя, сын. Искали повсюду. Кто тот человек, который похитил тебя?

- Прежде чем я отвечу, - сказал Теон, подняв наконец голову, - можешь ли ты обещать мне, что не станешь мстить и преследовать его? Он не нарушил закона. И я не могу сказать, что недоволен им.

- О том, нарушен ли закон, решать не тебе, - резко ответил советник Клеандр. Он никогда прежде не говорил так со своим сыном. Его сын никогда не давал оснований так с собой говорить. Его сын всегда держал глаза опущенными, и выполнял любой приказ, даже не помыслив ставить условий.

- Назови его имя, сын.

Теон покачал головой.

- Не могу. Ты не обещал мне, что поступишь с моим эрастом честно. Я не могу подвергнуть его такому риску.

- Как ты смеешь! - загремел Клеандр. Слуги, слышащие разговор, задрожали: Клеандр нечасто впадал в гнев, но коль уж так случалось, последствия бывали ужасными. - Как смеешь даже помыслить, что я поступлю против чести?!

- Я глуп, - спокойно ответил Теон, - дерзок и своеволен. Я знаю, что это не мужские черты. Но позволь заметить, отец, что в гневе, оскорблении и страсти мужчина может порой поступать не как мужчина. Я опасаюсь не только за жизнь моего эраста, но и за твою честь, если ты посягнёшь на неё. Прости, что говорю тебе это, и накажи меня, если я неучтив.

Советник Клеандр молчал долго. Его лицо налилось кровью, на лбу билась жилка. Наконец он понемногу успокоился - видимо, что-то в словах его сына было не столь далеко от истины, как советнику хотелось бы думать.

- Я обещаю, - сказал он наконец почти ровно, - что не причиню вреда твоему эрасту. Если только в его деяниях действительно нет преступления и вины. Теперь назови мне его имя.

- Криспиан из Спарты.

- Как?! - воскликнул Клеандр, и Теон вскинулся - помимо ужаса и гнева, в голосе его отца звучало изумление. Похоже, он знал это имя.

- Криспиан из Спарты, - повторил Теон. - Его мать - критянка, он родился в деревне неподалёку от Кносса. Туда он отвёз меня и там держал, пока я был его эроменом.

- Криспиан из Спарты, - простонал советник Клеандр. - Боги! Неужели вы прокляли меня и мой дом?

Теон выпрямился. Встал, хотя ему не позволили этого. Посмотрел отцу прямо в глаза.

- Я знаю, что Спарта - враг нам. Но государства создают люди. А связь между эрастом и эроменом - не от людей. Она от богов, и от чего-то более древнего, чем боги. Мой эраст мог быть мне врагом по воле людей, но волей богов он стал мне учителем и другом. Ты можешь ненавидеть спартанца, отец, но не оскверняй ненавистью эраста своего сына.

Клеандр молча слушал его. Потом покачал головой.

- Ты изменился, Теон.

- Значит, на то была воля богов.

- Я пока не могу понять, к лучшему ли.

Теон склонил голову.

- Криспиан из Спарты, - сказал советник Клеандр, - сын эфора Тириния, захвачен в плен в последнем бою. Тириний мёртв, но его сыну решили пока что сохранить жизнь, чтобы обеспечить переговоры со Спартой. Что я должен делать теперь, сын мой?

Теон ощутил, как кровь приливает к его щекам. Но на сей раз не от смущения, не от страха. Он был в гневе.

- Почему ты не сказал мне сразу?

- Я сказал. И спросил тебя, как я должен поступить... с твоим эрастом. Случилось так, - Клеандр тяжело вздохнул, - что совет поручил мне решить его судьбу. Утром я ещё не знал, что боги прокляли меня и связали мой род с этим человеком. Скажи, что мне делать.

Он спрашивает совета, понял Теон. У меня. Как у равного. Он спрашивал меня и год назад, когда решалось, кто возьмёт меня в свой дом. Тогда мой выбор порадовал его. Сейчас, боюсь, я не смогу порадовать тебя снова, отец.

- Если так, - тихо сказал Теон, - то вели привести его сюда, в наш дом. Вели сложить жертвенный алтарь в саду, там, где он схватил меня... я покажу, где. На этом алтаре я зарежу быка, которого он подарил мне, во славу Зевса. Позови также своих друзей и всех, перед кем ты не будешь стыдиться своего сына. Потом пусть быка зажарят, и все мы съедим его, и выпьем много вина. Я встану и... я скажу то, что обычай велит мне сказать. Сделай по закону, отец.

Советник Клеандр устало прикрыл глаза. Теон вдруг подумал, что его отец уже стар. И спросил богов, почему они жестоки к нему, ведь он всегда был Теону хорошим отцом - и теперь получил в награду такого плохого сына.

- Да будет так, - сказал Клеандр наконец. - Да будет так, сын мой.

И Теон склонил перед ним голову, принимая его согласие, как самый последний и самый ценный дар.

Осенняя ночь была густой и влажной, как вино, и пьянила точно так же. Сверчки стрекотали в траве, воздух наполнялся запахом жжёных листьев - и крови быка, зарезанного днём в этом саду. Теон вдохнул его всей грудью и ступил в сумрак стойла.

- Привет, Костерок, - сказал он, протягивая руку и позволяя влажным губам коня прихватить с неё сахар. - Как ты тут без меня? Прости, что раньше не зашёл.

От мужской половины дома раздавались хмельные голоса. Пир - первый пир Теона Критского - подходил к концу. Близился рассвет, гостей было много, быка хватило на всех, вина тоже. Теон выпил его сегодня больше, чем когда-либо в жизни - а всё потому, что ему нравилось касаться губами расписной стенки, вспоминая, как её сжимали ладони его эраста. Тем не менее, он почти не захмелел. И, когда настало время, встал и сказал то, что собирался сказать. И в глубоком молчании выслушали его собравшиеся мужчины. И это молчание означало, что они принимают его в свои ряды. Все, даже советник Анаксан, весь вечер не сводивший с Теона взгляда, и в этом взгляде была горечь, и грусть, и сожаление о так и не обретённом.

Была осень. Ветер шевелил верхушки пихт.

- Схватить тебя? Или подойдёшь сам?

Теон вздохнул и обернулся, прощально скользнув ладонью по гриве Костерка.

- Как прикажешь, мой эраст.

- Как же я хочу поцеловать тебя, - сказал Криспиан. Он стоял у входа в стойло, оперевшись плечом о переборку.

- Не сейчас.

- И связать.

- Криспиан!

- И высосать до последней капли...

- Тише! - шикнул Теон, озираясь. - Кто-нибудь услышит.

- Не услышит. Твой конюшенный мальчик всё так же алчен и продажен, как и три месяца назад. Некоторые мальчишки никогда не вырастают.

- Некоторые?

- Не все.

Теон поколебался. Вспомнил: задавать вопрос - значит признаваться, что не знаешь ответа. Не зная ответа - не являешься тем, кем должен бы уже стать...

- Криспиан. Теперь я - мужчина?

Он улыбался, и улыбка казалась жёсткой в зарослях бороды, хотя вовсе жёсткой не была.

- Ну вот, спросил - и сразу превратился обратно в сопливого щенка. - Улыбка стала шире, когда Теон сокрушённо вздохнул. - Успокойся, мальчик. Мужчина - это поступки, а не слова.

- Мальчик, - поморщился Теон. - Всё ясно.

- Мальчишка! - расхохотался Криспиан. - Щенок! Похоже, три месяца - маловато для твоего обучения.

- Конечно, - сказал Теон, и оба они замолчали.

Молчали долго. Конь всхрапнул за плечом Теона, и тот машинально похлопал его по холке, успокаивая.

- Что теперь будет с тобой, Криспиан?

- Хотелось бы надеяться на лучшее, - фыркнул тот. - Я поклялся твоему отцу, что не сбегу, так что теперь придётся держать клятву. Но хочется верить, что он не позволит разорвать конями эраста своего сына.

- Я не позволю ему, - с нажимом сказал Теон, и Криспиан покачал головой.

- Не будь мальчишкой, Теон.

Он глубоко вздохнул. Как хорошо тут пахло. Навоз, конское тело, пот - его и Криспиана. Такие знакомые запахи. Если закрыть глаза, можно было представит, что они всё ещё в горах, и из-за хребтов вот-вот поднимется солнце.

- Я помню, что обещал тебе... там. А ты помнишь?

- Помню, - сказал Криспиан.

Теон открыл глаза.

- Ты сделаешь, как обещал? Останешься... со мной?

- А ты уверен, что вправду этого хочешь?

Теон шагнул вперёд. Взял его руку, провёл ею по своему телу - снизу вверх, от паха до шеи. Наклонил голову и тронул тыльную сторону ладони Криспиана губами.

- Может, и не хочу, - прошептал он. - Но позволю.

Конь рядом с ними фыркал, встряхивал рыжей гривой. Луна зашла, рассвет забрезжил над крышами полиса.

Эпилог 

Через десять лет человек, родившийся под именем Теона Критского, отверг предложение вступить в совет Кносса и возглавил армию критян и афинян, выступивших на Спарту. Он был хорошим воином, умным, решительным, удачливым, хотя, как говорили многие, безжалостным и равнодушным. Солдаты обожали его, враги ненавидели. Сам же он - так говорили многие - никого не любил. Никого и никогда, и именно это ожесточало его сердце, когда он брал вражеские города и жёг вражеские селения, убивая и угоняя в рабство тысячи людей во славу Ареса. Он никогда не чинил беззаконий и несправедливости, но то, что почитал как справедливость, делал всегда, даже если это несло прочим смерть. Он никогда не был женат, и это, говорили многие, вполне объяснимо - ведь, как вы помните, у этого человека не было сердца. Однако те, кто знали его ближе, отмечали его странную связь с воином по имени Криспиан, находившимся в его воинской свите и сопровождавшим его повсюду. Этот Криспиан, старший Теона Критского на пятнадцать лет, как говорили, был когда-то его эрастом. В это было почти невозможно поверить, ведь Криспиан по рождению был спартанцем, захваченным когда-то в плен и перешедшем на сторону врага. К тому ж, говорили многие, непостижимо уму, чтобы связь эраста с эроменом продолжалась так долго и была столь тесной после того, как потеряла свою ритуальную сущность - а то, что Теон и Криспиан состоят в любовной связи, ни у кого не вызывало сомнений. Говорили также - те, кто знали, и те, кто осмеливались - что было в этой связи нечто извращённое, слишком интимное, не то, что обычно связывает старшего и молодого мужчину. Говорили, что Теон не женился именно поэтому, что Криспиан был ему женой; говорили и обратное. Но все сходились на том, что это чувство, если оно и впрямь существовало, нисколько не смягчало каменного сердца Теона Критского, этого красивого, учтивого, благородного человека, принесшего на земли Эллады больше крови и огня, чем кто бы то ни было до него. Вся его любовь, говорили одни, ушла в связь с Криспианом из Спарты. Нет, говорили другие, не было никакой любви в этом каменном сердце, и Криспиана из Спарты Теон Критский не любил тоже, но лишь позволял ему любить себя.

Многие годы спустя Криспиан, уже немолодой к тому времени человек, получил в бою стрелу и долго умирал в шатре Теона. Тот не отходил от его ложа, ни пока он был жив, ни после, когда умер, и лишь три дня спустя слуги набрались смелости войти в шатёр, наполненный смрадом разлагающейся плоти, и увести почерневшего от горя Теона от тела его любовника. Тот, как говорили, не сопротивлялся, не рыдал и не проклинал богов, но был холоден и равнодушен, как всегда и со всеми, лишь теперь это равнодушие не было больше показным. Человек без сердца, учтивый и вежливый, если и имел сердце когда-то, теперь окончательно его лишился.

Потом у него были ещё любовники и любовницы, во множестве, и ни один не мог пожаловаться на отсутствие внимания и ласки. И каждый из них любил его, и чувствовал, что не любим, но всё равно не мог заставить себя уйти.

Вопреки традиции, Теон Критский никогда не брал себе эроменов, хотя иногда и делил ложе с юношами. Когда много позже, спустя десятилетия после смерти Криспиана, его спросили, почему так, он ответил:

- Я не могу быть эрастом. Я никогда не умел брать. Всегда только отдавал. Так много, как мог, и за всю жизнь знал лишь одного человека, способного взять всё, что я готов был отдать ему, целиком. Брать труднее, чем думают многие.

Так сказал человек, бравший в своей жизни всё, что хотел.

Так говорили многие.

Многие не знали, о чём говорят.




1. й пол 18 и 1й пол 19 в
2. Статья- Зоны геолого-экологического риска тектонической природы и безопасность жизнедеятельности
3. Рапов ОМ Русская церковь в IXпервой трети XII в
4. Чемашинская средняя общеобразовательная школа Программа кружка дополнительного о
5. Сущность постмодернизма.html
6. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА НАРУШЕНИЙ ОПОРНОДВИГАТЕЛЬНОГО АППАРАТА
7. Оборудование участка железной дороги средствами автоматики и телемеханики
8. 70 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ СССР ПО СТАНДАРТАМ Москва ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТАНДАРТ СОЮЗА ССР
9. Психології Дніпропетровськ 2006
10. Германо-скандинавская мифологи
11. тема 24 Тема 2
12. Лекция 7 Виды потребительских кооперативов и их развитие в международном кооперативном движении 1
13. Отечественная история- учебная программа курса; книжный и журнальный фонды учебнометодического кабин
14. реферат дисертації на здобуття наукового ступеня кандидата економічних наук1
15. Абеляр Петр
16. реферат по географии Китая студента 1го курса очной формы обучения специальность 350200 Международные о
17. Die Sehenswurdigkeiten Leipzigs
18. МЕТОДИЧЕСКИЕ рекомендации ПО ПОДГОТОВКЕ И ОФОРМЛЕНИЮ РЕФЕРАТА ДЛЯ СТУДЕНТОВ ВСЕХ СПЕЦИАЛЬНОСТЕЙ
19. Деятельность Европейского банка реконструкции и развития
20. Тема урока- Будущее простое время