Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

Их дружба скреплена кровью пролитой в сражениях

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2016-03-13


Annotation

Genre

adv_history

Author Info

Саймон Скэрроу

Орел и Волки

Боевые товарищи центурион Макрон и Квинт Лициний Катон служат в окутанной туманами Британии под Серебряным орлом прославленного Второго легиона. Их дружба скреплена кровью, пролитой в сражениях. Но бывают и долгожданные затишья между битвами. Именно во время такого затишья друзья получают приказ от своего командира легата Веспасиана подготовить из местных жителей воинов для единственного союзника римлян — царя Верики. Никто и не подозревал, что, казалось бы, мирное поручение повлечет за собой череду политических интриг, предательств и кровавых убийств. И, возможно, сведет на нет все завоевания римлян в Британии.

The Eagle and the Wolves

Книга сообщества http://vk.com/knigomaniya . Самая большая библиотека ВКонтакте! Присоединяйтесь!

Саймон Скэрроу

«Орел и Волки»

Моему редактору Мэрион Дональдсон и Уэнди Саффилд, агенту, которая убедила Мэрион прочесть мою первую книгу. Работа с ними обеими была для меня подлинным удовольствием.

СХЕМА УПРАВЛЕНИЯ РИМСКОЙ АРМИЕЙ В БРИТАНИИ, 44 ГОД Н, Э

ОРГАНИЗАЦИЯ РИМСКОГО ЛЕГИОНА

Главными героями этой книги являются центурионы Макрон и Катон. Дабы читателям, не знакомым с иерархией и структурой римской армии, было легче понять, какое служебное положение они занимают, я и составил это краткое пояснение.

Второй легион, «родной дом» Макрона с Катоном, как и все римские легионы, насчитывал пять с половиной тысяч солдат. Основным его структурным подразделением являлась центурия из восьмидесяти человек под командованием ЦЕНТУРИОНА и его заместителя ОПТИОНА. Центурия состояла из десяти отделений — по восемь воинов в каждом, совместно проживающих в казармах или, во время похода, в палатке. Шесть центурий составляли когорту, а десять когорт — легион, причем Первая когорта имела двойную численность. Каждому легиону была придана конница из ста двадцати верховых, подразделявшаяся на четыре эскадрона. Конные воины выполняли в основном обязанности разведчиков и гонцов.

Личный состав легиона имел, в порядке понижения, следующие чины:

ЛЕГАТ. Обычно этот пост занимал знатный римлянин среднего возраста. Он командовал легионом в течение пяти лет и зачастую рассматривал свою должность как возможность создать себе имя для дальнейшего политического продвижения.

ПРЕФЕКТ ЛАГЕРЯ. Им, как правило, становился поседевший в походах ветеран, успевший до того послужить первым или главным центурионом своего легиона. Для незнатного воина этот пост был высшей точкой профессиональной карьеры, где более прочих ценились два качества: огромный опыт и несомненная честность. Если легат отсутствовал или оказывался не в состоянии выполнять свои обязанности, командование легионом переходило к префекту.

Шестеро ТРИБУНОВ являлись своего рода штабными офицерами. В большинстве случаев это были молодые, лет двадцати с небольшим, люди, только что поступившие на военную службу с желанием обрести административные навыки перед получением младших должностей в органах гражданского управления. Особое положение среди них занимал СТАРШИЙ ТРИБУН, чаще всего — из сенаторского сословия. Для него эта должность предшествовала или командованию легионом, или политической карьере.

Костяком легиона, отвечавшим в нем и за выучку, и за дисциплину, были шесть десятков ЦЕНТУРИОНОВ, отбираемых на свои должности из рядового состава за выдающиеся командные качества и огромное личное мужество. Последнее приводило к тому, что в сражениях они гибли чаще, чем прочие воины. Первенство среди них принадлежало командиру Первой центурии, самому опытному и удостоенному наибольшего числа наград ветерану.

Четыре ДЕКУРИОНА командовали приданными легиону кавалерийскими эскадронами и могли рассчитывать получить под начало более крупный конный отряд.

Каждому центуриону помогал ОПТИОН, являвшийся его заместителем и первым кандидатом на должность командира центурии, когда та (что случалось нередко) становилась вакантной.

Рядовые ЛЕГИОНЕРЫ зачислялись на службу на двадцать пять лет. Первоначально правом поступать в легионы обладали лишь римские граждане, однако по мере расширения державы и увеличения численности армии солдат стали набирать и в провинциях из коренного местного населения.

Бойцы ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ КОГОРТ имели формально более низкий статус, чем собственно легионеры. Эти подразделения сколачивались в основном на присоединенных к империи территориях, обеспечивая армию кавалерией и легкой пехотой. Все воины, не имевшие римского гражданства, получали таковое по истечении двадцатипятилетнего срока службы или удостаивались его ранее за исключительные боевые заслуги.

От редакции.«Орел и Волки» — это не только повествование о событиях, происходивших в Римской империи и Британии в I веке нашей эры, это прежде всего роман о войне. О войне, которая со стороны римлян ведется не народным ополчением, а профессиональными солдатами-легионерами. Они служили 25 лет и зачастую были более преданными своему командиру, чем отечеству. Империя расширяла свои территории, ей нужна была непобедимая армия.

Солдатский быт был примитивен, нравы грубы, а дисциплина сурова. Многие нарушения карались смертью. Грубость начальников по отношению к подчиненным считалась нормой. Зато когда победившее войско удостаивалось триумфа, солдаты отводили душу, распевая непристойные куплеты о своих командирах.

Саймон Скэрроу описывает солдатские нравы Древнего Рима современным «приземленным» языком, что может показаться некоторым читателям необычным, зато позволяет провести параллели с современной армией. Безусловно, эксперимент, но эксперимент во многом удачный.

ГЛАВА 1

— Стой! — крикнул легат, вскинув руку.

Следовавший за ним отряд конных разведчиков остановился, и Веспасиан напряг слух, чтобы понять, что за звук его только что потревожил. Это ему удалось, ибо тяжкий топот копыт по ухабистой почве больше не заглушал доносившегося со стороны Каллевы едва различимого пения боевых рогов бриттов. Раскинувшийся в нескольких милях от конников городок являлся столицей атребатов — довольно спокойного островного народа, одного из немногих, что предпочли вступить с Римом в союз, и легат поневоле задумался, уж не рискнул ли вождь мятежных племен Каратак совершить дерзкий рейд глубоко в тыл римских сил. Не подверглась ли Каллева нападению?

— Вперед!

Ударив каблуками сапог в конские бока, Веспасиан припал к гриве скакуна и поскакал вверх по склону, сопровождаемый дюжиной верховых из своей личной охраны, обязанных при любых обстоятельствах всемерно оберегать его жизнь. Тропа шла наискось, постепенно взбираясь на крутой кряж, за гребнем которого начинался довольно протяженный спуск к Каллеве. Там размещалась самая удаленная от побережья опорная база вверенного легату подразделения. Верховный командующий армией Рима в Британии Плавт выделил легион Веспасиана из состава основных своих войск, поставив перед ним самостоятельную задачу: подавить сопротивление последнего южного племени, продолжавшего держать сторону Каратака. Лишь усмирив воинственных дуротригов, римляне могли рассчитывать на худо-бедно бесперебойное снабжение своей армии, достаточное, по крайней мере, для того, чтобы позволить ей развивать успешное наступление на север и запад. Без регулярных подвозок боеприпасов и провианта рассчитывать на скорый разгром врага было нельзя, а значит, и преждевременный триумф в честь завоевания Британии мог прослыть показухой, обманом римского народа. А народ Рима обманывать небезопасно, и в сложившейся ситуации получалось, что от надежности линий поставок, которые варвары все еще были способны в любой миг перерезать, зависела не только судьба всей грандиозной кампании, а следовательно, и Плавта, но и самого императора.

Прибывавшее из Галлии морем снаряжение и продовольствие разгружалось в базовом лагере, расположенном близ устья протекавшей, петляя, через сердце Британии реки Тамесис, откуда далее регулярно отправлялись вереницы тяжелогруженых подвод. Но вот уже десять дней, как никакие обозы в расположение римского войска, основательно углубившегося во владения дуротригов и осадившего одну из ключевых неприятельских крепостей, не прибывали, и обеспокоенный Веспасиан, оставив свой Второй легион под вражескими стенами, поспешил в Каллеву, чтобы прояснить обстановку. Он уже урезал легионерам пайки, а добывать провиант где-то в окрестностях осажденного укрепления было рискованно, ибо в лесах таились враги, подстерегавшие незадачливых фуражиров.

Веспасиан хорошо понимал, что, если ему не удастся в кратчайшие сроки восстановить цепь поставок, легиону придется отступить к Каллеве. Он вполне представлял себе, в какой гнев придет генерал, узнав о столь позорном отходе. Император Клавдий утвердил Плавта во главе сил вторжения с единственной и непреложной задачей: как можно скорее завоевать населенную варварами Британию, но, несмотря на убедительные победы, одержанные римлянами прошлым летом, до окончательного разгрома бриттов было еще далеко. Вождь бриттов Каратак собрал новую армию и продолжил борьбу. Более того, опыт минувших сражений его многому научил. Он уже не совершал прежних ошибок и уклонялся от прямых столкновений с великолепно обученными легионами, непобедимыми в открытом бою. Вместо этого его небольшие, увертливые отряды принялись наносить точечные, но весьма чувствительные удары по снабженческим линиям громоздкой военной машины, которые с каждой милей ее продвижения в глубь острова все сильнее растягивались, а стало быть, делались и все более уязвимыми. Таким образом, исход текущей кампании зависел лишь от того, какая стратегия одержит верх. Если Плавту удастся навязать бриттам решающий бой, Рим неминуемо победит, но если варвары избегнут сражения, то у них появится шанс взять легионы измором. Римляне, скорей всего, так ослабнут, что бесславно откатятся к самому побережью.

Пока легат со своим эскортом скакал к вершине кряжа, рев боевых рогов становился все громче. Теперь солдаты слышали крики людей, резкий лязг сталкивающихся клинков и приглушенный стук отражаемых щитами ударов. Галопом взлетев на поросший густой травой гребень, Веспасиан смог охватить взглядом панораму событий, разворачивавшихся внизу, под грядой. Слева находилась Каллева, огромное скопление крытых соломой крыш, окруженных земляным валом и частоколом. Над городком висела тонкая пелена дыма от очагов и костров; темная полоса, протянувшаяся от главной сторожевой башни к далекой Тамесис, обозначала дорогу. И на этой дороге, в полумиле от Каллевы, бритты громили обоз.

Собственно, от обоза осталась лишь горстка упрямо движущихся к городку тесно сгрудившихся повозок, прикрываемых жалким заслоном из бойцов вспомогательного состава. Вокруг колонны роились бритты: маленькие группы тяжеловооруженных воинов почти терялись среди лучников, пращников и метателей копий, которые засыпали подводы непрекращающимся градом дротиков, стрел и камней. Кровь струилась по бокам тягловых быков, вся дорога была усеяна людскими телами.

Веспасиан осадил коня, торопливо обдумывая ситуацию. Особо размышлять было некогда: прямо у него на глазах очередной отряд дуротригов обрушился на обоз сзади. Стоявший на козлах одного из возков командир конвоя, легко узнаваемый по алому плащу, приложил сложенные ладони ко рту и выкрикнул приказ — колонна, и без того еле ползшая, остановилась. Атака с тыла была быстро отбита, однако заминка превратила воинов передового заслона обоза в легко поражаемые мишени для тучи роящихся вокруг них дуротригов, и к тому времени, когда повозки снова тронулись с места, на земле остались валяться еще несколько тел.

— Где этот хренов гарнизон? — проворчал один из разведчиков. — Им бы давно пора увидеть, что делается с обозом.

Веспасиан посмотрел в сторону пристроенной к городскому валу и защищенной собственными укреплениями римской складской базы. Между правильными рядами строений сновали темные крохотные фигурки, но признаков общей тревоги не наблюдалось. Веспасиан мысленно взял это на заметку, решив устроить коменданту базы изрядную встрепку. Как только они доберутся до лагеря, этот разиня получит свое. И с лихвой.

Если доберутся, тут же поправил себя легат, ибо путь к Каллеве был перекрыт беснующимися врагами.

Между тем делалось очевидным, что, если гарнизонная служба не предпримет немедленной вылазки, конвой обоза перебьют, а сами подводы захватят или уничтожат. Дуротриги почуяли приближение переломного момента и уже подступали к телегам, подбадривая себя боевыми кличами и для пущего куража ударяя мечами и копьями по краям щитов.

Веспасиан закинул плащ за спину. Крепко сжав поводья одной рукой, он выхватил меч и обернулся к своему отряду.

— К атаке — стройся!

Люди смотрели на него в удивлении. Их легат решил ринуться на врага, но это было равносильно самоубийству.

— Кому сказано — стройся! — рявкнул Веспасиан, и на сей раз конники отреагировали мгновенно.

Они развернулись по обе стороны от легата, изготовив к бою свои длинные копья.

Как только линия обозначилась, Веспасиан резко взмахнул мечом:

— Вперед!

Эта атака мало чем походила на отработанный кавалерийский маневр. Всадники просто ударили пятками в конские бока и понеслись вниз по склону — к бессистемно клубившимся вокруг колонны врагам. Даже когда кровь, взыграв, застучала в ушах, Веспасиан вовсе не был уверен, что его выходка продиктована полководческой мудростью. Никто не обязывает легатов лично участвовать в подобных стычках. Он имел полное право дождаться, когда дуротриги разберутся с обозом и отхлынут в лесную чащобу, после чего уже с меньшим риском попробовать как-нибудь доскакать до своих. Но это было бы трусостью, не говоря уж о том, что легион отчаянно нуждался в припасах. Да и переиначивать что-то теперь было поздно: легат лишь стиснул зубы и покрепче сжал рукоять меча.

Топот копыт заставил нападавших обернуться и ослабить обстрел подвод.

— Туда! Туда! — проорал на скаку Веспасиан, указывая на россыпь беспорядочно мельтешащих фигурок. — За мной!

Сомкнутым строем, ведомые скачущим в его центре легатом, всадники обрушились на явно не готовых к такому натиску легковооруженных врагов. Ликующие кличи бриттов затихли: многие варвары, страшась угодить под копыта и копья, бросились врассыпную.

Веспасиан увидел, что командир конвоя мигом сообразил, как можно воспользоваться замешательством дуротригов, и повозки, ускорив ход, поспешно покатились к сулящим спасение валам Каллевы. Впрочем, предводитель туземцев тоже не был глупцом: тяжеловооруженные бритты и колесницы устремились вслед за подводами, чтобы перехватить ускользающую добычу. Между тем разделяющее конников и дикарей расстояние стремительно сокращалось. Полунагие, раскрашенные цветной глиной дуротриги безумно метались из стороны в сторону в отчаянных попытках спастись. Веспасиан нагнал рослого пращника в волчьей накидке и уже занес над ним меч, как бритт, уловив за спиной конский топот, резко поворотился, в глазах его вспыхнул ужас. Веспасиан на всем скаку нанес рубящий мощный удар, но бритт в последний миг бросился плашмя наземь, и клинок вместо плоти рассек один воздух.

— Дерьмо! — бросил Веспасиан сквозь стиснутые зубы.

В конном бою от короткого пехотного гладиуса не было никакого толку, и легат выбранил себя за то, что, садясь в седло, не удосужился прихватить с собой длинный кавалерийский меч, какими сейчас ловко орудовали его верховые.

Тут перед ним возник еще один вражеский воин. Веспасиан успел только отметить, насколько он тощ и как нелепо торчат его выбеленные известью волосы, прежде чем с противным, хрустящим звуком вонзить ему в шею клинок. Дикарь, утробно всхлипнув, повалился ничком, а легат уже скакал дальше, к обозу. Однако, оглянувшись на своих людей, он увидел, что они добивают копьями бриттов, попадавших в страхе в траву. Эти действия были в порядке вещей для прорвавшей пехотный строй кавалерии, только вот увлекшиеся истреблением всадники упустили из виду внезапно возникшую и далеко не шуточную угрозу. К маленькому отряду конных римлян стремительно приближались колесницы бриттов.

— Оставьте их! — рявкнул Веспасиан. — Оставьте их! Все к повозкам!

Конники спохватились, снова сомкнули ряды и галопом помчались за Веспасианом, скачущим к замыкавшей колонну подводе, до которой теперь оставалась какая-то сотня шагов.

Навстречу им полетели нестройные крики, бойцы прикрытия размахивали копьями, подбадривая товарищей. Они были уже хорошо различимы, когда легат услыхал слабый свист, и вражеская стрела тенью пронеслась над его головой. Еще миг — и кавалеристы осадили своих запыхавшихся скакунов у повозок.

— Сомкнуться! Сомкнуться в тылу обоза!

Пока люди подравнивали коней, образуя заслон, Веспасиан порысил к командиру конвоя, который все еще стоял на козлах передней из фур. Увидев на нагруднике подскакавшего к нему всадника ленту легата, он отсалютовал.

— Благодарю, командир.

— Кто такой, имя, звание? — рявкнул Веспасиан.

— Центурион Гай Аврелий, Четырнадцатая галльская вспомогательная когорта.

— Итак, Аврелий, веди обоз прямо к воротам. Гони, ни на что не обращая внимания и ни в коем случае не останавливаясь, понял? С этого момента твое дело — только подводы: командование твоими людьми я беру на себя.

— Есть, командир.

Веспасиан развернул коня, рысцой направился к своим людям и, восстановив дыхание, прокричал:

— Четырнадцатая галльская! Ко мне! Стройся!

Легат призывно взмахнул мечом, и уцелевшие воины охранения сформировали оборонительный строй.

Тем временем дуротриги оправились от первого потрясения, а когда поняли, что разбежались, испугавшись наскока совсем небольшой горстки всадников, стыд пробудил в них ярость и жажду мщения. Они надвигались нестройной, но плотной толпой, в которой смешались и одетые в латы, и совершенно ничем не защищенные, но жутко завывающие дуротриги, тогда как наперерез обозу лавиной неслись колесницы с явным намерением перекрыть путь колонне, зажав ее между своей громыхающей массой и дико вопящими пешими воинами. Веспасиан понял, что на этот маневр он отреагировать уже не успеет и, если колесницы выскочат на дорогу перед подводами, Аврелию не останется ничего другого, как попытаться прорваться к городу, рассчитывая на инерцию груженых телег и быков, куда более тяжеловесных, чем низкорослые лошади дуротригов.

Единственное, что мог сделать Веспасиан, — это как можно дольше не подпускать неприятельскую пехоту к повозкам, ибо, как только дуротриги дорвутся до них, все будет потеряно. Однако, бросив взгляд на тонкую линию римлян и на мрачные злобные лица стеной напирающих бриттов, он понял, что продержится очень недолго, и лишь усилием воли подавил горький смех. Стоило столько сражаться с увертливым Каратаком, одержать столько побед, чтобы потом нелепо сложить голову даже и не в бою, а в мелкой стычке, пытаясь отразить грабительский налет. Он проклял сначала свою злосчастную судьбу, а следом начальника тихо сидящего в Каллеве гарнизона: ведь выведи этот выродок своих людей за ворота, чтобы помочь охране обоза, может, кому-то и удалось бы спастись. По крайней мере, в каждом из обреченных ожила бы надежда.

ГЛАВА 2

— Не сюда! — заорал Макрон. — Здесь только командиры!

— Прошу прощения, центурион, — отозвался втаскивающий в палату носилки дежурный. — Таков приказ главного хирурга.

Макрон одарил его сердитым взглядом и осторожно, чтобы не потревожить поврежденную часть головы, лег обратно на койку. Прошло почти два месяца с тех пор, как один весьма ловкий друид чуть не скальпировал его ударом меча, и хотя рана уже зажила, она все еще словно бы саднила, да и ослепляющие головные боли стали стихать лишь недавно. Санитары втиснулись в маленькое помещение и, кряхтя от усилий, бережно опустили свою ношу на пол.

— Кто он такой, что говорит?

— Кавалерист, командир, — ответил санитар, распрямляясь. — Их патруль угодил в засаду сегодняшним утром. Уцелевшие начали поступать лишь недавно.

Макрон, несколько ранее слышавший сигнал общей тревоги, снова сел.

— А почему нам не сказали?

Дежурный пожал плечами.

— А с какой стати? Вы здесь просто раненые, командир. Нам незачем вас беспокоить.

— Эй, Катон! — Макрон повернулся к соседней койке: — Катон! Ты слышал? Этот малый считает, что каких-то центурионишек вроде нас нет нужды держать в курсе событий. Катон?.. Эй, Катон!

Макрон тихо выругался, быстро огляделся по сторонам, потом схватил свой командирский жезл и потыкал его концом закутанную в одеяло фигуру.

— Ну давай, парень! Просыпайся!

Послышался длинный мучительный стон, потом грубые шерстяные складки раздвинулись, и из глубины образованной ими пещерки появились темные кудри. Их столь бесцеремонно разбуженный обладатель был произведен в центурионы совсем недавно, а до того служил оптионом у своего беспокойного товарища по палате. Будучи всего восемнадцати лет от роду, юный Катон сумел выделиться в глазах командования неоднократно проявленной в боях отвагой, а новый пост получил за находчивость, обеспечившую успешное выполнение одного деликатного и опасного поручения, с каким он и Макрон были посланы во вражеский тыл. Именно там самые ярые и непримиримые враги римлян друиды едва не лишили их жизни. Макрона достали мечом, а Катона главный жрец касты полоснул тяжелым церемониальным серпом, вспоров ему бок. Рана лишь чудом не оказалась смертельной, и не одну неделю провалявшийся в госпитале Катон теперь уверенно шел на поправку, а на еще красный, заживающий шрам посматривал даже с некой толикой гордости, хотя тот адски болел при любом напряжении только что сросшихся мышц.

Веки Катона вздрогнули и поднялись. Он открыл глаза и, воззрившись на Макрона, сонно спросил:

— Что случилось?

Макрон ткнул большим пальцем в сторону раненого, лежащего на носилках.

— Похоже, ребята Каратака снова занялись делом.

— Они охотятся на обозы, — вздохнул Катон. — Должно быть, наши нарвались на их крупный отряд.

— По-моему, это третье нападение за месяц.

Макрон глянул на старшего санитара:

— Верно?

— Да, командир. Третье. Госпиталь переполняется, нам не продохнуть от работы.

Последние слова были произнесены со значением, и оба санитара подвинулись к выходу.

— Мы можем вернуться к своим обязанностям, командир?

— Не так быстро. Сначала скажите, что там вышло с обозом.

— Почем нам знать, командир? Мы занимаемся только ранеными. Слышали, правда, будто бойцы из конвоя до последнего бились за каждую колымагу. На мой взгляд, так это дурость, и ничего больше. Надо было оставить повозки бриттам, а самим драпать со всех ног, целее бы были. Ну а теперь, командир, если ты, конечно, не против…

— Что? О да. Давайте, валите отсюда.

— Благодарим, командир.

Санитар выдавил из себя кривую усмешку и, подтолкнув напарника, вышел вместе с ним.

Как только дверь захлопнулась, Макрон свесил ноги с койки и потянулся за сапогами.

— Куда это ты собрался, командир? — лениво поинтересовался Катон.

— К воротам, посмотреть, что происходит. Вставай. Ты тоже пойдешь со мной.

— Я?

— Конечно пойдешь. Неужели тебе не охота взглянуть, что там да как? Или ты за без малого пару месяцев еще не належался в этой дерьмовой палате? Кроме того, — добавил Макрон, обуваясь, — ты и так дрыхнешь все дни напролет. Тебе нужно на воздух.

Юноша призадумался. Причина, по которой он приноровился спать днем, заключалась в том, что его старший товарищ по мере выздоровления принялся так храпеть по ночам, что заснуть рядом с ним было практически невозможно. По правде сказать, Катону тоже обрыдла больничная скука, и он с нетерпением ждал возвращения в строй, но понимал, что до того должно пройти время. Силы вернулись к нему лишь в той степени, чтобы позволить вставать. Его же весьма крепко сбитый сосед, несмотря на ужасную рану, поправлялся гораздо быстрее и уже был бы совсем молодцом, если бы не внезапные головные боли, время от времени донимавшие бравого центуриона.

Когда Макрон наклонился к своим сапогам, Катон невольно взглянул на синевато-багровую борозду, обегавшую его макушку. Рана зарубцевалась, но волосы там не росли. Узловато бугрящаяся проплешина была совсем голой. Правда, лекари заверяли, что часть волос в конце концов отрастет. Их будет достаточно, чтобы скрыть шрамы.

— С моим везением, — пошутил тогда Макрон кисло, — это случится как раз к той поре, когда я облысею.

Катон улыбнулся, вспомнив об этом, но покидать постель ему не хотелось. Тут в его голове сам собой всплыл резон, вроде способный заставить Макрона отказаться от малоприятного замысла, и юноша за него ухватился.

— А ты уверен, что тебе стоит куда-нибудь выходить? — вкрадчиво спросил он. — Помнишь, как ты грохнулся в обморок прямо в больничном дворе на нашей прошлой прогулке? Разумен ли такой риск, командир?

Макрон, машинально завязывая ремешки, как делал это из года в год почти каждое утро, бросил на него раздраженный взгляд и покачал головой:

— Сколько можно тебе твердить, чтобы ты не называл меня командиром? Какой я, на хрен, тебе командир, когда ты мне не подчиняешься и мы теперь в одном ранге? Отныне я для тебя просто Макрон. Понял?

— Так точно, командир! — ответил Катон и тут же хлопнул себя по лбу ладонью. — Прости, но мне трудновато освоиться с этим. Свыкнуться с мыслью, что я тоже центурион. Должно быть, самый молодой во всей армии.

— Во всей хреновой империи, я думаю.

На какой-то момент Макрон пожалел о своем высказывании, в котором звучал невольный упрек. С одной стороны, как старший товарищ, он искренне радовался за юнца и считал, что новое звание тот получил по заслугам, но с другой никак не мог отделаться от привычки постоянно поучать дуралея, бурча, что «центуриону надобен опыт», хотя сам был произведен в этот чин всего полтора года назад, оттрубив к тому времени под Орлами полновесных четырнадцать лет. Разумеется, на своем солдатском веку Макрон повидал всякое, о чем недвусмысленно говорили его боевые награды, но командиром он, по сути, являлся столь же «зеленым», что и юный Катон.

Глядя на сноровисто шнуровавшего сапоги ветерана, Катон, в свою очередь, испытывал чувство неловкости. Втайне юношу самого грызла мысль, что повышение досталось ему слишком быстро. Чересчур скоро, в отличие от того же Макрона, бывалого воина, солдата, каких поискать. Сравниться с ним он не мог и мечтать, а уж момента, когда ему вверят собственную центурию, и вовсе ждал с внутренней дрожью. Не требовалось особого воображения, чтобы представить, как отреагируют закаленные в боях вояки на то, что старшим над ними поставят восемнадцатилетнего сопляка. Правда, по наградам на командирских доспехах они, может, поймут, что этот сопляк хоть и юн, но все-таки побывал в переделках и сумел там себя проявить. Возможно, они заметят и шрамы на его левой руке: еще одно доказательство воинской доблести, но все это не изменит того непреложного факта, что их новый командир даже и возмужать-то как следует не успел и явно моложе сыновей некоторых из своих подчиненных. Это будет раздражать, вызывать зависть, и Катон понимал, что люди начнут приглядываться к нему, следить за каждым его поступком и шагом, а углядев промахи, вряд ли сочтут их простительными. Не в первый раз он задумался, не лучше ли ему потихоньку попросить легата отменить свой приказ и восстановить его в прежней должности? Ну разве плохо служилось ему под крылом у Макрона?

Но тут Макрон затянул последний узел, встал и взялся за свой алый плащ.

— Идем, Катон! Хватит валяться.

За пределами тесной каморки, в лабиринтах больничного блока царила суматоха. Раненые продолжали поступать, и лекари, проталкиваясь к новоприбывшим, проводили быстрый первичный осмотр. Безнадежных по их знаку направляли в отдельное заднее помещение, дабы они могли там спокойно отойти в мир иной, остальных распихивали повсюду, где еще имелось хоть немного свободного места. Осада укреплений бриттов в холмах, развернутая Веспасианом по велению Плавта, привела очень быстро к тому, что госпиталь переполнился до отказа, а расширить его пока еще даже и не пытались. Постоянные вражеские налеты на снабженческие обозы лишь увеличивали число раненых, которых затаскивали куда только можно, и вскоре никого уже не удивляли ряды тюфяков, расстеленных прямо под стенами коридоров. К счастью, стояло лето и никто там ночами особо не мерз.

Макрон с Катоном пробирались к выходу из больницы. Оба они были одеты в обычные форменные туники, но командирские жезлы в их руках указывали на ранг, заставляя всех встречных давать им дорогу. Макрон также нахлобучил на голову войлочную подкладку под шлем, отчасти, чтобы прикрыть ею уродливый шрам, ибо ему надоело ловить на себе любопытные взгляды всяких бездельников и детишек, но главной причиной тому была чрезмерная чувствительность раны. Чуть ветерок, и она начинала болеть. Катон держал жезл перед собой, выставив углом левый локоть и прикрывая им от толчков свой подживающий бок.

Подъезд к госпиталю осуществлялся по главной улице складской базы — весьма солидного укрепления, пристроенного с внешней стороны к городским стенам Каллевы и обнесенного собственным валом. Несколько легких повозок стояло внизу, во дворе. С последней из них сгружали только что прибывших раненых. Днища пустых подвод были перепачканы кровью, там валялось брошенное снаряжение.

— Неприятель совсем распоясался, — заметил Макрон. — Навряд ли в округе орудует одна мелкая шайка. Похоже, их много, они действуют сообща и с каждым разом все больше наглеют. Если не дать им окорот, кампания кончится крахом. Все наши усилия пойдут псу под хвост.

Катон кивнул. Ситуация накалялась. Генерал Плавт был даже вынужден возвести вдоль дорог, по которым медленно тащились тяжелые обозные фуры, цепочку фортов, однако чем больше их становилось, тем меньше людей он мог в них оставить, а слабо защищенная опорная точка в конечном счете — уже не помеха для Каратака, а дар.

Оба приятеля быстро шагали по хорошо утоптанной улице военного городка к главным воротам базы, где торопливо строился ее маленький гарнизон. Солдаты подтягивали ремни и застегивали пряжки, в то время как комендант укрепления, центурион Вераний, пинками и бранью подгонял самых нерасторопных из своих подчиненных. Те все еще вываливались из казарм с охапками спешно собранного по углам снаряжения. Макрон с Катоном обменялись короткими взглядами. Гарнизон состоял из охвостья Второго легиона, забракованного легатом при отборе легионеров в длительный боевой рейд. Бойцы здесь были оставлены совсем никудышные, что сразу бросалось в глаза, и это сердило Макрона.

— Этот долбаный бардак может обернуться большой бедой, мрачно ворчал он. — Языки ведь не укоротишь, а стоит Каратаку прознать, что за вояки сидят сиднем в Каллеве, он мигом сообразит, что может зайти сюда, когда захочет, и вышвырнуть Верику пинком под зад заодно с этими дундуками.

Верика, престарелый царь атребатов, заключил с римлянами союз чуть ли не в день их высадки на британское побережье. Другое дело, что руководила им отнюдь не тяга к цивилизованной жизни, а личная выгода. Пришельцы вернули Верике трон, с которого тот был ранее согнан, и после захвата Камулодунума, с расширением кампании на юго-запад, царь сам и с великой охотой предложил генералу Плавту располагать Каллевой в своих стратегических целях. Тогда-то к этому городку и была пристроена внушительная опорная база, а Верика в связи с тем не только заручился расположением Рима, но и обеспечил себя прибежищем на тот случай, если вдруг атребаты прислушаются к призывам племен, вовсе не склонных покоряться захватчикам, и ополчатся на чужаков, равно как и на своего государя.

Макрон и Катон миновали ворота, ведущие сквозь крепостной вал в городок. Хотя Веспасиан выделил для защиты своего тылового хозяйства всего две центурии под началом единственного командира, на территории базы при надобности легко могли расквартироваться несколько полноценных когорт. Там помимо учебного плаца, штабной резиденции и легионного госпиталя размещались добротные бревенчатые казармы и, разумеется, просторные складские строения для провианта и прочих припасов, так необходимых Второму легиону, неуклонно продвигавшемуся на запад. Хитроумный вождь дуротригов Каратак, отступая под натиском Плавта, опустошал оставляемые им земли, и наступавшие римляне тоже теперь впрямую зависели от длинной цепи обозов, тянувшихся в глубь огромного острова от Рутупия — римского перевалочного порта, выросшего на том самом месте, где легионы впервые сошли с кораблей.

Катона вновь поразил контраст между строгостью римского лагеря и хаосом Каллевы, являвшей собой невообразимое скопище хижин, заборов, сарайчиков и загончиков для скота. В мирное время здесь проживало около шести тысяч человек, но когда приспешники Каратака принялись грабить обозы римлян и разорять окрестные деревеньки, население городка выросло почти вдвое. Люди теснились в наспех сколоченных лачугах, с каждым днем все больше страдая от голода и предаваясь безрадостным думам.

Несмотря на идеальное расположение Каллевы, занимавшей верхнюю часть полого спускавшегося к долинам плато, никому и в голову не пришло создать там хотя бы подобие какой-то дренажной системы. Изрытые колдобинами узкие улочки, если они вообще заслуживали такого названия, были завалены нечистотами. При отсутствии стока вся эта дрянь мешалась с водой и растекалась, застаиваясь на почве, образуя вонючие лужи. Катона едва не стошнило при виде двух малышей, лепивших «пирожки» из скопившейся в колее мутной жижи.

К тому времени, когда приятели добрались до оборудованного большими воротами и сейчас наглухо перекрытого выезда из городка, на земляные валы уже высыпала толпа местного люда, снедаемого желанием поглазеть на разыгрывающуюся за пределами Каллевы драму, причем в этой толчее находилось немало и римлян. Помимо несущих службу гарнизонных солдат, все это были купцы, работорговцы и земельные спекулянты из первого эшелона авантюристов, спешивших как следует погреть руки, прежде чем новая провинция обустроится и заживет по нормальным законам, а местные жители наберутся ума и раскусят все способы их облапошить.

Протолкнуться к удобному месту, откуда можно было бы разглядеть, что творится на подступах к валу, казалось делом практически невозможным, однако Катон поймал взгляд дежурящего у ворот оптиона и махнул ему своим жезлом. Оптион тут же приказал горстке своих людей расчистить путь паре невесть откуда взявшихся командиров, и те принялись исполнять поручение с обычной солдатской бесцеремонностью, то есть просто распихивая атребатов щитами, невзирая ни на пол, ни на возраст. Последовали удивленные и испуганные возгласы, затем по толпе пошел ропот.

— Эй, полегче! — рыкнул Катон, треснув своим жезлом по щиту ближайшего к нему солдата. — Полегче, кому говорят! Ты не скотину тут разгоняешь. Эти люди — наши союзники! Ясно?!

Легионер вытянулся в струну, хмуро глядя на кончик жезла, опять легшего на плечо больничного доходяги, слишком уж юного для своего командирского звания.

— Так точно, центурион.

— Смотри, больше никого тут не задевай, а то вмиг у меня пойдешь нужники чистить до конца этого года.

Катон наклонился поближе к легионеру и тихонько шепнул:

— И уж тогда ты, приятель, точно окажешься в полном дерьме, а тебе это зачем?

Легионер отсалютовал, подавляя улыбку, и Катон кивнул.

— Продолжай.

— Есть, командир.

Солдаты двинулись сквозь толпу дальше, но уже без рукоприкладства, и протесты горожан стихли.

Макрон, однако, ткнул Катона локтем:

— Из-за чего это ты поднял шум? Парень делал, что ему велено, и не больше.

— Если он сдуру и обиделся на меня, обида пройдет очень быстро, а вот на то, чтобы расположить к себе атребатов, ушла уйма времени. Добавлю: их доверие к нам очень зыбкое и подорвать его можно в момент.

— Пожалуй, — нехотя признал Макрон, потом вспомнил ухмылку легионера, и взгляд его помягчал. — А вообще, ты молодчина. И страху нагнал, и вовремя пошутил, чтобы снять напряжение.

Катон пожал плечами.

Они вошли в полутемную караулку и поднялись по лестнице на деревянный настил, опорой которому служили проброшенные над воротами балки. Вылезая из тесного люка, юноша увидел Верику, окруженного кучкой телохранителей. Он отсалютовал царю атребатов, пересек настил и, подойдя к ограждению, взглянул вниз, на уходящую к реке Тамесис дорогу. Примерно в полумиле от города по ней вереницей тащились шесть тяжелых подвод, влекомых быками — по четыре в упряжке. Спереди и с боков обоз охраняли бойцы вспомогательного состава, но этот заслон был очень тонок, а тыловое прикрытие осуществлял маленький отряд конных легионеров. Солнечные лучи ярко вспыхнули на полированном нагруднике всадника, скакавшего вдоль телег. Катон прищурился.

— Кто это? Уж не наш ли легат?

— Почем мне знать? — отозвался Макрон. — У тебя глаза помоложе. Ты и гляди.

Катон присмотрелся внимательнее и кивнул:

— Да! Точно он.

— Какого рожна его туда занесло? — искренне удивился Макрон. — Он же должен возглавлять легион и выкуривать бриттов из их горных нор.

— Возможно, — принялся размышлять вслух Катон, — он направлялся сюда, чтобы выяснить, почему нет поставок. А когда увидел, что бритты хотят заграбастать обоз, не смог не вмешаться.

— Да уж, — рассмеялся Макрон. — Это вполне в духе нашего хренова Веспасиана. Где драка, там и он, да еще лезет в гущу.

Между тем на окруженные редким конвоем подводы наседали со всех сторон бритты, как пешие, так и на боевых колесницах, давно устаревших на континенте, но еще не утративших ценности в глазах многих островитян. Даже в движении они продолжали вести непрерывный обстрел, засыпая римлян стрелами, копьями и камнями. На глазах у Катона вражеское копье угодило в ногу одного из бойцов бокового заслона. Тот, выронив щит, упал на дорогу, а шагавший сзади солдат обошел раненого и двинулся дальше, ни разу не оглянувшись.

— Достается им, — буркнул Макрон.

— Достается.

Обоих друзей внутренне мучила собственная абсолютная неспособность что-либо предпринять, чтобы хоть как-то помочь попавшим в беду парням. Будучи под присмотром лекарских служб, они не входили в состав гарнизона, не говоря уж о том, что его комендант, безусловно, не потерпел бы чьего-либо вмешательства в свои дела.

Подводы двигались мимо раненого, тщетно пытавшегося вырвать копье из раны, пока один из обозных погонщиков, бросив свою пару быков, не поспешил ему на подмогу. Подскочив к раненому, он избавил его от копья, потом поднял и поддержал, и они на виду у всей Каллевы заковыляли к последней телеге.

— Ничего у них не выйдет, — сказал Катон.

Подводы, не замедляя хода, катили вперед, к спасению, что сулила им городская стена, возницы отчаянно нахлестывали быков кнутами, а охромевший боец оступался все чаще. Скоро оба неудачника пропали из виду, заслоненные обогнавшими их всадниками тылового прикрытия.

— Дурак этот малый, — кисло заметил Макрон. — Товарища все равно не спасет, а свою жизнь загубит.

— Смотри, вон они.

Макрон взглянул поверх голов всадников и увидел, что пара все еще тащится по дороге. Но тут добычу узрели бритты и устремились к отставшим. Погонщик оглянулся через плечо, резко остановился, потом оттолкнул раненого и со всех ног понесся к своим. Оставшийся без опоры боец, тяжело опустившись на землю, простер было к убегавшему руку, однако в следующее мгновение его захлестнула лавина раскрашенных тел. Но и погонщик спастись не успел. Несколько дуротригов, молодых и проворных, помчались за ним, один, метнув на бегу копье, угодил несчастному в поясницу, и он пал под яростными ударами их мечей.

— Плохо дело, — покачал головой Макрон.

— Судя по всему, сейчас в игру вступят и остальные, — пробормотал Катон, не сводивший глаз с колесниц, сгрудившихся вокруг самой яркой из них, в которой стоял рослый, размахивавший копьем воин, видимо вождь.

Вождь указал оружием на обоз, и бритты, взревев, устремились в атаку. Конвой, сопровождавший повозки, сомкнул ряды, но те были плачевно тонки. Веспасиан что-то прокричал своим всадникам, которые, развернувшись, приготовились к бою.

— Что это он там затеял? — спросил пораженный Катон. — Их же изрубят в куски.

— Может, они хотят задержать варваров, чтобы дать уйти остальным? — с сомнением пробормотал Макрон и оглянулся в сторону базы. — Интересно, куда подевался наш доблестный гарнизон?

Отдаленный топот копыт и едва слышный клич «Август» возвестили о начале кавалерийской атаки. Катон и Макрон с замиранием сердца следили, как совсем небольшой отряд всадников несется по залитой солнцем травянистой равнине навстречу пронзительно орущей орде. Еще миг, и все смешалось: конные римляне сшиблись с варварскими упряжками, в этот водоворот были втянуты также и многие пешие воины. К небу вместе с победными криками взлетели истошные вопли первых жертв схватки. Потом, к неописуемой радости тех, кто беспомощно наблюдал за происходящим с валов, горстка конных бойцов вдруг выпросталась из свалки и устремилась обратно к подводам.

— А легат с ними? — спросил Макрон.

— Да.

Самопожертвование разведчиков задержало бриттов лишь на короткое время, но теперь и телеги, и сопровождавшее их охранение находились всего в паре сотен шагов от ворот. Со стен оглушительно кричали и махали руками, однако и в такой близости к городу у беглецов не было больших шансов спастись. Бурлящая масса дуротригов вовсе не собиралась упускать ускользающую добычу. Уже в который раз обозная стража приготовилась отбить натиск врагов. Темные полоски метательных копий пронеслись в воздухе и разом врезались в толпу нападавших. Катон видел, как вздыбилась пораженная в голову лошадь, а потом рухнула, повалив колесницу, придавив и возницу, и воина, стоявшего в ней. Однако на том метательный боезапас у обозников исчерпался, да и брошенных во врагов дротиков было слишком мало, чтобы остановить бриттов, которые даже не замедлили шага и ринулись на щиты и мечи, тесня бойцов конвоя к подводам. И тут Катон услышал позади мерный топот, а повернувшись, увидел шагавшего по главной улице Каллевы начальника гарнизона, ведшего за собой строй солдат. Колонна вступила под арку, внизу заскрипели, распахиваясь, тяжелые бревенчатые ворота.

— Ох, ну сейчас будет жарко, — проворчал Макрон.

— Ты думаешь, это что-то изменит?

Макрон, наблюдавший за отчаянной схваткой в тылу обоза, пожал плечами. Само появление легионеров могло поубавить у дуротригов прыти, ибо в последние года два они не без основания стали побаиваться обладателей темно-красных щитов. Однако гарнизон в основном состоял из дослуживавших свой срок ветеранов, часто увечных и неспособных к полноценной строевой службе. Трудно было надеяться, что эта инвалидная команда сможет выстоять в ожесточенном бою. А как только противник поймет, с кем имеет дело, все будет кончено.

Из-под арки выступили первые ряды бойцов. Центурион выкрикнул приказ, и колонна перестроилась, развернувшись поперек дороги в фалангу глубиной в четыре шеренги. Произведя этот маневр, римляне уже в боевом порядке двинулись на соединение с передовым заслоном обоза. Бриттам, подпиравшим своих наступающих соплеменников, пришлось повернуться навстречу новой угрозе. Пращники с лучниками принялись осыпать приближавшихся римлян стрелами и камнями, но эти снаряды лишь стучали по щитам, не причиняя вреда. Потом стук прекратился: путь легионерам заступили пешие воины. Отчаянной атаки не было ни с той ни с другой стороны: два фронта просто сошлись грудь в грудь, ознаменовав это событие нарастающим лязгом клинков и глухим звоном щитов, отражавших удары. Легионеры, безжалостно разя дуротригов, пробивались к первой подводе. Остановить римлян им не удавалось, однако наблюдателям со стены было видно, что наступление замедляется. Впрочем, пусть и с трудом, но бойцам гарнизона все-таки удалось проделать в рядах бриттов брешь, позволившую первой телеге докатиться до открытых ворот. Остальные повозки поспешали за ней. Бритты теперь наседали на хвост обоза, и, чтобы отбросить их, легионеры из подкрепления объединились с охраной подвод. Веспасиан и его конники спешились и тоже ринулись в схватку. На какой-то момент Катон ощутил укол беспокойства, потеряв легата из виду, но скоро приметный красный гребень опять замелькал в мешанине сверкающих шлемов и обагренных кровью клинков.

Юноша перегнулся через ограждение, глядя, как измученные долгой гонкой быки втаскивают под арку еще две телеги, сплошь нагруженные большими амфорами, переложенными соломой. Значит, какое-то количество зерна и масла уже не достанется бриттам. А что с остальным? Подняв взгляд, он увидел, что пару последних подвод тем удалось захватить, а в страхе лезущих под колеса возчиков и погонщиков рубят. Вокруг третьей фуры шла схватка, но на глазах у Катона бритты начали оттеснять от нее римский строй.

— Глянь туда! — крикнул Макрон, указав в сторону от людской толчеи.

Вождь бриттов собрал вокруг себя большую часть своих колесниц и теперь вел их в обход пятачка, над которым вились клубы пыли, явно намереваясь отсечь от города увлеченных сражением римлян.

— Если эта компания с ходу ударит, нашим придется несладко.

— Несладко? — хмыкнул Катон. — Да если они вовремя не спохватятся, их всех в один миг перебьют.

Под напором дуротригов римляне постепенно сдавали позиции. Первая ломаная шеренга их пока что, правда, держалась. Легионеры, ее составлявшие, были полностью поглощены ритмом боя, слаженно нанося и отбивая удары, однако товарищи за их спинами уже нервно озирались по сторонам и потихоньку отступали к воротам. До спасительных валов Каллевы было не так уж и далеко, но тут в просвет с диким торжествующим ревом, топотом и громыханием ворвались колесницы.

Комендант гарнизона Вераний заметил их первым и издал громкий предупреждающий крик. Легионеры и обозники мигом отпрянули от неприятеля и устремились к воротам. Веспасиан был среди них. Царь Верика, находившийся наверху, приложил руки ко рту и приказал своим людям развернуться у парапета: местные лучники и метатели копий, заняв позиции на стене, приготовились прикрыть отход римлян. Некоторые из отступающих уже вбегали под арку, но не всем было дано спастись. Старики-ветераны, изнывавшие под тяжестью доспехов и снаряжения, отставали. Избавляясь от лишнего бремени, они бросали свои щиты и мечи, но это лишь делало их более легкой добычей. Грохотали колеса, развевались конские гривы, возничие колесниц и копейщики вопили, предвкушая расправу.

Центурион Вераний, верный уставу и долгу, не бросил ни меча, ни щита, а, уже подбежав к воротам, задержался, чтобы поторопить отстающих. Увидев в кошмарной близости от себя лавиной накатывавшиеся колесницы, он понял, что пришел его час, вскинул клинок и изготовился к бою. На глазах у Катона и бесившегося от сознания собственной беспомощности Макрона Вераний обернулся к воротам и мрачно кивнул на прощание облепившим вал людям.

Раздался пронзительный крик, резко оборвавшийся, когда колесницы нагнали бегущих: копыта с колесами перемалывали в единое кровавое месиво тела и кольчуги солдат. Вераний прыгнул вперед, вонзил меч в грудь ведущего скакуна, но был сбит с ног и растоптан.

Заскрежетали закрывающиеся створы ворот, со стуком упал на место тяжелый засов. Колесницы замедлили бег, остановились перед преградой, а спустя миг воздух наполнился новыми криками и пронзительным ржанием: дротики и стрелы воинов Верики полетели со стены в самую гущу врагов. Бритты повели ответную стрельбу, и увесистый, пущенный из пращи камень расщепил бревно в непосредственной близости от лица Катона. Юноша ухватил своего старшего товарища за плечо и потащил его к лестнице, ведущей вниз, в караульное помещение.

— Тут мы ничего не можем поделать. Только стрелкам мешаем, а толку от нас никакого.

Макрон кивнул и полез за ним в люк.

На площадке близ накрепко запертых главных ворот городка было не протолкнуться от подвод, быков, коней и людей, только что спасшихся от казавшейся неминуемой гибели. Бойцы, тяжело дыша, оседали или просто валились на землю. Те, кого ноги еще держали, тяжело опирались на копья или, сложившись пополам, ловили ртами воздух. На раны пока что не обращали внимания, хотя почва изрытого сапогами, копытами и колесами пятачка постепенно пропитывалась кровью. Веспасиан стоял внаклонку, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Макрон медленно покачал головой:

— Что за долбаная война…

ГЛАВА 3

Шум за воротами вскоре затих, ибо дуротриги отхлынули от стен Каллевы. Даже им, распаленным успехом, только что преподавшим заносчивым римлянам и их достойным презрения прихвостням кровавый урок, было понятно, что любая попытка взять штурмом город чревата лишь пустой тратой времени и людскими потерями. С громкими насмешливыми криками они удалились на безопасное расстояние, где их не доставали ни стрелы, ни камни, пущенные с валов, и продолжили осыпать врагов оскорблениями. Впрочем, по мере того как сгущались сумерки, орда дуротригов редела. В конце концов из темноты донеслось громыхание последней отъехавшей колесницы, и Каллеву окружило безмолвие.

Атребаты по обе стороны от надвратной башни устало опустились на караульную тропку, и только несколько часовых остались стоять, бдительно всматриваясь во тьму и напрягая слух на тот случай, если вдруг дуротриги схитрили и все же собираются попытать счастья, нагрянув из мрака. Царь Верика, вышедший из-под арки, выглядел очень усталым и двигался неуверенно, положив руку на плечо самого могучего из своих стражей. В мерцающем свете единственного факела маленькая процессия медленно направилась по главной улице к царскому чертогу, и когда она приближалась к толпящимся там и сям кучками горожанам, те умолкали, а на их освещаемых колеблющимся пламенем угрюмых лицах читалась немая обида. Съестного в городе почти не осталось, и если сам Верика со своими придворными, домочадцами и охраной нужды пока что не знал, то его подданные уже голодали. Большая часть хранилищ Каллевы опустела, по городским загонам бродило считаное число свиней, коз и овец. Окрестные хутора были заброшены или начисто сожжены, а те их владельцы, каким посчастливилось уцелеть, укрылись в столице.

Союз с Римом не принес обещанных выгод. Легионы вовсе не обеспечивали атребатам защиты, зато потворство захватчикам навлекло на них гнев всех племен, поддерживавших Каратака. В их страну, грабя растянувшиеся по длинным дорогам римские обозы, а заодно разоряя владения презренных приспешников чужаков, теперь постоянно вторгались не только дуротриги, но и дубонны, и катувеллауны, и даже дикие силурийцы.

В результате этих опустошительных рейдов атребаты лишились собственных источников пропитания, а зерна, обещанного Римом, так и не получили, поскольку целые вереницы подвод становились добычей сторонников Каратака и его не хватало теперь самим римлянам. То немногое, что удавалось доставить из Рутупия, оседало на базе Второго легиона, и жители Каллевы уже начинали роптать, что легионеры отъедаются и жиреют, в то время как им — их союзникам — не набрать вдоволь муки на ячменную размазню.

Все эти настроения не были тайной для обоих центурионов, которые, возвращаясь в больницу, задержались у винной палатки. Предприимчивый нарбоннский торговец раскинул ее возле самых ворот римской базы, отлично зная, что каждый легионер всегда при случае не прочь промочить горло. Когда два приятеля опустились на грубо сколоченную деревянную лавку, установив между коленями кожаные посудины с купленным Макроном мулсумским вином, очень забористым и довольно дешевым, мимо проследовал сопровождаемый стражей царь атребатов. Часовые у ворот вытянулись в струнку, но Верика лишь скользнул по ним холодным взглядом и двинулся дальше.

— Не очень-то он приветлив для союзника, — буркнул Макрон.

— Может, и так, но вправе ли мы упрекать его в этом? Похоже, атребаты ненавидят своего государя еще больше, чем вражеские племена. Он был навязан им Римом, и сам в свою очередь втянул их в очень невыгодную игру. Союз с нами принес его подданным только страдания, а мы пока что способны заботиться лишь о себе. Не удивительно, что он ожесточен против нас.

— И все равно, сдается мне, этот мерзавец мог бы вести себя и повежливей. Сам ведь небось кинулся к императору, хныча, что катувеллауны сбросили его с трона. Клавдий, послав войско в Британию, первым делом вернул Верике царство, и рассчитывать на что-то большее просто наглость.

Вместо ответа Катон задумчиво посмотрел в свою чашу. Макрон, как обычно, весьма упрощенно судил о вещах. Спору нет, лично Верика только выиграл от обращения к Риму, но, с другой стороны, его просьба о помощи оказалась удивительно своевременной и сыграла на руку как самому Клавдию, так и многим из сплотившихся вокруг него римлян. Новой власти был нужен триумф, а легионам война, чтобы отвлечь их командиров от участия в политических дрязгах. Вопрос о захвате Британии волновал правителей Рима с тех пор, как Цезарь предпринял первую попытку расширить границы империи, присоединив к ним туманные острова, населенные самыми дикими кельтскими племенами. И вот Клавдию представился замечательный повод снискать себе славу завоевателя свершением, достойным деяний своих великих предшественников. Разумеется, закрыв глаза на то, что промозглая, окруженная морем страна уже давно утратила ореол той таинственной и манящей земли, которую так красочно живописал в своих комментариях Цезарь. Еще в правление Августа римские путешественники и купцы исходили ее вдоль и поперек, тем самым дав всему миру понять, что и этому последнему оплоту друидов и кельтов рано или поздно суждено пасть и превратиться в одну из имперских провинций.

Верика, чуть ли не первым склонившийся перед Римом, невольно развеял миф о неистребимом свободолюбии гордых и непокорных островитян, и сейчас Катон поймал себя на мысли, что ему жаль этого старика, а еще пуще — все его племя. Атребаты волею обстоятельств оказались зажатыми между неудержимой наступательной мощью золоченых Орлов и мрачной отчаянной стойкостью Каратака с его шаткой конфедерацией бриттов, готовых пожертвовать всем, лишь бы отбросить проклятых пришельцев обратно за море, туда, откуда они вдруг явились.

— Наш Веспасиан, похоже, спятил! — хмыкнул Макрон, удивленно покачивая головой. — Странно, что он до сих пор еще жив. Ты видел, как он набросился на бриттов? Словно какой-нибудь долбаный гладиатор. Этот малый безумен.

— Да, ухватки у него грубоватые, — нехотя согласился Катон. — А уж где драка, туда его и несет, будто шилом в зад колет.

— И что же, по-твоему, это за шило?

— Ну… на мой взгляд, ему все еще хочется утвердиться. Ведь он с его братом первыми из их рода сумели выбиться в сенаторское сословие. А сенаторы — это высшая знать, это даже не всадники, из которых выходит большинство командиров. Должно быть, наш легат пытается доказать, что он достоин этого звания.

— Ну, не знаю. Видал я сенаторов, служил у некоторых под началом и могу сказать, что чуть ли не все из них нос воротят от всяких там стычек, особенно с дикарями.

— Но не наш легат.

— Наш легат совсем другой, — кивнул Макрон и одним духом опустошил свою чашу. — Правда, это не очень-то ему на пользу. Без припасов Второй легион быстро выдохнется, и к зиме его действия не приведут ни к чему. А ты знаешь, что происходит с легатами, не добивающимися успеха? Их, бедолаг, спроваживают наместниками в какую-нибудь дыру. В Африку, например, или куда-нибудь еще в этом роде. Во всяком случае, к тому все идет.

— Возможно. Но я рискнул бы предположить, что с переводом Веспасиана проблема не разрешится. Если снабжение не будет налажено, Африка соберет всех легатов, которых примутся тут заменять.

Оба центуриона примолкли, задумавшись, чем чревата для них перемена в стратегии бриттов. С точки зрения Макрона, это сулило в дальнейшем одни неудобства: сокращение пайка и расширение земляных нудных работ, ибо откатившимся легионам придется перед каждым очередным наступлением укреплять свои тылы бесконечным строительством фортов вдоль дорог. Хуже того, Плавту ничего не останется, как приступить к безжалостному истреблению британских племен, но ведь одним махом их не прихлопнешь. А значит, силы вторжения будут продвигаться вперед не быстрее улитки, и, прежде чем всех обитателей этого дикого острова перебьют или усмирят, они с Катоном успеют состариться и, чего доброго, вообще тихо отойти в иной мир.

Все эти соображения мелькали и в голове у Катона, однако он, как куда более образованный человек, мыслил шире своего простоватого сослуживца и в последних своих размышлениях с удручающей неизменностью приходил к выводу, что, возможно, решение о присоединении земель бриттов к империи было скоропалительным и непродуманным. Разумеется, император при его весьма слабой популярности в Риме остро нуждался в каких-либо полководческих лаврах, однако, несмотря на то что главный город катувеллаунов Камулодунум попал в руки римлян, бритты, похоже, не очень-то торопились вступить с чужаками в переговоры, не говоря уж о том, чтобы сдаться. Несгибаемое упорство упрямого Каратака передавалось другим вождям, чьи племена противостояли захватчикам с таким рьяным ожесточением, что кампания грозила оказаться несравненно более затяжной и дорогостоящей, чем представлял себе Клавдий. По разумению Катона, Плавту лучше всего сейчас было бы побыстрее договориться с островитянами о формальном признании ведущего положения Рима и, заключив с ними сносный союз, покинуть британские берега.

Однако было предельно ясно, что при столь зыбкой императорской власти ни легионы, ни вспомогательные когорты отсюда не отзовут, а подкрепления будут слать мизерные, только чтобы восполнить потери и поддержать набранную наступательную инерцию переброшенных в Британию сил. Как всегда, политика брала верх над здравым смыслом. Катон вздохнул.

— Глянь-ка, — шепнул Макрон, кивнув в сторону базы.

В мерцающем свете установленных по обе стороны от ворот жаровен появился Веспасиан, сопровождаемый четырьмя легионерами. Выйдя из лагеря, легат повернул к резиденции царя Верики, и маленький отряд исчез в темноте, провожаемый взглядами двух центурионов.

— Интересно, что затевается? — пробормотал Катон.

— Может, это простой визит вежливости?

— Тогда навряд ли наших ждет теплый прием.

Макрон пожал плечами, демонстрируя явное равнодушие к установлению доверительных отношений между Римом и каким-то народцем, рискнувшим вступить с ним в союз. Его лично всегда занимали куда более животрепещущие вопросы.

— Пропустим еще по одной? Я угощаю.

— Лучше не стоит, — покачал головой Катон. — Я что-то устал. Да и вообще, нам пора бы вернуться на свои койки, пока эти хреновы санитары не сочли их пустыми и не вздумали сдуру положить там кого-то еще.

ГЛАВА 4

Несмотря на приятное возбуждение от того, что ему удалось уцелеть в отчаянной схватке, Веспасиан, шагая по вонючей улице к царской усадьбе, пребывал в дурном настроении. И не только потому, что был возмущен лаконичным и, как ему показалось, неуважительным приглашением со стороны повелителя атребатов.

У него хватало и своих заморочек. Едва отдышавшись после сражения, он первым делом разместил оставшихся в живых конников и обозных конвойных на территории базы, потом усилил караулы на стенах на тот случай, если дуротриги не успокоятся и решатся атаковать городок, после чего занялся проблемами нижестоящих чинов, ищущих с ним личной встречи. Расположившись в кабинете покойного центуриона Верания, Веспасиан стал вникать в суть их нужд. Госпиталь был переполнен ранеными бойцами, и для его расширения главному хирургу легиона требовались дополнительные рабочие руки. Веспасиан хмуро выслушал лекаря и вяло пообещал иметь это в виду. Когда хирург удалился, вошел центурион, командовавший охраной обоза. Он попросил, чтобы для сопровождения его подвод к базе в устье Тамесис ему выделили когорту опытных легионеров.

— Командир, я не могу отвечать за доставку припасов, пока у меня нет возможности обеспечить им полноценную защиту, — осторожно сказал он.

— Ты отвечаешь за доставку при любых обстоятельствах, и тебе это известно, — заявил Веспасиан, посмотрев на центуриона с холодным презрением.

— Так точно, командир. Но эти бездельники из Испании, которых мне навязали, ни на что не годятся.

— А мне кажется, сегодня они выглядели совсем неплохо.

— Да, командир, — нехотя согласился центурион. — Но все равно это слабенькая защита. Только наши тяжеловооруженные пехотинцы способны по-настоящему окоротить разгулявшихся дикарей.

— Возможно, но я не могу выделить тебе никого из моих людей.

— Командир!

— Ни единого человека. Однако я спешно направлю командующему прошение прислать сюда отряд конных батавов. А тем временем мне понадобится полный перечень имеющихся на базе припасов. Да, и также нужно подготовить к движению как можно больше телег.

Центурион выждал момент, ожидая дальнейших распоряжений, но Веспасиан кивнул в сторону двери и велел кликнуть следующего просителя. Его первоочередной задачей было в самые сжатые сроки снабдить провизией и снаряжением свой отощавший и обтрепавшийся легион. Один из гонцов уже скакал обратно в район боевых действий с приказом отрядить в Каллеву две полноценные когорты. Мера, возможно, и чрезвычайная, однако легат хотел иметь твердую уверенность в том, что обоз не только выйдет из городка, но и доберется туда, где его ожидают. В ситуации, когда враг мог почти безнаказанно шнырять всюду, на непрерывность поставок надеяться не приходилось и следовало использовать любой шанс пополнить армейские сундуки и лари.

Каратак поставил Веспасиана в положение, кажущееся тупиковым. При новом продвижении легиона вперед бритты напрочь перережут линии неимоверно растянувшихся римских коммуникаций, а если бросить побольше людей на охрану обозов, наступление застопорится само собой.

Северней войска командующего Плавта уже опасно рассредоточились по всему фронту, и свободных подразделений для усиления конвойных отрядов или гарнизонов придорожных фортов у генерала практически не осталось. То жалкое воинство, которое Каллева вывела за ворота, наглядно продемонстрировало, на каких шатких подпорках держится теперь весь римский тыл. Что сейчас позарез требовалось Веспасиану, так это живая сила: крепкие, хорошо обученные солдаты. Но легат, стиснув зубы, вынужден был признать, что с таким же успехом мог бы желать достать с неба луну.

Возникла и еще одна проблема, конкретная. Комендант здешнего гарнизона погиб. Хотя Вераний и слыл тугодумом, но имел достаточно хватки, чтобы держать в узде группу ожидающих со дня на день отставки вояк, а осаждающий горные крепости Второй легион вряд ли мог позволить себе отчислить из своих рядов на место, сделавшееся в одночасье вакантным, другого центуриона. Учитывая, что устав римской армии обязывал низовых командиров лично вести людей в бой, эти отчаянные храбрецы гибли чаще, чем прочие легионеры. Некоторыми центуриями уже командовали оптионы, что если и было приемлемым, то в нарушение всяческих норм.

Именно тут, на мгновение прервав ход безрадостных размышлений легата, к нему и прибыл посланец Верики с просьбой незамедлительно повидаться с царем.

Короткое, походящее более на приказ приглашение лишь усугубляло мрачное настроение Веспасиана, шагающего по темным улочкам Каллевы и всемерно старающегося не поскользнуться в лужицах нечистот. Путь ему часто пересекали оранжевые прямоугольники света, изливающегося из открытых дверей кособоких лачуг. Внутри хижин виднелись сгрудившиеся вокруг очагов люди, но как-то не замечалось, чтобы кто-либо из них ел.

Когда легат и его эскорт приблизились к высоким воротам, двое стражей выступили из теней и скрестили копья, увенчанные широкими листовидными наконечниками, но, признав гостей, расступились. Один из караульных указал на большое строение, занимавшее дальнюю часть огороженного пространства. Когда римляне пересекали обширный двор, Веспасиан успел краем глаза приметить крытые соломой конюшни с маленькими сарайчиками, обступавшими их, и пару длинных, низких, бревенчатых сооружений, из которых неслись громкие, хриплые голоса. Все было по-прежнему. Островные вожди жили скромно, не проявляя никакого стремления к роскоши, свойственного, например, всем восточным царькам. «Еще одна племенная культура, — подумал легат. — Столь примитивная, что Рим ее и не видит». Пройдет уйма лет, прежде чем бритты оценят преимущества цивилизованного образа жизни и начнут ими наслаждаться наряду с прочими уже просвещенными и достаточно развитыми народами.

По обе стороны от входа в большой чертог горели, разгоняя тьму, факелы. В их свете Веспасиан неожиданно для себя с немалым удивлением обнаружил, что здание, где ему уже доводилось бывать, основательно перестроено. Видимо, царь атребатов все-таки перестал довольствоваться простотой своего бытия и решил что-то изменить в этом плане. «Что ж, этого следовало ожидать, — внутренне усмехнулся Веспасиан. Многие знатные варвары, побывавшие в Риме, после вспоминают о том с удовольствием и пытаются создать нечто подобное у себя в глухомани».

Из неслышно распахнувшихся дубовых дверей выступил молодой, лет двадцати, человек с длинными, собранными сзади в хвост светло-каштановыми волосами. Он был широк в плечах и высок — где-то на пядь выше гостя. Все его облачение составляли короткая римская туника, кельтские штаны и мягкие кожаные сапоги.

Юноша широко улыбнулся и с таким видом, будто встретил доброго старого друга, протянул руку.

— Привет тебе, легат, — с легким акцентом произнес он.

— Мы знакомы?

— Официально нас не знакомили. Мое имя Тинкоммий. Я состоял в свите дяди, когда тот по весне выезжал встретить тебя.

— Понятно.

Веспасиан кивнул, хотя решительно не помнил этого обходительного атребата.

— Дяди, говоришь?

— Верики. — Тинкоммий скромно улыбнулся. — Нашего государя.

Теперь Веспасиан воззрился на него с куда большим интересом.

— Ты неплохо знаешь латынь, — заметил он.

— Юные годы я провел в Галлии, разделив с дядей изгнание. Рассорился с отцом, когда тот примкнул к катувеллаунам. Если оставишь телохранителей здесь, я провожу тебя дальше.

Легат велел своим людям ждать и последовал за племянником Верики в просторное помещение с высоким потолком, поддерживаемым могучими балками. Оно не могло не произвести впечатления, и Тинкоммий это заметил.

— Время, проведенное в изгнании, привило царю любовь к римскому стилю. Необходимые переделки были закончены всего месяц назад.

— Это, безусловно, покои, достойные монарха, — вежливо отозвался Веспасиан, проходя в зал.

Тинкоммий повернулся направо и почтительно поклонился. Веспасиан, повернувшись туда же, увидел стоявшего на помосте царя. По одну руку от него располагался небольшой стол, уставленный блюдами со всяческими угощениями, по другую, уже на полу, красовалась железная, затейливой ковки жаровня, в которой потрескивали сухие поленья. Верика жестом пригласил вошедших приблизиться, и Веспасиан под стук своих подбитых гвоздями сапог, эхом отдававшийся от стен зала, подошел к повелителю атребатов.

Хотя седому морщинистому Верике уже стукнуло семьдесят, глаза его ярко светились, он был высок, худощав, но, главное, полон истинного величия, как это и подобает властителю, пекущемуся о благе страны.

Царь неторопливо доел кусочек печенья, стряхнул крошки на пол и кашлянул, прочищая горло.

— Легат, я позвал тебя, чтобы обсудить нынешние события.

— Я так и подумал, царь.

— Ты должен пресечь эти вражеские налеты. Больше так продолжаться не может. Грабители не только захватывают твои обозы, но и сгоняют моих подданных с их земель.

— Я это понимаю, царь, и сочувствую.

— Легат, сочувствием живота не наполнишь. Если мы терпим лишения из-за вас, то почему бы вам не поделиться с нами припасами с ваших складов? У вас там просто уйма всего, однако комендант гарнизона Вераний всякий раз, когда мы обращались к нему, отказывался отпустить нам хоть что-нибудь, даже самую малость.

— Он действовал в соответствии с моими приказами. Моему легиону может потребоваться все, что у нас есть.

— Все? Да в ваших амбарах наверняка гораздо больше провизии, чем вам может понадобиться когда-либо. А мой народ голодает сейчас.

— У меня нет сомнений, что эта кампания сильно затянется, — возразил Веспасиан. — Равно как и в том, что дуротриги до конца сезона захватят еще больше обозов, чем уже захватили. А потом настанет зима, и мне нужно будет чем-то кормить войска.

— А что станется с моим народом? — Верика потянулся к финикам, утопавшим в меду. — Нельзя допустить, чтобы он голодал.

— Как только мы победим дуротригов, твои подданные смогут вернуться на свои поля. Но мы не сумеем побить противника, если у моих воинов будет пусто в желудках.

Положение было безвыходным, и каждый из них это знал. Наконец молчание прервал Тинкоммий.

— Легат, а ты не задумывался, что может случиться, когда нашим людям вообще станет нечего есть? Вдруг атребаты восстанут?

Веспасиан действительно размышлял о подобной опасности, и она всерьез волновала его. Если атребаты низложат Верику и примкнут к племенам, сражающимся на стороне Каратака, генерал Плавт со своей армией мигом окажется отсеченным от побережья. А значит, и от Рутупия, и от расположенной там главной базы. Враг будет всюду: и впереди римских колонн, и позади них, и между ними. Плавту придется откатиться в Камулодунум, но, если бунт атребатов придаст храбрости и запуганным триновантам, побудив их тоже накинуться на чужаков, спасти силы вторжения от жуткой участи, постигшей почти сорок лет назад в германских лесах войска бедного Вара, сможет одно только чудо.

Римлянин подавил ворохнувшееся в нем беспокойство и сурово воззрился на влезшего в разговор старших юнца.

— Ты думаешь, ваш народ может подняться против царя?

— Не против царя, против Рима, — ответил Тинкоммий и тут же заулыбался. — Сейчас люди только ворчат. Но кто знает, на что их способен толкнуть лютый голод?

Веспасиан все смотрел на Тинкоммия, вынуждая того высказаться до конца.

— Голод — не единственное основание для недовольства. Несколько сильных родов атребатов с неодобрением поглядывают на наш с вами союз. Сотни наших лучших воинов даже сейчас сражаются на стороне Каратака. Риму не следует принимать верность нашего племени как нечто самое собою разумеющееся.

— Понятно, — надменно приподняв бровь, слегка улыбнулся Веспасиан. — Ты угрожаешь мне?

— Нет, мой дорогой легат, — вмешался Верика. — Совсем нет. Ты должен простить запальчивость юности. Молодые люди склонны преувеличивать, верно? Тинкоммий всего лишь обозначил угрозу, но, как бы ничтожна она ни была, о ней стоит помнить.

— Справедливо.

— В любом случае, тебе следует знать, что сейчас мое положение достаточно прочно, однако, если голод начнет терзать наших людей, все может перемениться.

В зале явно росла напряженность, способная в любой момент прорваться потоком совсем не дипломатических нападок и обвинений. Грубая, наглая и беззастенчивая попытка его припугнуть не могла не разгневать Веспасиана, однако он подавил свои чувства, чтобы заново оценить обстановку. То, что далеко не все атребаты проявляли лояльность по отношению к чужеземцам, уже само по себе было плохо, и не следовало усугублять ситуацию, ссорясь с теми, кто еще держался за этот союз.

— Чего вы хотите от меня?

— Передай нам ваши припасы, — ответил Тинкоммий.

— Это невозможно.

— Тогда предоставь нам довольно солдат, чтобы они выслеживали и уничтожали рыщущих по нашим землям врагов.

— Это тоже невозможно. Я не могу выделить ни одного человека.

Тинкоммий пожал плечами.

— В таком случае мы не можем гарантировать верность наших людей.

Этот довод звучал уже не впервые, и от хождения по кругу Веспасиан опять стал закипать. Должен же быть хоть какой-нибудь выход из этого тупика? И тут его осенило.

— А почему бы вам самим не разобраться с этими шайками?

— Какими силами? — возразил Верика. — Твой командующий разрешает мне иметь личную стражу в пятьдесят человек. Этой горстки едва хватает на то, чтобы охранять царский двор, не говоря уж о стенах Каллевы. Что могут сделать пятьдесят человек против хотя бы той банды, что налетела сегодня на твой обоз?

— Тогда собери побольше воинов. А я попрошу Плавта отменить ограничения на численность твоего войска.

— Все это очень хорошо, — спокойно произнес Тинкоммий, — но воинов у нас почти нет. Многие, что не сложили оружия, предпочли перейти к Каратаку. Остальные по-прежнему верны Верике, однако таких очень мало.

— Тогда следует начать с них. А потом кликнуть крепких мужчин, жаждущих отомстить дуротригам… тех, чьи деревни полностью разорили.

— Это селяне, — фыркнул Тинкоммий. — Они ничего не смыслят в воинском деле. У них даже и оружия нет. Их перебьют в первой стычке.

— Так обучите этих ребят! Что до оружия — за ним дело не станет. Получив разрешение сколотить местное ополчение, я загляну в свои арсеналы и сумею вооружить… скажем, тысячу человек. Этого более чем достаточно, чтобы урезонить грабителей… Если, конечно же, атребатов не испугает один лишь их вид.

Тинкоммий с почти не скрываемым вызовом усмехнулся:

— Ну, разумеется, только вы, римляне, такие храбрые за броней своих лат, за щитами и за прочими вашими хитростями. Что вы понимаете в смелости?

— Позвольте и мне вставить слово, — вновь вмешался Верика.

Спорщики, спохватившись, обернулись к царю. Веспасиан наклонил голову.

— Я весь внимание. Говори.

— Мне вдруг подумалось, что ты, легат, вполне мог бы отрядить нескольких своих командиров для обучения наших людей римской манере ведения боя. Им ведь предстоит сражаться вашим оружием. Полагаю, тебя это не очень-то затруднит, особенно если поможет решить наши проблемы.

Веспасиан обдумал предложение и нашел его разумным. Если Каллева сумеет сама позаботиться о себе, да еще и поспособствует охране коммуникаций, польза будет очевидной. Ради такого дела стоит откомандировать к атребатам пару опытных и умелых вояк.

Он посмотрел на Верику и кивнул. Царь улыбнулся.

— Но конечно, это новое войско потребуется снабдить не только оружием, но и провиантом, только тогда оно сможет действовать в полную силу. Это твоя мысль, легат, ты сам сказал, что голодный солдат — плохой воин.

— О да, мой царь, — подхватил Тинкоммий и продолжил с язвительной ноткой: — Рискну предположить, что возможность прилично питаться неплохо скажется на количестве добровольцев. А полный желудок может чудесным образом рассеять мятежные настроения.

— Э-э… погодите!

Веспасиан вскинул руку, встревоженный тем, как бы не взять на себя слишком уж непомерное бремя. Он обозлился на старика, сумевшего столь нехитрым маневром загнать его в угол. Однако нельзя было не признать, что в доводах атребатов есть смысл. План вполне мог сработать, если, конечно, генерал Плавт согласится вооружить такое количество дикарей.

— Это дельная мысль. Но мне нужно подумать.

— Само собой, легат, — кивнул Верика. — Но думай не слишком долго. На то, чтобы обучить людей, нужно время, а его очень мало, если мы хотим выправить положение, пока у нас еще имеется такой шанс. Надеюсь услышать твой ответ завтра. Доброй ночи, легат.

— Доброй ночи, царь.

— Доброй ночи.

Веспасиан повернулся на каблуках и, провожаемый взглядами бриттов, вышел из зала. Ему хотелось убраться от них подальше и обмозговать все еще раз, но уже в таком месте, где его усталым сознанием снова не попытается овладеть в своих целях хитроумный варварский царь.

ГЛАВА 5

— Подними это, пожалуйста, центурион.

Хирург вручил пациенту меч. Катон взял его в правую руку и медленно поднял перед собой. На клинке заиграли лучи раннего солнца.

— Хорошо. Вытяни руку как можно дальше и так держи.

На это Катону уже потребовалось усилие, но, даже морщась от напряжения, он не смог добиться того, чтобы кончик меча не дрожал, а вскоре затряслась и рука.

— Теперь взмахни мечом, командир.

Катон совершил круговой замах: лекарю пришлось пригнуться. Он резко попятился, а наблюдавший за всем этим Макрон подмигнул другу.

— Что ж, никакой проблемы с мускулами плеча нет! Ну а как себя чувствует бок?

— Хреновато, — ответил Катон, стиснув зубы. — Такое ощущение, будто там все натянуто.

— Больно?

— Очень.

— Можешь опустить меч, командир.

Хирург выждал мгновение и, когда клинок скользнул в ножны, опять приблизился к пациенту. Тот стоял перед ним обнаженный по пояс, и лекарь пробежал пальцами по широкому красному шраму, шедшему от груди юноши через его левый бок за спину чуть ли не до хребта.

— Да, рана зарубцевалась, и мышцы под ней стянулись. Чтобы они расслабились, их нужно разрабатывать с помощью упражнений. Сразу скажу: долгих и очень болезненных.

— Мне плевать, — ответил Катон. — Единственное, что меня интересует, это как скоро я смогу вновь нести службу.

— Э-э…

Хирург поморщился.

— В любом случае не на днях, а, откровенно говоря, тебе не стоит пока что задумываться об этом.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Катон тихо, но с нажимом. — Я обязательно войду в форму.

— Ну разумеется, центурион. Разумеется. Просто, возможно, теперь тебе будет трудненько обременять свою левую руку щитом, а дополнительное напряжение от работы мечом, скорей всего, приведет к тому, что мышечная ткань под рубцами начнет рваться. Это мучительно.

— Я терпел боль и раньше.

— Без сомнения, командир. Однако этот изъян не позволит тебе полноценно сражаться. Мне жаль, командир, но не исключено, что твоя воинская карьера близится к своему завершению.

— К завершению? — возмутился Катон. — Но мне всего восемнадцать… Она не может завершиться так рано.

— Я этого и не говорю, командир. Я лишь указываю на такую возможность. Если тщательно выполнять все наши предписания, мало-помалу разрабатывать мышцы и не слишком нагружать больной бок, у тебя, может быть, появится шанс вернуться к активной службе.

— Понятно, — кисло пробормотал Катон. — Спасибо.

— Ну что ж, тогда до новых встреч, — сочувственно улыбнулся хирург.

— Да…

Как только дверь за врачом закрылась, Катон натянул на себя тунику, тяжело опустился на койку и запустил руку в темные кудри. Это казалось невероятным: он ведь так молод. Он и двух лет под Орлами не прослужил, только что получил повышение, а хренов медик вдруг говорит, что ему армия теперь словно чужая.

— Не бери это в голову, — буркнул Макрон в неловкой попытке подбодрить своего друга. — Чтобы прийти в приличное состояние, тебе нужно малость потренироваться, только и всего-то. Мы поработаем вместе над этим, и ты сам не заметишь, как я верну тебя в строй.

— Благодарю, старина.

Макрон лишь старался утешить товарища, но Катон, несмотря на внутренние терзания, был ему за то очень признателен, а потому выпрямился и заставил себя улыбнуться:

— Раз уж надо тренироваться, так лучше начать как можно скорее.

— Вот это по-нашему! — просиял Макрон и уже собрался оснастить свое восклицание хлестким словцом, но тут в дверь постучали.

— Заходи! — рявкнул Макрон.

Дверь открылась, впустив кавалериста-разведчика.

— Центурионы Люций Корнелий Макрон и Квинт Лициний Катон?

— Это мы.

— Легат просит вас явиться к нему.

— Прямо сейчас?

Макрон нахмурился, поднял голову и глянул на небо сквозь открытые ставни. Солнце висело над горизонтом уже добрую пару часов. Он посмотрел на Катона, пошевелил бровями.

— Ну что ж, передай, что мы сейчас будем.

— Есть, командир.

Когда разведчик покинул палату, Макрон быстро натянул сапоги и легонько толкнул загрустившего друга.

— Потопали, малый.

Веспасиан махнул рукой на кушетку перед низеньким столиком, где стоял его завтрак. Блюдо с хлебцами, миска с оливковым маслом и кувшин с рыбным соусом. Макрон переглянулся с Катоном и разочарованно пожал плечами. Если уж так заправляются с утра легаты, простым служивым можно и потерпеть.

— Так вот, — произнес Веспасиан, поливая темным соусом хлебец, — мне было бы очень желательно знать, насколько вы оправились от ранений? Годитесь ли для выполнения не слишком тяжелых обязанностей?

Пока легат отправлял столь незавидную еду себе в рот, Макрон еще раз посмотрел на Катона.

— Мы уже годимся на многое, командир. А что, нас хотят вернуть в легион? — спросил он с надеждой.

— Нет. По крайней мере, пока.

Веспасиан не сдержал улыбки, приятно обрадованный той пылкостью, с которой центурион рвался на передовую.

— Мне нужны двое хороших солдат для задания особого рода. Весьма важного, от которого может зависеть успех всей нашей кампании.

Катон помрачнел. Последнее важное задание, которое поручили ему и Макрону, чуть было не завершилось их гибелью. Легат безошибочно прочел его мысли.

— О, тут нет ничего схожего с прошлым делом. Ничего опасного. Или, по крайней мере, маловероятно, чтобы что-то в нем стало опасным.

Веспасиан отщипнул от хлебца еще один кусочек и начал сосредоточенно его пережевывать.

— Вам даже не придется покидать Каллеву.

Оба центуриона расслабились.

— И для чего же такого, командир, мы понадобились? — рискнул поинтересоваться Макрон.

— Вы знаете, что центурион Вераний вчера был убит?

— Да, командир, мы все видели сверху.

У Макрона возникло искушение добавить к своим словам что-нибудь, выражающее подобающую событию скорбь, но он счел за лучшее промолчать, и прежде всего потому, что был невысокого мнения о погибшем.

— Вераний являлся единственным командиром, которого я мог безболезненно выделить из действующего войскового состава в надежде, что он сумеет возглавить хотя бы тыловой гарнизон.

В сказанном слышалось осуждение, и Макрон внутренне подивился тому, что легат тоже не очень-то жаловал павшего.

— И теперь мне нужен новый комендант гарнизона. Полагаю, эта обязанность не будет слишком обременительна для тебя, пока ты входишь в форму.

— Для меня, командир? Мне предлагают присматривать за этим складом?

Теперь удивление Макрона перешло в изумление. Потом перспектива обрести независимость, получив первый обособленный пост, омыла теплой волной его сердце.

— Благодарю, командир. Да, я буду рад… то бишь почту за честь занять эту должность.

— Это приказ, Макрон, — сухо ответил Веспасиан. — Приказ, а не предложение.

— Виноват, командир.

— Но есть и еще кое-что.

Легат помолчал.

— Мне желательно, чтобы вы с центурионом Катоном взялись за обучение небольшого отряда местных воинов для царя атребатов. Прямо здесь, в Каллеве. Пары когорт будет достаточно, я надеюсь.

— Пары когорт?

— Это более девяти сотен солдат, командир? — удивленно поднял брови Макрон. — А где же их взять? Я лично сомневаюсь, что в этом занюханном городке отыщется такое число крепких бриттов.

— Верика обещал бросить клич. Поэтому в добровольцах, я думаю, у вас недостатка не будет. Отберите из вызвавшихся самых лучших, обучите их воинскому искусству и возглавьте созданные когорты под верховенством царя.

— Командир, — пожевал губу Макрон, — а разумно ли это — вооружать всяких там атребатов? Мне казалось, что до сей поры наш командующий как раз стремился разоружать бриттов, даже тех, что вроде бы заодно с нами.

— Так оно и было, — подтвердил Веспасиан, — но ситуация изменилась. Мы увязли в этой войне и не можем уже регулярными силами ни обеспечить надежную оборону Каллевы, ни защитить от налетов свои обозы, как и поля мирных селян. Остается одно — задействовать местный ресурс. Так что набирайте поскорее людей и приступайте к усиленным тренировкам. Мне же сегодня необходимо отбыть в легион. Я направил командующему донесение, доложил о своих планах и попросил у него разрешения снарядить войско Верики из наших здешних запасов. Обучайте новобранцев как следует и прилично кормите, но не вооружайте, пока не получите одобрение генерала. Понятно?

— Так точно, командир, — ответил Макрон.

— Как думаешь, справитесь ли вы с этим?

Макрон дернул бровью и мягко покачал головой:

— Ну, командир, я бы сказал так: кое-что мы тут сделаем. Хотя обещать, что вы получите отборные подразделения, не берусь.

— И не надо, я вовсе не собираюсь бросать их в сражения. Обе когорты останутся здесь. Хорошо и то, если они привнесут в настроения своих соплеменников ощущение защищенности и заставят дуротригов задуматься, стоит ли им рыскать в нашем тылу. Самое главное — не допустить, чтобы Верике был причинен хоть какой-нибудь вред. Если его сместят или он вдруг умрет, атребаты могут восстать против нас, а в этом случае нам, вероятно, придется свернуть всю кампанию по завоеванию острова. В Риме это воспримут плохо, а император, конечно же, огорчится и найдет способ выразить нам свое недовольство.

Веспасиан внимательно посмотрел на обоих центурионов, подчеркивая значимость предупреждения. Если Британия будет потеряна, полетит много голов. Несдобровать ни ему, как легату не оправдавшего монарших надежд легиона, ни тем паче двум остолопам, каким он доверил охрану царя.

— Так что, парни, уж постарайтесь, чтобы Верика был жив-здоров. Это главное, о чем я вас прошу. Трудитесь с усердием, а тем временем восстанавливайте силенки, чтобы опять вернуться в родной легион.

— Есть, командир.

— Вот и ладно.

Веспасиан отодвинул блюдо в сторону и поднялся с табурета.

— У меня перед отъездом есть еще кое-какие дела, а вы оба немедленно втягивайтесь в работу. Первое: Макрон, перебирайся сюда и принимай командование гарнизоном. Второе: вам обоим нужно посетить царский двор и повидаться там с одним из советников Верики. Его имя Тинкоммий. Скажите ему, что вам требуется, и он отдаст соответствующие распоряжения. Он родич царя, человек молодой, но, похоже, толковый. А мы с вами свидимся, когда придет срок. Желаю удачи. Меня ждет легион.

Как только легат вышел из помещения, центурионы подсели к столу.

— Мне это не нравится, — заявил Катон. — Веспасиан сильно рискует, намереваясь вооружить этих бриттов. Кто знает, насколько они преданы Верике? И можно ли им вообще доверять? Ты видел, что творится на улицах. Любовью к Риму там и не пахнет.

— Все это верно. Но любви к дуротригам там еще меньше. Знаешь, Катон, ты лучше задумайся о другом. У нас с тобой вдруг появилась возможность сколотить свое войско, подчиняющееся одним только нам!

— Это будет войско Верики, а не наше.

— Может быть, но, когда я закончу муштру, царским оно останется лишь по названию.

Увидев взволнованный блеск в глазах друга, юноша понял, что возражать бесполезно, хотя и предвидел, что обучение местного ополчения пойдет с куда большим скрипом, чем подготовка обычных рекрутов, набранных в цивилизованных областях. Тут ведь возникнет великое множество сложностей… взять хотя бы проблему общения с этими дикарями. За время, проведенное в Каллеве и на острове вообще, Катон нахватался кельтских словечек, но он хорошо сознавал, что этого далеко не достаточно для свободного изъяснения с новобранцами. Если он хочет, чтобы те его понимали, ему придется пополнить свои познания в их языке, причем как можно скорее. Но в главном Макрон был, конечно же, прав: перспективы открывались захватывающие. Да и одно то, что они теперь могут покинуть опостылевший госпиталь и начать возвращаться к настоящей солдатской жизни, уже казалось чуть ли не счастьем.

ГЛАВА 6

Солнце еще не повисло над частоколом, венчавшим вал, обегающий базу, а из штабного здания уже вышел в полном строевом облачении — от подбитых гвоздями сапог, посеребренных поножей и кольчуги без рукавов, пересеченной украшенными наградными знаками портупеями, до тускло отсвечивавшего в рассветных тенях шлема с высоким султаном — центурион Макрон. В правой руке он держал жезл — символ предоставленного ему императором, сенатом и народом Рима права на телесное наказание даже неприкосновенного римского гражданина, вздумай тот воспротивиться его воле. Покручивая жезл пальцами, он твердым шагом направился к молчаливой толпе местных жителей, собравшихся на гарнизонном плацу. Когда по стране атребатов разлетелось известие о формировании когорт, сюда стеклись тысячи добровольцев, причем не только из Каллевы, но и со всей округи. Провалявшись после ранения почти пару месяцев на больничной койке, Макрон ощущал подъем духа уже от того, что снова входил в колею нормального армейского распорядка. Да и вообще, если не считать приступов головной боли, порой просто раскалывавших ему череп, он, можно сказать, был теперь в полной силе и сейчас чувствовал себя замечательно. Во всяком случае, к новобранцам Макрон шагал, посвистывая и выпятив грудь.

Катон стоял в стороне от толпы, разговаривая с Тинкоммием, и Макрону подумалось, что его юный дружок в своей впервые надетой и соответствующей теперешнему его званию форме выглядит ничуть не лучше, чем в прежней, какую носил оптионом. Кольчуга на тощем жердяе висела, а не облегала, как надо бы, торс, да и жезл этот дуралей держал так неловко, что трудно было представить себе, как он охаживает им по спине не то что строптивца-легионера, но даже кого-то из провинившихся атребатов.

Пребывание в госпитале тоже не добавило ему стати: мышцы костлявых ног так усохли, что поножи на них просто болтались.

А вот Тинкоммий, наоборот, по сравнению с ним являл собой воплощение пышущего здоровья. Превосходя Катона и в росте, и в ширине плеч, этот местный принц производил впечатление как сильного, так и весьма ловкого человека. Царь Верика поручил своему молодому племяннику вести с римлянами все дела. Тот был у него и за переводчика, и за советника, а сейчас, судя по всему, захотел освоить и римскую воинскую науку. Впрочем, выглядел этот ловкач лишь на год-другой старше своего собеседника, и Макрон, направляясь к ним, с удовольствием отметил, что они оба чему-то смеются. Ежели эта парочка сдружится, у него просто гора рухнет с плеч. Умом понимая необходимость поддерживать добрые отношения с лояльными к римской политике бриттами, он внутренне их все равно недолюбливал, а уж доверия к ним не питал вообще. Славненько будет, если малыш возьмет дипломатию на себя, а у Макрона есть заботы важнее.

— Эй, девочки, мы здесь сошлись не для шуток. Это плац, а не рыночный балаган.

Катон повернулся лицом к боевому товарищу и вытянулся в струнку. Хотя они оба и были сейчас в одном чине, но Макрон превосходил юнца выслугой лет и потому имел над ним преимущество, которое, согласно армейской традиции, не утрачивалось с годами. Положение могло измениться только в том случае, если бы Катон раньше приятеля вдруг получил под руку крупное вспомогательное подразделение или каким-то чудом попал в командный состав Первой когорты легиона. Однако обозримое будущее не обещало чудес.

— Готов, парень? — подмигнул Макрон Катону.

— Так точно, командир.

— Вот и ладно!

Макрон засунул свой жезл под мышку и потер широкие ладони.

— Начнем с того, что попробуем их построить. Тинкоммий, сколько человек из собравшихся имеют какой-то военный опыт?

Тинкоммий повернулся к толпе и кивком указал на стоявшую особняком группу крепких атребатов. Их было десятка три, и держались они одновременно и заносчиво, и настороженно.

— Они из воинов. Владеют оружием с детства. Умеют ездить верхом.

— Хорошо. С них и начнем. Тинкоммий?

— Да?

Макрон придвинулся ближе к племянничку местного царька.

— Одно словцо для порядка. Отныне ты должен называть меня командиром.

Брови атребатского принца удивленно взметнулись. К крайнему недовольству Макрона, Тинкоммий в недоумении поглядел на Катона.

— Смотри на меня, когда я говорю с тобой! Понял?

— Да.

— Да что? — произнес Макрон с угрожающей ноткой в голосе. — Да что?

— Да, командир.

— Так-то лучше. И смотри, больше не забывайся.

— Да… командир.

— Совсем хорошо. Ну а что с остальными? Какие навыки есть у них?

— Никаких, командир. Почти все они земледельцы. Малые сильные и нам пригодные, но воевали они только с лисами, когда те забирались в курятник. Большего боевого опыта у них нет.

— Что ж, посмотрим, насколько они пригодны на деле. Добровольцев у нас хватает, так что можем позволить себе отобрать самых лучших и отбраковать недотеп. С помощью твоих воинов мы построим всех прочих. Начнем. Катон, колышки при тебе?

— Так точно, командир. — Катон встряхнул торбой.

— Тогда почему они до сих пор не расставлены?

— Виноват, командир. Сейчас займусь.

Макрон с суровым видом кивнул, и Катон, прихватив мешок, взялся за дело. Отойдя на короткое расстояние от толпы, он остановился, пошарил в мешке и вытащил из него пронумерованный колышек, который воткнул в землю. Через десять шагов он воткнул еще один колышек и, действуя в той же манере, обозначил две линии по десять колышков в каждой, чего хватало для построения пары сотен атребатов. За прошедшие несколько дней оба центуриона сумели к первому пробному испытанию составить двенадцать условных центурий общим числом в девятьсот шестьдесят человек из гораздо большего числа откликнувшихся на зов Верики добровольцев. Одного лишь обещания хорошей кормежки оказалось достаточно, чтобы привлечь людей со всего царства.

— Тинкоммий!

— Да, командир.

— Поставь по одному из своих воинов возле каждого колышка. Скажи им, что они будут командирами отделений. Когда это произойдет, отбери по десять человек из толпы. Пусть они строятся возле каждого командира. Ты меня понял?

— Да, командир.

— Очень хорошо. Действуй.

Макрон терпеливо ждал, пока Тинкоммий подводил людей к колышкам, а Катон рассовывал их по местам. К тому времени, когда возня закончилась, солнце уже поднялось выше стен, и его лучи ярко сверкали на отполированном шлеме нового коменданта римского гарнизона. По правую руку от бравого центуриона стоял Тинкоммий, готовый переводить соплеменникам его слова, слева — по стойке «смирно» — замер Катон.

— Первое! — рявкнул Макрон и помедлил, давая возможность Тинкоммию сказать то же по-кельтски. — Отдавая вам приказ «Строиться!», я хочу, чтобы вы все мигом сбегались туда, где стоите сейчас. Запомните это! Второе! У вас сейчас получился не строй, а долбаное дерьмовое стадо. Вам нужно выровняться.

Тинкоммий в сомнении поджал губы:

— Командир, ты хочешь, чтобы я перевел это в точности?

— Конечно хочу! Давай, на хрен, переводи!

— Хорошо.

Видимо, перевод Тинкоммия действительно был очень точным, возможно даже в избытке. Потому что, когда он умолк, добровольцы покатились со смеху.

— ЗАТКНИТЕСЬ! — рявкнул Макрон.

Новобранцы мгновенно притихли, перевода тут не потребовалось.

— Так вот, пусть каждый поднимет правую руку, как я, а потом вытянет, чтобы она легла на плечо ближнего человека. Если плеча не достать, двигайтесь, пока не достанете.

Как только Тинкоммий закончил переводить, в строю началось шевеление, люди тихо загомонили по-кельтски.

— МОЛЧАТЬ!

Прикусив языки, волонтеры продолжали подравниваться. Кто-то справлялся с этим скорей, кто-то мешкал, но атребаты явно старались. Все, за исключением одного бедолаги, что тут же бросилось Макрону в глаза.

— Ты, там! Ты что, меня держишь за дурня? Правая рука, я сказал! ПРАВАЯ, А НЕ ДОЛБАНАЯ ЛЕВАЯ! Катон! Втолкуй это тупице!!!

Младший центурион трусцой подбежал к навлекшему на себя гнев Макрона коренастому бритту с туповатой, но добродушной физиономией. Катон еле удержался от искушения ответно ему улыбнуться, потом взял малого за левую руку, опустил ее и, хлопнув его ладонью по другому плечу, сказал по-кельтски:

— Эта рука, понятно? Правая… правая рука. Понял? Правую руку вверх!

Катон для наглядности поднял свою правую руку, и туземец послушно кивнул. Катон просиял и шагнул назад, перед тем как скомандовать:

— Подравняться! Нет, правая рука, я сказал! Сделай это, как все!

— Что ты творишь там, Катон? — крикнул вконец выведенный из себя Макрон. — А ну, прочь с дороги! Есть только один способ научить чему-то этих глупых выродков!

Макрон встал перед туземцем, который все еще ухмылялся, хотя теперь уже несколько беспокойно.

— Чего это ты так радуешься? Решил надо мной посмеяться? — осклабился в свою очередь Макрон. — Тебе, значит, весело? Что ж, давай поглядим, как оно пойдет у нас дальше.

Старший центурион вскинул свой жезл и обрушил его на левую руку изумленного атребата.

— ЛЕВАЯ РУКА!

Новобранец вскрикнул от боли, но не успел он даже двинуться, как Макрон снова огрел его жезлом по другому плечу.

— ПРАВАЯ РУКА!.. Ну-ка, посмотрим, что мы усвоили… Левая рука!

Туземец мгновенно взметнул над собой нужную руку.

— Правая рука!

Вниз опустилась одна рука, вверх взлетела другая.

— Браво, приятель! Ты не безнадежен. Мы сделаем из тебя солдата. Продолжай, центурион Катон.

— Есть, командир.

Когда добровольцы научились более-менее удовлетворительно строиться, пришло время проверить их физическое состояние. Разбитые на отделения атребаты принялись наматывать круг за кругом по внутреннему периметру базы. Катон с Макроном, расположившись в противоположных углах лагерной территории, следили, чтобы никто из них не схитрил, пытаясь как-нибудь срезать дистанцию или где-нибудь отсидеться. Добежав до очередного угла, каждое отделение поворачивало, чтобы преодолеть новый отрезок пути. Весьма скоро все испытуемые слились в единый неравномерный поток усердно пыхтевших людей. Как и ожидал Макрон, воины вкупе с несколькими наиболее проворными земледельцами быстро опередили всех остальных и бежали отдельной небольшой группой.

— Это не гонки! — взревел Макрон, приложив ладони ко рту. — Катон! Объясни им, что я хочу проверить их на выносливость, а не на прыткость. Пусть не носятся взапуски и сбавят темп.

Он гонял их все утро. Спустя некоторое время самые слабые, неспособные выдержать столь длительный бег атребаты стали сдавать. Таких тут же отводили к воротам и отправляли восвояси. Отсеянные неудачники реагировали по-разному: в целом спокойно, но некоторые из них, похоже стыдясь проявленной на виду у всех немощи, оглядывались через плечо и бранились. Оставшиеся с угрюмой решимостью продолжали бежать.

Лишь в полдень Макрон неспешно пересек плац и заявил, обращаясь к Катону:

— Думаю, с этих хватит. Пусть отдохнут и подкрепятся, а мы тем временем посмотрим на прочих. Да, сверься со списками и доложи, скольких мы оставляем.

Новобранцы, покончив с бегом, выстроились перед младшим центурионом. Каждый называл свое имя, Катон отмечал его на табличке и отсылал счастливчика к зданию штаба, где дежурные по гарнизону выдавали ему лепешку и кружку с разбавленным водой вином. Когда удалился, шатаясь, последний из выдержавших испытание бегунов, Катон доложил:

— Осталось восемьдесят четыре человека.

— Выбыл ли кто-нибудь из воинов?

— Ни один.

— Впечатляет. Интересно, как они будут справляться в полном вооружении? А сейчас давай строй других.

Процесс отбора и отсева продолжался три дня, пока Макрон не набрал две полновесные когорты. К сумеркам третьего дня прибыла когорта Второго легиона с задачей сопроводить на передовую припасы, и Макрон, как начальник базы снабжения, позаботился, чтобы каждая отправляемая подвода была как следует подготовлена к перегону и нагружена до отказа. Этого провианта Веспасиану должно было хватить на добрый месяц, а то и на полтора, но вот склады почти опустели, и все теперь зависело от того, доберется ли благополучно до лагеря обоз из Рутупия, чье прибытие ожидалось через двадцать дней. Форт, расположенный на Тамесис, мог выделить для охраны его совсем малый отряд, и если на последнем этапе пути этот эскорт не будет поддержан силами, высланными из Каллевы, то, несомненно, лазутчики дуротригов дадут своим о том знать. Легкой добыче разбойники всегда рады, наверняка они ринутся к ней. А раз уж на базе завелась тысяча лишних ртов, надо же их обладателям отрабатывать свое содержание.

— Мы не успеем подготовиться к сроку, — изрек за ужином хмурый Катон, угощаясь холодной курятиной.

Макрон с Тинкоммием подняли головы от своих тарелок. Ветеран, обгладывавший куриное бедрышко, энергично прожевал пищу и тыльной стороной ладони вытер жир с губ.

— Не успеем, если не получим приказ выдать этим малым оружие. Мы не можем послать в бой людей, вооруженных только палками с косами. Это было бы все равно что отправить их на верную смерть.

— Так что же нам делать? — спросил Тинкоммий.

— В любом случае мы займемся муштрой. Пока с деревяшками. Я велю плотникам порезать шесты на куски. Это позволит начать осваивать технику боя.

Тинкоммий кивнул и, подчистив тарелку последним кусочком хлеба, отодвинул ее от себя.

— А теперь, командир, если ты не против, мне пора ко двору.

— Зачем?

— Царь собирает ближнюю знать на пирушку.

— Пирушку?

— Ну да. Там намечаются собачьи бои, борьба, то да се. Но главным образом все будут пить.

— Обязательно вернись к рассвету. Мы начнем тренировки с первыми солнечными лучами.

— Я буду на месте, командир.

— Уж постарайся.

Макрон многозначительно покосился на стоявший возле него в углу жезл.

— Ты это серьезно? — спросил Тинкоммий. — Ты действительно решишься ударить члена царской семьи?

— Лучше тебе поверить в это, сынок. В легионах такой порядок: дисциплина обязательна для всех, из какого бы ты ни был рода. Вот как обстоят дела… или должны обстоять, если мы вправду хотим отделать этих долбаных дуротригов.

Некоторое время Тинкоммий молча смотрел на центуриона, потом медленно кивнул:

— Я вернусь до рассвета.

Когда оба римлянина остались одни, Макрон отвалился от стола, погладил себя по животу и громко рыгнул. Катон скорчил гримасу.

— Что ты кривишься?

— Ничего, командир. Прошу прощения.

— Опять старая песня? — вздохнул Макрон. — Мы не в строю, какой я тебе командир?

— Привычка, — улыбнулся Катон. — Никак не изжить ее.

— Давай изживай. Сейчас самое время.

— Да? Почему же?

— Да потому, что лишнюю дурь надо вытрясти из башки, если ты всерьез собираешься помогать мне. Атребатов следует вышколить так, чтобы они могли бить дуротригов. Ты должен стать для них настоящим наставником.

— Я буду стараться.

— Одних стараний недостаточно, парень. Обучение бойцов для войны — очень серьезное дело. Чтобы добиться успеха, надобно прямо с первого дня взять их в ежовые рукавицы и без снисхождения наказывать каждого новичка за любую допущенную оплошность. Не бойся прослыть жестоким, придирчивым, отвратительным, гадким — это все лучше, чем мягкотелость, потому что она уже в первом сражении может им всем слишком дорого обойтись. — Макрон устремил на Катона внимательный взгляд, чтобы убедиться, что тот его понял, а потом улыбнулся: — Кроме того, ты ведь не хочешь, чтобы они называли тебя за спиной слабаком, верно?

— Скорей всего, нет.

— Рад это слышать. Решимости и духу тебе не занимать, остальное как-нибудь приложится. Так вот, муштра с дубинками начинается завтра, и займешься ей именно ты, потому что на меня навалилась куча долбаной писанины. Быть комендантом хренова гарнизона — это, сынок, почище, чем заноза в заднице. Например, ведь не кому-то, а мне нужно ломать голову над тем, где размещать и чем кормить этих рекрутов Верики. Надо также выделить им палатки… Их можно, кстати, расположить под стеной. Да еще следует завести инвентарную ведомость на целую прорву сапог и туник. И не приведи боги тут ошибиться: какой-нибудь поганый писец, обнаружив несоответствие, мигом предъявит мне счет. Хреновы счетоводы!

У Катона загорелись глаза от внезапно пришедшей ему в голову мысли.

— Слушай, а хочешь, я займусь канцелярщиной, мне это проще? А ты возьмешься за обучение этих вояк?

— Нет! Разрази тебя гром, Катон! Теперь ты центурион, ну и веди себя соответственно. Кроме того, ты кумекаешь в их языке. Так что прямо с завтрашнего утра начинай гонять эту ораву. Можешь взять себе в помощь несколько гарнизонных солдат, но все равно действуй самостоятельно, понял?.. Ну хорошо, я потопал к бумажкам. А вот тебе сейчас лучше бы отдохнуть.

— Да, разумеется. Как только поем.

Оставшись за столом в одиночестве, Катон уставился в тарелку, напрочь потеряв аппетит. Наутро ему надлежало предстать перед тысячей человек и попробовать втолковать всем этим людям, как правильно драться коротким римским мечом, состоящим на вооружении легионов. Тысяча мужчин, в большинстве своем зрелых, а частью и повоевавших, — это не шутка. Вряд ли кому-то из них понравится выслушивать поучения от юнца, который и чин-то свой получил только-только, да и гражданского совершеннолетия достиг лишь чуть раньше. Но главная беда была в том, что Катон сам совершенно не чувствовал себя настоящим центурионом и страшно боялся, что на плацу это мигом раскусят.

Существовал и еще один момент, угнетавший его, не дававший покоя. За два проведенных под присмотром лекарей месяца он так и не восстановил свои силы. Чувствовал слабость, боли в боку не отпускали, и ему начинало казаться, что никакими упражнениями дела уже не поправить.

ГЛАВА 7

Катон откашлялся и повернулся к волонтерам. Сто атребатов молча замерли перед ним, построившись, как им было велено, на краю плаца. Держать равнение худо-бедно они уже научились. Неподалеку от строя стояли десять легионеров из гарнизона, отобранных Катоном себе в подручные за умение виртуозно вести ближний бой. Когда рекруты первой сотни получат какие-то навыки обращения с римским мечом, их разведут по прочим подразделениям, чтобы они передали свой опыт другим. Однако чтобы хоть что-то втолковать этой партии новичков, требовалось знать кельтский язык много лучше, чем владел им Катон, и помочь ему тут мог один лишь Тинкоммий.

— Ты готов? — спросил принца центурион.

Тинкоммий кивнул. Что-что, а латынь он знал хорошо, как и все тонкости языка атребатов.

— Сегодня вы познакомитесь с гладиусом: так именуется римский короткий меч, — заговорил Катон с расстановкой. — Некоторые приписывают ему невесть какие чудесные свойства и даже считают, что в нем есть нечто волшебное, но все это вздор. Гладиус — лишь инструмент для ведения боя, а грозным оружием его делает человек. Короткий меч сам по себе не более и не менее смертоносен, чем любой другой меч. И преимущество перед длинным мечом, какие предпочитаете вы, а у нас только конники, он дает лишь тому, кто умеет им верно работать. Да, для схватки один на один у него слишком маленький радиус поражения, но зато в тесноте большой битвы, где невозможно как следует размахнуться, ему нет равных.

Катон попытался было взяться за собственный меч, но вовремя вспомнил, что носит его уже не справа, как все оптионы, а слева. С легкой улыбкой он перенес руку в нужную сторону, обхватил пальцами рукоять из слоновой кости, затем извлек из ножен клинок и выставил перед собой на всеобщее обозрение.

— Самая примечательная часть гладиуса — его заостренный конец. Он позволяет наносить колющие удары. Для начала постарайтесь усвоить одно: несколько дюймов этого острия куда смертоносней любого длинного лезвия. Я недавно имел удовольствие убедиться в том лично. Пару месяцев тому назад кое-кто имел глупость попробовать зарубить меня. Результат очевиден: он мертв, а я с вами.

Катон сделал паузу и, пока Тинкоммий доводил до слушателей содержание его слов, вдруг припомнил во всех подробностях схватку с друидами и ту дикую боль, которую он испытал, когда ритуальный серп рассек ему бок, задев ребра. Разве тут есть чем хвалиться? Зачем же дурить новичков? Если бы только эти олухи знали, как он тогда перетрусил.

Впрочем, молодой римлянин тут же сжал зубы и заставил себя выбросить из головы эти вредные мысли. В конце концов, друиды отправились к своим мрачным богам, а Катон уцелел, вот что важно. А додумайся, например, их вожак вогнать ему кончик серпа под ребро, все бы могло обернуться совсем по-другому.

Тинкоммий умолк и почтительно ждал, когда наставник соизволит продолжить.

— С виду наш меч не больно-то примечателен, но в гуще схватки, вбив свой щит в стену врагов и сойдясь с ними нос к носу, ты начинаешь ценить его по-настоящему. Внимательно слушайте своих инструкторов, учитесь владеть коротким мечом столь же мастерски, и в скором времени выродки-дуротриги станут для вас лишь кошмарным воспоминанием.

За этим высказыванием последовали одобрительные восклицания, и Катону достало ума не мешать людям выражать свои чувства. Потом он поднял руки, призывая к молчанию.

— Я вижу, что вам не терпится приступить к делу, но во всех легионах неопытных новобранцев перед тем, как вручить им мечи, тренируют без них. Так обучают римлян, так будет и с вами. В бою думать и вспоминать уроки некогда: вы должны действовать быстро, уверенно и не размышляя. Поэтому первое время вам придется упражняться вот с этим…

Катон подошел к тележке и, наклонившись, откинул кожаную покрышку. Под ней лежали связки дубинок. Все они были примерно той же длины, что и римские боевые мечи, но поувесистей и потолще. Это делалось намеренно: все учебное снаряжение легионов служило не только отработке приемов, но и развитию физических сил. Чем тяжелее приходится рекруту в обучении, тем больший восторг он испытывает, взяв в руки легкий удобный клинок.

Катон выбрал одну из дубинок и высоко поднял ее, чтобы показать атребатам. Как он и предвидел, по рядам рябью пробежал стон разочарования, и центурион улыбнулся. Когда-то, не так уж, кстати, давно, нечто подобное довелось пережить и ему. Всплеск огорчения был очень сильным.

— Смотреть особо тут не на что, но могу вас заверить: тому, кого ткнут этой штуковиной, мало не покажется. Выровнять строй!

Он повернулся к группе легионеров, подпиравших угол ближайшей казармы:

— Фигул! Давай сюда инструкторов.

Подбежавшие легионеры расхватали верхний слой связок. В каждой было по десять дубинок — достаточно, чтобы составить пять пар «противников» для учебных боев. Фигул, здоровенный детина из Нарбоненсиса, был у Катона за оптиона.

— Сегодня отрабатываем основные приемы, — напомнил подручным Катон. — Блок, отражение, выпад, удар.

Легионеры спешно направились к уже разбитым на отделения атребатам и быстро «вооружили» своих подопечных. Когда они, и Фигул в том числе, принялись расставлять новичков, Катон пошел в обход по рядам, а с ним и Тинкоммий, помогая центуриону, где это требовалось, с переводом. Рассредоточенные небольшими группами бритты старательно пытались копировать движения легионеров.

Как и всегда на учебном плацу, инструктора не скупились на брань. Кое-где в ход шли затрещины, а то и пинки, но Катон, памятуя о советах Макрона, ни во что не вмешивался и держался сурово, хотя и надеялся, что его присутствие будет удерживать грубых вояк хотя бы от неоправданного рукоприкладства.

Неожиданно прозвучавшие крики привлекли его внимание к одной из групп обучающихся. Легионер-инструктор склонился над сбитым с ног человеком и продолжал дубасить того по спине, даже когда центурион, прорвав линию атребатов, подошел взглянуть, что происходит.

— Что за хрень у тебя в башке вместо мозгов? — орал инструктор. — Как я могу показать это проще, ты, долбаная дубина! Блок, отражение, выпад, удар. Каким нужно быть олухом, чтобы этого не запомнить?

— Что здесь творится?

Инструктор вытянулся в струну.

— Этот болван не учится, а дурью мается, командир. Четыре очень несложных движения и то не перенимает.

— Понятно, — кивнул Катон, глядя на съежившуюся фигуру.

Атребат, тот самый крепыш брит, что не мог отличить правую руку от левой, медленно повернул голову и ухмыльнулся, глядя на центуриона.

— Как тебя зовут? — спросил Катон по-кельтски.

— Бедриак.

— Вот что, Бедриак. Называй меня командиром.

Показав неровные зубы, атребат снова ухмыльнулся, кивнул и указал на себя пальцем:

— Бедриак, командир! Бедриак, командир!

— Да, это я уже понял, — ободряюще улыбнулся Катон и повернулся к Тинкоммию: — Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Да. Он охотник. Лишился семьи во время вражеского набега. Был ранен, его нашли полумертвым.

— Скорее уж полоумным, — пробормотал инструктор.

— Хватит! — отрезал Катон и слегка ткнул локтем Тинкоммия. — Не уверен, что он нам годится.

— Почему? Крепкий малый и хорош в драке. Вчера он отделал пару наших бойцов. Я сам это видел.

— Физическая сила — это еще не все.

— Нет, не все. Но этот человек хочет отомстить дуротригам. И у него есть на то право.

Катон понимающе кивнул. Жажда мщения помогает в бою. Это сильное чувство, не стоит пренебрегать им. Кроме того, насмотревшись на кровавые злодеяния дуротригов, подстрекаемых кастой жестоких жрецов, он и сам внутренне глубоко сострадал обездоленным ими несчастным.

— Справедливо. Мы оставим его, но только если он сможет постигать воинскую науку. Марий!

— Да, командир?!

— Продолжай.

Тут краем глаза Катон заметил какую-то суету у ворот и обернулся, чтобы рассмотреть все получше. К плацу рысцой приближалась кавалькада. Одного из всадников Катон знал в лицо. Это был Верика.

— Царь?! Что ему-то здесь надо?

— Он едет взглянуть, как продвигается обучение, — ответил Тинкоммий.

Катон холодно покосился на принца:

— Что ж, спасибо за своевременное предупреждение.

— Прости, римлянин. Дядя говорил что-то такое вчера вечером. Но я о том запамятовал и только что вспомнил.

— Ладно, замнем. — Катон ущипнул Тинкоммия за плечо. — Пошли приветствовать твоего дядю.

Они покинули строй обучающихся и поспешили навстречу царю атребатов. Верика остановил коня и, неуклюже спешившись, помахал им. Тинкоммий с явной озабоченностью оглядел старика.

— Все в порядке, сынок. Просто мышцы немножко затекли, в моем возрасте это не диво, — улыбнулся царь. — Ну, центурион Катон, как дела у моего войска? И почему в руках у воинов какие-то палки? Где их мечи?

Катон предвидел этот вопрос и заготовил ответ.

— Твои воины тренируются, царь. Настоящее оружие они получат, как только будут готовы.

— О? — Старик был явно разочарован. — И когда это ожидается?

— В скором времени, царь. Твои подданные учатся быстро.

— Можно мне посмотреть?

— Разумеется. Для нас это честь. Мы ничего не скрываем.

Верика дал знак своей свите, все всадники послушно спешились и медленно двинулись вслед за вождем.

Катон наклонился к Тинкоммию и прошептал:

— Постарайся не подпускать его к Бедриаку.

— Хорошо.

Верика принялся неторопливо обходить плац, с очевидным интересом наблюдая за отработкой приемов. Порой он останавливался, чтобы отпустить замечание или задать какой-либо вопрос. Катон почтительно давал пояснения. Они уже возвращались к оставленным лошадям, когда один из приближенных царя, темноволосый бритт с прикрытым лишь дорожным плащом голым торсом, выхватил у ближайшего из легионеров дубинку. Тот хотел было воспрепятствовать наглецу, но Катон мотнул головой. Темноволосый бритт воззрился на короткую деревяшку, выражая всем своим видом презрение, и рассмеялся.

— Кто это? — шепотом спросил Катон у Тинкоммия.

— Артакс. Еще один племянник царя. Не такой, правда, близкий, как я.

— Значит, у вас большая семья?

— Если бы ты только знал насколько, — вздохнул Тинкоммий, но тут Артакс поглядел на Катона.

— Почему наших воинов заставляют забавляться с игрушками, тогда как их следует обучать бить врагов? — с вызовом спросил он, бросая дубинку к ногам римского центуриона. Катон не повел и бровью. Артакс между тем, меряя его взглядом, изрек: — Впрочем, это не удивительно, раз уж римские командиры и сами еще совершенные дети.

Сердце Катона учащенно забилось, однако вместо гримасы гнева на лице его появилась улыбка.

— Что ж, может, это и справедливо, но я лично не прочь полюбоваться, как ты, такой взрослый и опытный человек, сумеешь справиться с этой игрушкой.

Артакс расхохотался и, подавшись вперед, попытался покровительственно потрепать по плечу молокососа, показавшего зубки, но молодой центурион оказался проворней. Он легко отступил назад, отстегнул застежку и вручил свой алый плащ Тинкоммию. Потом юноша наклонился, поднял с земли тренировочный меч и прикинул в руке его вес. На лице Артакса вновь появилась презрительная усмешка, он тоже сбросил с себя плащ и отобрал дубинку у топтавшегося рядом с ним ротозея. Люди, стоявшие вокруг спорщиков, расступились, освобождая достаточное пространство для схватки, и Катон чуть присел, приготовившись отразить первый натиск.

Артакс ринулся в бой с диким душераздирающим криком, осыпая противника градом ударов. Когда он начал теснить римлянина, атребаты поддержали соплеменника одобрительным гомоном, тогда как Катон, стиснув зубы и морщась от боли, волнами проходившей по всей руке его до плеча, невозмутимо отбивал все наскоки. Потом, примерно оценив боевую сноровку бритта, он дождался, когда тот еще раз замахнется, и сделал ложный выпад, направленный в бурно прыгающий кадык. Как и следовало ожидать, Артакс отдернул голову, открыв при этом свой торс, и Катон с силой ткнул туда концом дубинки. Он угодил прямо в солнечное сплетение. Под волосатой кожей вздувались крепкие мускулы, хорошо защищая живот, однако бритт все же ахнул от боли и, шатаясь, попятился от Катона.

Центурион опустил руку, полагая, что цель достигнута. Однако бритт думал иначе. С яростным ревом он снова бросился на врага, гневно размахивая своим оружием. Катон понял, что на сей раз родовитый атребат хочет всерьез его покалечить. И это поняли все. Атребаты ревом поддержали Артакса, римские инструкторы стали подбадривать своего командира. Верика и Тинкоммий молчали.

Резкий стук дерева о дерево наполнил уши Катона, потом в груди его неожиданно вспыхнула жгучая боль. Воспользовавшись оплошностью чужеземца, Артакс нанес ему удар в раненый бок. Катон охнул, отступив ровно настолько, чтобы отбить следующую атаку. Артакс, весьма собою довольный, ослабил напор и полуобернулся к своим соплеменникам, чтобы разделить их восторг. Юноша силился набрать воздуха в легкие, но из-за мучительной боли в боку он не мог дышать полной грудью. Только сейчас, обводя взглядом гогочущих атребатов, он осознал, какого свалял дурака, позволив всплеску своего самолюбия поставить под угрозу весь план создания местного войска. Ведь если сейчас он уступит, все эти люди утратят веру в римское боевое умение, а не освоив хотя бы азы его, им нечего и пытаться обуздать дуротригов. Боль в боку усиливалась, прогоняя все мысли, кроме одной: необходимо рискнуть.

— Артакс!

Знатный бритт обернулся к Катону, слегка удивленный таким панибратством со стороны какого-то чужеземца, но пожал плечами и продолжил схватку. Однако теперь атаковал римлянин, нанося быстрые низовые удары, и не ожидавшему такого натиска бритту пришлось в свою очередь отступать, с трудом отражая выпад за выпадом. Потом Катон предпринял двойной обманный маневр и сумел найти брешь в защите Артакса. Первый удар снова пришелся тому в живот, но передышки уже атребату не дали. Катон тут же двинул его по ребрам, а мигом позже перебил ему нос. Хлынула кровь, Артакс зажмурился от резкой боли, но дело не кончилось и на этом. Добивая противника, Катон ткнул его дубинкой в пах, и тот с жутким стоном рухнул на землю.

Атребаты умолкли, остолбенев от ужаса, изумленные тем, как стремительно на их глазах противники поменялись ролями. Катон выпрямился, отступил от поверженного бойца, обвел новобранцев взглядом и поднял свое оружие.

— Помните, я недавно говорил вам, что острие надежнее лезвия и что лучше колоть, чем рубить. Вот вам доказательство.

Он указал на Артакса, все еще корчившегося на земле.

Повисла неловкая тишина, но тут один из атребатов вскинул вверх тренировочный меч и отсалютовал победителю. Вслед за ним еще кто-то издал приветственный клич, который подхватили все рекруты. Катон поначалу строго воззрился на новичков, но потом улыбнулся. Урок был усвоен. Он дал людям выразить свои чувства, затем взмахом руки велел им угомониться и приказал:

— За дело! Продолжайте тренироваться!

Инструкторы и новобранцы возобновили занятия, а двое малых из царской свиты подняли Артакса с земли, взгромоздили на лошадь и, придерживая ее, стали ждать монарших распоряжений. Царь неспешно вскарабкался на коня и, улыбаясь, обратился к Катону:

— Благодарю, центурион. Это было весьма… познавательно. Теперь я уверен, что мои люди попали в хорошие руки. Дай мне знать, если будет нужна моя помощь.

Катон отсалютовал:

— Я тоже благодарю тебя, царь. Ничто так не ценно, как доброе слово.

ГЛАВА 8

Следующие несколько дней каждое утро рекрутов обучали основам ведения ближнего боя. Чуть ли не по всему периметру плаца Катон велел вбить столбы, и новички с монотонным стуком, эхом разносившимся по складской территории, осыпали ударами их неподатливые бока. Самых способных ставили в пары друг против друга, и они уже отрабатывали целые серии хитрых приемов защиты и нападения, способных обеспечить преимущество воину как в одиночном бою, так и в беспорядочной свалке. Катон с Тинкоммием регулярно обходили весь плац, отмечая успехи каждого отделения и потеснее знакомясь с людьми. С помощью знатного атребата Катон все лучше постигал местную речь, которая, к его радости, не так уж и отличалась от того кельтского языка, каким он, пусть и поверхностно, но владел с весны прошлого года. Новобранцы же со своей стороны, кроме, пожалуй, одного Бедриака, уже начали поворотливо реагировать на приказы инструкторов. Макрон повелел, чтобы все понимали и смысл, и суть латинских команд. В реальном бою не будет ни переводчиков, ни времени, чтобы выслушивать их переводы.

Чем больше Катон наблюдал за Бедриаком, тем больше отчаивался в этом малом. Ежели он по своей тупости так и не постигнет хотя бы начатки римского боевого умения, то станет для товарищей не соратником, а обузой, однако Тинкоммий, наоборот, был уверен, что охотник еще покажет себя.

— Ты не видал его в деле, Катон. Этот человек может выследить все, что движется. В его руках смертельно опасен даже кухонный нож.

— Готов поверить, но раз он не способен ни держать строй, ни действовать заодно с остальными, какой нам в нем прок? Мы же бойцы, а не стая зверей.

Тинкоммий пожал плечами.

— Дуротриги хуже, чем звери. Ты видел, что они вытворяют на наших землях?

— Да, — тихо ответил Катон. — Да, видел… А что, и всегда было так?

— Нет, не всегда. Только когда в их землях угнездились друиды. После этого дуротриги мало-помалу рассорились со всеми прочими племенами. Единственная причина, по которой они держат сторону Каратака, состоит в том, что Рим ненавистен им больше, чем кто-то еще. Если легионы покинут Британию, эти разбойники вцепятся в глотки соседям раньше, чем последний ваш парус скроется за горизонтом.

— Если мы покинем Британию? — Катон был удивлен. — Ты полагаешь, что это возможно?

— Будущее начертано на слое пыли, Катон. Легчайшее дуновение может все изменить в нем.

— Весьма поэтично, — улыбнулся Катон. — Но Рим высекает свое будущее на камне.

Тинкоммий рассмеялся, услышав столь остроумный ответ, потом стал серьезным:

— Ты и впрямь думаешь, что вы избранный судьбой народ?

— Это то, что нам внушают уже с колыбели и чего мировая история пока еще не опровергла.

— Кое-кто мог бы назвать это высокомерием.

— Мог бы, но лишь единожды.

Тинкоммий испытующе посмотрел на Катона:

— А сам-то ты веришь в это?

— Ну, в предначертанность у меня веры нет, — пожал плечами Катон. — И никогда не было. Все, что творится и с нами, и в мире, обусловлено действиями людей. Мудрые люди строят собственную судьбу, насколько это возможно. Остальное зависит от случая.

— Это странная точка зрения, — нахмурился Тинкоммий. — У нас есть боги и духи, которые управляют всем в нашей жизни. У вас, римлян, тоже много богов. Вы ведь, наверное, почитаете их?

— Богов? — поднял брови Катон. — Мне кажется, Рим ежедневно придумывает нового бога. И похоже, всем нам не по себе, если этого почему-то не происходит. Римлянам нужна новь.

— Ты очень странный…

— Погоди-ка, — прервал атребата Катон.

Он уже некоторое время наблюдал за выделявшимся огромным ростом и могучим сложением, покрытым татуировками бриттом, с боевым кличем наносящим размашистые удары по тренировочному столбу и уже вдрызг измочалившим свою дубинку.

— Эй, ты. Ты! Стой!

Воин остановился, тяжело дыша. Катон взял из тележки учебную деревяшку и подошел к нему.

— Ты должен колоть, а не рубить. Гладиус — не тесак.

Он продемонстрировал серию выпадов и кинул дубинку воину, который, однако, покачал головой и проворчал:

— Это недостойный способ сражаться!

— Недостойный! — с трудом сдержал смех Катон. — В битве важен не способ, а результат. Мне плевать, как ты выглядишь, я хочу, чтобы вы убивали врагов, а не они вас.

— Я бью врагов с лошади, а не с земли! — отрезал воин. — Ни пастухам, ни пахарям я не ровня.

— Неужели? — Катон повернулся к Тинкоммию: — А что в нем особенного?

— Он из касты воинов, а те с младенчества на конях. И относятся к этому весьма щепетильно.

— Понятно, — кивнул Катон и призадумался, памятуя о том, каким уважением пользуется кельтская конница в легионах. — А другие из этой касты среди рекрутов есть?

— Как не быть? Думаю, наберется не одна дюжина.

— Ладно. Я поразмыслю над этим. Может быть, нам стоит обзавестись небольшим отрядом конных разведчиков. Когда мы начнем выслеживать дуротригов, они нам пригодятся.

— Са! — отозвался воин и с мрачной улыбкой провел пальцем по горлу.

И тут, завидев еще одного здоровенного бритта, Катон замер на месте. Среди новобранцев — с хмурой улыбкой на покрытой синяками и ссадинами физиономии, со вспухшим сломанным носом — стоял Артакс.

— Тинкоммий, а он что здесь делает?

— Артакс? Пришел учиться римской манере сражаться. Вместе со всеми. Явился сегодня утром. Похоже, ты, вернее твой урок, произвел на него сильное впечатление.

— Забавно.

Катон воззрился на знатного атребата, и тот бестрепетно выдержал его взгляд. Вообще-то молодому центуриону совсем не хотелось, чтобы рядом с ним отирался человек, которого он подверг публичному унижению. Наверняка в груди гордого и надменного бритта кипит обида. Однако с политической точки зрения, скорей всего, будет правильным разрешить родичу Верики занять место в когорте. В конце концов, раз уж он добровольно на это пошел, то, возможно, им движет не одна только злоба. Да и уязвленное самолюбие для амбициозного человека — хороший стимул быть во всем впереди. Не исключено, что в его лице Верика получит замечательного солдата.

Не исключено. Но на всякий случай — по крайней мере, на первых порах — стоит держать ухо востро и остерегаться.

Во второй половине дня Макрон брал обучение на себя, переходя от отработки приемов ведения боя к строевой подготовке. Это было трудненько, ибо если что такое меч и копье атребаты прекрасно знали и сами, то ходить строем в ногу, одновременно поворачиваться, останавливаться по команде и вообще делать что-либо, как один человек, они никогда не умели и не пытались. Однако где-то через неделю даже самые разболтанные из них научились довольно сносно маршировать, почти не путаясь и не сбиваясь.

Каждый день обучения заканчивался быстрым маршем вокруг городских стен, после чего, когда уже начинало смеркаться, люди возвращались на территорию базы и им по подразделениям раздавали паек. Пожалуй, регламентированное завершение дня больше всего удручало местных воинов. Стоило пропеть трубе, как инструкторы загоняли обучающихся в палатки и следили, чтобы все легли спать, а над не потушенными к тому моменту кострами переворачивали котлы. О выпивках, сопровождающихся нестройным пением и непристойной мужской похвальбой, не могло быть и речи, а ведь все это составляло неотъемлемую часть кельтского образа жизни. По мнению Макрона, напряженный режим тренировок требовал полноценного отдыха, и, когда Тинкоммий заговаривал о сетованиях новобранцев, старший центурион категорически отказывался делать поблажки.

— Нет, нет и нет, — твердил Макрон. — Стоит дать на миг слабину, и прощайся навек с дисциплиной. Это трудно, но не труднее, чем многое в солдатской жизни. А раз уж они жалуются на то, что их рано укладывают в постельки, значит, не больно-то устают. Завтра по окончании тренировки я прогоню их вокруг Каллевы бегом, а не бабьим прогулочным шагом. Посмотрим, что они тогда запоют.

После пробежек ропот вроде бы унимался, правда, в утренние обходы Катон все равно видел перед собой ряды кислых лиц. Чего-то этим двум новоиспеченным когортам недоставало, может быть, чувства локтя. Это соображение мучило молодого центуриона, и как-то, ужиная с Тинкоммием у Макрона, он решился обозначить проблему.

— То, что мы делаем, не совсем правильно.

— Что ты имеешь в виду? — пробурчал Макрон. — Все идет как положено.

— Нам велено обучить две когорты, и — да, мы их обучаем, как можем. Но похоже, этого мало. Тут нужно что-то еще.

— Что же?

— Ты ведь видишь, каковы наши ученики. Они достаточно сообразительны, чтобы не хуже нас освоить наше оружие и боевые приемы. Но у них нет ни малейшего представления о солдатской сплоченности. За нами легионы, штандарты с Орлами, традиции. Ничего этого у них нет.

— И что ты предлагаешь? — усмехнулся Макрон. — Воздеть над ними, как и над нами, Орлов?

— Да. Что-то вроде. Дать им штандарты. Хотя бы по одному на когорту. Может быть, это поможет им ощутить единение и придаст обучению дух состязательности.

— Может быть, — согласился Макрон. — Пусть будут штандарты. Но не с Орлами. Орлы — это наше. Нужно что-то другое.

— Ну хорошо.

Катон кивнул и повернулся к Тинкоммию:

— А что скажешь ты? Есть ли какие-нибудь животные, в которых вы видите что-то священное?

— Таких очень много.

Тинкоммий начал считать, загибая пальцы.

— Сова, волк, лиса, вепрь, щука, горностай…

— Горностай? — рассмеялся Макрон. — Ну что, на хрен, такого священного в горностае?

— Горностай — ловок и скор, он царь ручьев и озер, — произнес речитативом Тинкоммий.

— О, замечательно. Я уже представляю себе: первая когорта боевых Горностаев. То бишь Хорьков. Враг обделается со смеху.

Тинкоммий покраснел.

— Ну ладно, дался вам этот зверек, — поспешил погасить спор Катон, пока Макрон со своей грубоватостью не успел еще пуще рассердить атребата. — По мне, так куда лучше волки и вепри. Они свирепы, опасны. Как тебе это, Тинкоммий?

— Волки и Вепри… по-моему, хорошо.

— А как на твой взгляд, Макрон?

— Просто здорово.

— Вот и прекрасно. Я сегодня же прикажу изготовить штандарты. Ты ведь не против?

— Нет, я не против, — кивнул Макрон.

В коридоре послышались чьи-то шаги, раздался стук в дверь.

— Кто еще там? Заходи!

Появившийся в круге света от масляных светильников писец протянул запечатанный свиток.

— Что это?

— Послание от командующего, командир. Только что прибыл курьер.

— Давай!

Старший центурион потянулся за свитком, сломал печать и вгляделся в текст, а его сотрапезники выжидающе смолкли. Читать Макрон умел, и достаточно хорошо, но все-таки не без усилий. К тому же депеша Плавта была составлена слишком витиевато, как все, что исходит из штабной канцелярии. Макрон покачал головой. Этим долбаным писарям наверху, видно, времени девать просто некуда, и они, изнывая от скуки, с великой охотой тратят его на то, чтобы морочить головы строевым командирам.

— Что ж, — наконец произнес он. — Ежели не брать в голову все, что тут понаписано насчет численности бойцов и размаха будущих операций, похоже, командующий разрешает нам вооружить… э-э… наших Волков и Вепрей.

ГЛАВА 9

Тем временем находившийся где-то в тридцати милях к западу от Каллевы Веспасиан хмуро смотрел на клубящийся над холмом дым. Укрепление, едва ли насчитывавшее две сотни шагов в поперечнике, было, пожалуй, самым крохотным из всех вражеских укреплений, сокрушенных Вторым легионом. Однако обустроившие это прибежище дуротриги хорошо выбрали место: крутую возвышенность над излучиной быстротекущей реки. Открытые и почти отвесные склоны холма на чуть более пологих участках были дополнительно усилены земляными валами, частоколами и множеством разнообразных ловушек, явно скопированных, хотя и весьма упрощенно, с веками проверенных римских образцов. Причем, при всей примитивности этих оборонительных ухищрений, многие неосмотрительные легионеры, пошедшие в полдень на штурм, нешуточно пострадали.

Мимо легата к походному лагерю, где размещался пункт первой помощи, двигался поток раненых. Кто-то наступил на «чеснок», чьи стальные шипы легко протыкали даже плотную подошву солдатского сапога, кого-то в тесноте штурма свои же притиснули к кольям засеки, и, разумеется, очень многие были побиты метательными снарядами. Дуротриги осыпали штурмующих всем подряд: от стрел, камней и дротиков до костей, всяческой дряни и нечистот. Ну и наконец, не обошлось без ранений, когда началась рукопашная схватка. Раны были обычные — рубленые и колотые от мечей и копий, также редкостью не являлись и нанесенные палицами ушибы.

Прошло всего два дня с тех пор, как Второй легион разбил лагерь неподалеку от обегавшего укрепление рва, однако уже даже на глазок раненых набиралось не менее восьми десятков. Количество, равное одной полноценной центурии. Веспасиан знал, что в походном шатре на столе его ожидает более точный отчет о потерях, и потому не спешил отводить взгляд от пылающей крепости на холме. Победа победой, но ежели дуротриги продолжат в таком же темпе обескровливать легион, тот весьма скоро ослабнет настолько, что не сможет вести кампанию независимо от основных римских сил, а подобный оборот дела мигом покончит со всеми честолюбивыми планами Веспасиана. Ведь он очень рассчитывал, что оперативная самостоятельность позволит ему сделать себе имя еще до того, как подойдет к концу срок его пребывания в армии. Легатам, которые по возвращении в Рим хотят преуспеть как политики, просто необходим ничем не запятнанный послужной список. К тому же семья Веспасиана не принадлежала к старинной римской аристократии, в сенаторское сословие вошла лишь недавно, и на родственные связи, так безотказно способствовавшие карьерному росту отпрысков знатных фамилий, уповать он не мог. Да и не собирался, однако порой его просто бесило, что высокие должности занимают посредственности, а подчас уж и вовсе бездарности, что не только несправедливо, но и вредно и даже опасно для государства. Нет, ради блага Рима и предначертанного ему богами величия эту систему давно пора бы переменить.

Взятая крепость была седьмой на счету у его легиона. Операция заняла пару дней, однако прошла она далеко не блестяще, и Веспасиан это хорошо сознавал. Начать с того, что в первую ночь, когда легион осадил расположенную на холме цитадель, горстке врагов удалось выбраться из нее, проскользнуть сквозь все заградительные посты и скрыться. В силу этого весьма прискорбного обстоятельства оптион, отвечавший за ночную стражу, был снова разжалован в рядовые, а легат на будущее твердо решил накрепко перекрывать бриттам любые возможные пути к бегству.

Кроме того, римляне не сумели сразу ошеломить и деморализовать дуротригов сокрушительным артиллерийским обстрелом: сказалась нехватка боеприпасов для метательных механизмов. Хотя машины хорошо поработали, громя фортификации возле главных ворот, и даже нанесли засевшим в крепости урон в живой силе, баллисты и катапульты все-таки не смогли основательно разметать частокол. И первая брошенная в проломы когорта натолкнулась на более жесткий, чем ожидалось, отпор. «Нет, в другой раз, — подумал Веспасиан, — лучше уж выждать, пока машины не разобьют все, что можно разбить, и полностью не подавят волю противника к сопротивлению».

Во всех этих промахах легат винил лишь себя, ибо кривить душой не любил и всегда внутренне подвергал свои действия самой строгой оценке. Он понимал, что к досадным ошибкам привела излишняя торопливость, продиктованная его честолюбивым стремлением одержать как можно больше побед. А легионерам пришлось оплачивать его амбиции собственной кровью. Однако заниматься длительным самобичеванием сейчас было недосуг, и легат обратил свои думы к еще одной незадаче. Дуротриги не только тщательно подготовились к обороне, но и в последнем бою дрались яростно, с неослабевающим мужеством. Их отчаянное сопротивление настолько озлобило атакующих, что ворвавшиеся наконец в крепость римляне не пощадили никого. И мужчины, и дети, и женщины — все были уничтожены подчистую.

А это ведь тоже — непозволительная расточительность. Следует проследить, чтобы в новых сражениях бриттов без надобности не убивали, а захватывали живьем. Нынче в Риме у толстосумов пошла мода на варварский стиль, и за здорового кельта там можно получить хорошие деньги. Если вести войну с умом, доля добычи Веспасиана составит целое состояние. Да и солдаты не будут внакладе, если поймут, что кровопролитие — это всего лишь минутное удовольствие, а вот выручка от продажи рабов способна им обеспечить спокойную и безбедную старость.

Надо велеть центурионам сдерживать своих подчиненных. Нет смысла впустую губить людей: ни римлян, ни тех же бриттов.

От избиения спаслись только овцы, да свиньи, да сколько-то тощих коров, но и то ненадолго: животных отогнали вниз в лагерь, и победители уже радовались возможности полакомиться свежим жареным мясом. Столь замечательная прибавка к солдатскому — весьма, кстати, ныне скудному — рациону, разумеется, не могла не бодрить, помогая забыть о перенесенных невзгодах, однако рассчитывать на такой жирный кус после взятия каждой вражеской крепости не приходилось, и легион все равно зависел от поставок из Каллевы.

А как раз в этом-то и коренилась основная проблема. Пока лихие и юркие сподвижники Каратака будут рыскать у легиона в тылу, перехватывая снабженческие обозы, людям Веспасиана во многом придется пробавляться лишь тем, что захвачено на местах. Но если провиант, пусть и в малом количестве, можно надеяться отбивать у врага, то изношенное или поврежденное в бою снаряжение просто так не заменишь. Его доставляют с материка и распределяют по базам. Вот и выходит, что успешное завершение боевого похода сейчас впрямую зависит лишь от того, сумеет ли царь Верика и дальше удерживать атребатов в руках, заставляя их соблюдать все условия заключенного с Римом союза, и, главное, сможет ли он обеспечить безопасное продвижение верениц римских тяжелых подвод хотя бы по подвластным ему территориям. Формирование в Каллеве двух когорт из местных жителей могло решить многое в этом вопросе и тем самым снять с плеч Веспасиана нешуточный груз. Дело нелегкое, но легат был уверен, что центуриону Макрону — да и молодому центуриону Катону — оно по плечу.

Веспасиан улыбнулся, вспомнив, как он пришел в госпиталь сообщить юноше о его повышении. Катон тогда не мог встать в постели и едва не заплакал от нахлынувших чувств, но у него хватило сил сморгнуть слезы. Да, этот паренек внутренне стоек, что успел доказать и не раз, и не два, а задача, которую на него возложили, если он хорошо с нею справится, как нельзя лучше подготовит юнца к перипетиям его будущей службы. Ведь Катону еще нет и двадцати, а по возвращении во Второй легион ему, что непросто и для человека постарше, предстоит впервые принять под начало восемь десятков опытных и закаленных солдат.

Веспасиан отчетливо помнил свой первый опыт командования, когда четырнадцать лет назад ему, только что прибывшему на передовую трибуну, прямо с места в карьер вдруг доверили возглавить патрульный отряд. Подразделение было маленьким, однако составлявшие его суровые ветераны ничуть не скрывали презрения к не побывавшему в боях сосунку. Катону полегче, он хотя и молод, но уже попадал в переделки. Вроде бы и прослужил-то всего с гулькин нос, но за это короткое время повидал столько крови, что и не снилось многим из куда более старших служак, не один год тянувших солдатскую лямку. И конечно, парню здорово повезло с наставником, сразу же взявшим его под опеку. Центурион Макрон — солдат до мозга костей, он в той же степени надежен и крепок, в какой Катон смышлен и находчив, оба прекрасно дополняют друг друга.

Легат нимало не сомневался, что они приложат все силы, чтобы поскорей вымуштровать людей Верики, ведь им так не терпится вернуться в родной легион. Что, разумеется, и случится, как только будет налажено бесперебойное снабжение наступающих войск, а эти двое полностью оправятся от ранений. Легионы сильны своими центурионами, ведущими солдат в бой, а Второй легион должен быть самым лучшим, и, значит, он остро нуждается в закаленных, смекалистых командирах.

Струйка пота скользнула по боку легата под липкими складками полотняной туники.

— Ужас до чего жарко! — пробормотал он.

Один из молодых трибунов поднял голову и выжидающе глянул на командира, но Веспасиан отмахнулся от него, как от назойливой мошки.

— Пустяки… Может быть, искупаемся… но попозже.

Оба римлянина — и старший, и младший — с тоской посмотрели на протекавшую под холмом речку. Там, в какой-то четверти мили от них, зелень прибрежной травы была сплошь усеяна белыми телами блаженствующих счастливчиков. Кто-то лениво вставал и заходил в воду, кто-то выходил из нее, но больше всего солдат плескалось на мелководье, радуясь возможности освежиться.

— Убил бы кого-нибудь, лишь бы окунуться разок, командир, — признался трибун, отирая взмокший лоб тыльной стороною ладони.

— Некоторые уже это проделали. Пусть отдохнут. А у нас есть работа, — кивнул Веспасиан на дымящиеся руины. — Надо проследить, чтобы к ночи все было снесено подчистую. Нельзя давать дуротригам ни шанса опять здесь что-нибудь восстановить.

— Да, командир.

Хотя и близился вечер, солнце палило нещадно, и с легионеров, трудившихся на вершине холма, градом тек пот. Немногие строения, не задетые зажигательными снарядами метательных механизмов Второго, уже подожгли и спалили дотла, и теперь солдаты под приглядом центурионов выворачивали столбы частокола и сбрасывали их в ров, чтобы потом закопать. Вскоре от укрепления не останется ничего, кроме нескольких пятнающих ландшафт пепелищ да свежего земляного кольца на месте срытого вала. Не считая, конечно, недолговечного следа в памяти побывавших здесь римлян и местных селян.

Убедившись, что работы по уничтожению уцелевших оборонительных сооружений успешно движутся к завершению, Веспасиан удовлетворенно кивнул и зашагал к своему командному пункту. Лагерь выглядел почти пустым, ибо все люди, не задействованные ни наверху, ни в нарядах, или ушли на реку, или скрывались от солнца в тени стоявших рядами друг против друга кожаных палаток, образовывавших центральную улицу городка. Веспасиан поглядел на свой шатер и вздохнул, понимая, что и при высоко задранных пологах там царит духота. Вот почему он разрешил свободным когортам выкупаться — пусть бойцы освежатся. И уж конечно, смоют с себя пот и грязь. Любой мало-мальски приученный к чистоте римлянин воспринимает запах немытого тела как нестерпимую вонь.

Так что в походных условиях не следует упускать ни одной возможности позволить солдату помыться и постираться, тем паче что и главный врач легиона постоянно о том же твердит. Люди, мол, должны как можно чаще ополаскивать свою кожу. Асклепий, видите ли, считал, что это снижает риск подцепить какую-нибудь заразу. Впрочем, как приверженец медицины Востока, что он еще мог сказать? Сам же Веспасиан не то чтобы отрицал достижения восточных целителей, но, как большинство римлян старого воспитания, полагал, что Восток прививает Риму изнеженность, делая женоподобными его мужчин.

Часовые, заметив начальство, вытянулись. Они стояли в полном вооружении, и легат, мельком взглянув на потные лица парней, походя подивился тому, что солнцепек еще досуха не иссушил их. Солнце под плотным кожаным сводом уже, правда, не жгло, но воздух там раскалился так, что был горячей, чем снаружи.

Веспасиан подозвал к себе управителя.

— Мне нужна вода. Из реки. Распорядись, чтобы ее набрали выше общей купальни. Пусть мне подадут свежую тунику, легкую, шелковую. Стол вынести наружу и укрепить над ним навес. И все это поскорей. Выполняй!

— Слушаюсь, командир!

Управитель отбыл, а личный раб расстегнул ремни и снял с неподвижно стоявшего Веспасиана боевой панцирь. Плотная войсковая туника под ним была мокрой от пота. Она липла к телу, когда легат сам в нетерпении принялся стаскивать ее через голову.

Слышно было, как снаружи хлопочут люди, устанавливая походный стол и навес. Дел было невпроворот, и, когда раб спросил, не ополоснуть ли его, Веспасиан покачал головой:

— Просто дай мне тунику.

— Да, господин.

Шелк приятно скользил по коже — мягкий, гладкий, спрыснутый лимонным маслом, присланным ему из Рима женой. Переодевшись, Веспасиан вышел из шатра и подсел к столу, на котором его уже дожидались свитки и восковые таблички, писец уже приготовился к работе. Тут же стоял незатейливый самнийский кувшин с пустой чашей. Первым делом Веспасиан налил себе воды и выпил ее залпом, наслаждаясь входящим в него ощущением прохлады и свежести. Он снова наполнил чашу, вздохнул и принялся разбирать писанину.

Первыми на очереди были перечни возвратных и невозвратных потерь. Число освобожденных по ранению бойцов Третьей когорты показалось ему чрезмерным, и он решил вызвать к себе ее командира. Хотя, конечно, Гортензия мягкотелым не назовешь. Скорее уж чересчур строгим, короче, по доброте душевной он никому послаблений не даст. Веспасиан в принципе одобрял строгость, но лишь пока та не выходила за пределы разумного, превращаясь в жестокость. Он вздохнул, предвидя нелегкий разговор. Многим легатам, обыкновенно служившим в армии всего по пять лет, и в голову не пришло бы читать нотации бывалому ветерану, но Веспасиан не мог допустить, чтобы излишнее самодурство сказывалось на боеспособности легиона. А если причина столь большого числа выбывших из строя легионеров иная, нужно понять, в чем ее корни. Так или иначе, прежде чем разбираться с проблемой, необходимо выяснить, что в ней к чему.

Веспасиан бросил взгляд на подборку отчетов о наличии провианта и снаряжения, одобрил их быстрыми росчерками стила и толкнул через стол к писцу.

— Оформи. Да, у нас еще не хватает наконечников для метательных копий. Добавь это к нашей следующей заявке.

— Есть, командир.

Потом Веспасиан прочитал последнюю депешу из Каллевы. Центурион Макрон сообщал, что набрал достаточно атребатов для формирования двух полновесных когорт. Обучение началось, и, несмотря на трудности с языком, римские инструкторы добиваются впечатляющих результатов. Легат уже получил копию послания Плавта, разрешающего центуриону Макрону вооружить войско Верики, но до сих пор несколько удивлялся тому, с какой легкостью командующий согласился на это. Конечно, и Плавт тоже остро заинтересован в скорой очистке от дуротригов земель, расположенных к югу от реки Тамесис, однако обычно Рим не использует вспомогательные подразделения из местных жителей на тех территориях, где они были набраны. В прошлом бывали случаи, когда лояльные вроде бы племена вдруг предательски обращали против римлян оружие, полученное от них же. Несмотря на явную расположенность Верики и его показную приверженность ко всему римскому, он все равно только варвар.

Веспасиан быстро набросал Макрону ответ, похвалив его за старание, и потребовал, чтобы центурион немедленно сообщал ему о малейших признаках какого-либо брожения среди его подопечных и остальных горожан.

— Сделай копии для архива и отправь это в Каллеву на рассвете.

— Есть, командир.

Под конец легат взялся за отчеты разведчиков, каковыми являлись бойцы небольшого конного отряда, участвовавшего в походе. Они также выполняли обязанности гонцов и служили кавалерийским резервом. Всадники патрулировали окрестности вокруг крепостей на холмах, и именно командиры разъездов снабжали легата сведениями о местности, основываясь на которых писцы вносили дополнения в штабные карты. Кроме того, разведчики, обнаружив поселение, покупали у его обитателей или же попросту выколачивали из них информацию о любых вражеских перемещениях.

Веспасиан склонился над столом, чтобы тщательно изучить самые свежие донесения, потом вернулся к более ранним докладам, пробудившим в нем первые ростки подозрений. Сомнений практически не оставалось: противник накапливал силы на севере, избрав оплотом южный берег Тамесис. Хуже того, некоторые местные жители утверждали, будто бы там не раз видели самого Каратака. Однако в последней депеше генерал Плавт со всей твердостью сообщал, что основные полчища варваров, возглавляемые их вдохновителем и полководцем, откатываются все дальше и дальше под натиском трех легионов. Веспасиан, поглаживая подбородок, задумался. Что же затеял коварный хитрец Каратак на сей раз?

ГЛАВА 10

В складском помещении стоял дикий галдеж — атребаты знакомились со своим новым снаряжением. Все утро Макрон и Катон провели за конторским столом, тщательно сверяя списки личного состава с описями подлежащего выдаче бойцам сформированных когорт имущества и оружия. Так долго мучивший их заведующий войсковым хранилищем Сильва получил эту должность за прирожденную въедливость и поразительную скрупулезность. На всякую мелочь этот рьяный поборник порядка обязательно заводил документик. Повернись его жизнь по-другому, он, наверное, стал бы законником-буквоедом.

Каждому атребату из огромных складских запасов выдали меч, ножны, пояс, сапоги, тунику, шлем и щит. Лишних кольчуг и нагрудников в наличии не оказалось, а щиты атребатам достались овальные, предназначенные для вспомогательных войск. Прямоугольные щиты состояли на вооружении легионеров. Еще бритты должны были получить метательные копья, но какой-то растяпа выслал их из Рутупия в разобранном виде. Уложенные по отдельности древки и наконечники благополучно нашлись, а соединительные штыри для них где-то затерялись.

— Ну погодите, я отыщу того остолопа, что нам устроил все это! — рычал Макрон. — Клянусь, я ему этими железяками прибью яйца к полу.

Катон сочувственно ёжился. Сильва пожимал плечами с уверенностью не причастного ни к каким махинациям человека.

— Вина тут не моя. Это на главной базе писцы что-то напутали. Думаю, штыри все-таки здесь, просто на ящик наклеена не та бирка. Бывает… Я пошлю кого-нибудь из своих парней поискать их.

— Ладно, — удовлетворенно кивнул Макрон. — Но раз у нас нет уверенности, сократим время на возню с копьями и будем больше налегать на мечи. А штандарты готовы?

Катон кивнул.

— Из чего ты их сделал?

— Тинкоммий помог, снял два резных навершия с царских крыш.

— С царских крыш?

— Он сказал, Верика не рассердится.

— Тогда ладно.

— Короче говоря, у нас есть две головы: волка и вепря. Ну… на деле-то они обе свиные. Но я велел вставить одной из них в пасть колышки от палаток на манер волчьих клыков и попросил все позолотить. Вышло прекрасно. Потом я взял два запасных древка из нашей знаменной кладовой, водрузил на них эти головы, а на кожаных вымпелах приказал написать номера атребатских когорт.

Макрон холодно посмотрел на юнца:

— Ты взял два знаменных древка?

— Я торопился.

— Но их касался сам император! — Макрон был шокирован. — Вот дерьмо! Да если только об этом прознают…

— Я, например, трепаться не собираюсь, а если и ты промолчишь, то вообще никто ничего не заметит.

Старший центурион страшно вытаращил глаза.

— Клянусь, Катон, если бы не твоя проклятая рана, я бы тебя сейчас так пнул под зад, что… Ладно, — продолжил он, явно смирившись с тем, чего не изменишь. — Пойдем хоть взглянем, что у тебя получилось.

Катон убрал бумаги в сундук и последовал за сердитым Макроном. Они вышли на плац. Там царила суета: инструкторы хлопотали вокруг своих подопечных, закрепляя ремни, показывая, на каком боку носить меч, и отмахиваясь от попыток пожаловаться на слишком тесные или, наоборот, чересчур просторные сапоги.

Макрон выдержал паузу, дал людям закончить приготовления и, набрав в легкие воздуху, гаркнул:

— СТАНОВИСЬ!

Строиться атребаты уже научились, так что в разноцветной разметке нужды больше не было. Бойцы поспешно распределились по отделениям, привычно подравнивая ряды и устанавливая правильную дистанцию. Каждая центурия состояла из десяти отделений, а центуриями командовали подобранные Макроном легионеры. Шесть центурий составляли когорту.

— Это еще что за клоуны? — указал Макрон на фланговые группы обособленно строившихся бойцов.

— Конные разведчики, командир.

— Конные, говоришь? А тебе не кажется… э-э, что им чего-то недостает?

Ответ дал подошедший к центурионам Тинкоммий:

— Верика обещал выделить лошадей. Их завтра пригонят.

— Это другой разговор.

— А еще я рассказал ему о штандартах. Подумал, что, может быть, людям будет приятно получить их из рук самого царя. Это поднимет дух нового войска. Царь согласился принять участие в церемонии и вот-вот появится.

— Это чрезвычайно любезно с его стороны, — не без иронии произнес Макрон. — Есть на примете кандидатуры на должности знаменосцев?

— Одно имя приходит на ум, — ответил Катон. — Бедриак.

— Бедриак? — недоверчиво рассмеялся Тинкоммий.

— А почему бы и нет? Ты сам говорил: он силен и упорен.

— Да, но…

— Такому штандарт носить в самый раз.

Тинкоммий подумал и кивнул в знак согласия.

— Что ж, — продолжил Макрон. — Значит, один кандидат у нас есть. Он в твоей когорте, Катон. Кто еще?

— Может, тебе подошел бы Тинкоммий?

— Я? — Принц, судя по всему, не обрадовался. — Почему я, командир? Мне кажется, я полезней как переводчик.

— Повтори-ка еще разок, что тебе кажется? — пробурчал Макрон.

— Я польщен, командир, — наконец выдавил из себя Тинкоммий.

— Ну, значит, договорились. По старшинству я имею право на выбор, и потому когорта моя будет Первой, а над ней пусть красуется Вепрь.

Катон тронул боевого товарища за руку:

— А вот и царь, командир.

Верика шел от главных лагерных ворот, его сопровождала разодетая в лучшие облачения племенная знать. Кельты любили пышность в одежде. Сияли яркие краски, сверкало золото, искрились драгоценные камни. Макрон первым делом прикинул, сколько это все может стоить.

— Слушай, Катон, — промолвил он тихо, — как думаешь, знатные дуротриги тоже увешаны этакими вот цацками?

Катон снисходительно улыбнулся и ткнул локтем Тинкоммия.

— Он всего лишь шутит. Принеси-ка штандарты. Они на моей квартире, за дверью…

Пока Верика неспешно двигался мимо своих застывших, как изваяния, подданных, явно дивясь произошедшими в них переменами, Тинкоммий слетал в штабной корпус, но вернулся уже не так прытко, с увесистой ношей на каждом плече. Верика закончил обход и подошел к Макрону с Катоном.

— Мои поздравления, центурион Макрон! Люди выглядят грозно. — Царь понизил голос: — Но хотелось бы знать, смогут ли они драться так же отменно, как выглядят? Что ты скажешь о них как профессионал?

— Они не хуже любых парней, которых мне довелось обучать. Правда, я никогда не делал этого в такой спешке, а ведь большинство из них даже издалека не видело настоящего боя, — осторожно пожал плечами Макрон. — Поэтому, царь, честно говоря, что тебе отвечать, я не знаю. Как говорится, поживем-увидим.

— Будем надеяться, что ждать придется недолго, — улыбнулся Верика. — Что ж, давай начнем церемонию.

Он повернулся лицом к двум новоиспеченным когортам и, сделав глубокий вдох, вдохновенно заговорил. Катон удивился богатому тембру царского голоса, и, хотя он понимал все сказанное через слово, речь Верики показалась ему замечательной даже на слух. Должно быть, в расцвете сил этот местный властитель выглядел куда более впечатляюще, чем очень многие из влиятельных соседей-островитян, однако в его манере говорить было что-то знакомое, поначалу неуловимое для Катона. И лишь чуть позже до него дошло: царь, излагающий свои мысли на родном языке, при этом широко и, видимо, без каких-либо затруднений использовал выверенные приемы греческого ораторского искусства. Что заставило молодого центуриона взглянуть по-новому на варварского вождя. Этот человек был не только незауряден как личность, но и хорошо образован для того, чтобы пытаться взлелеять ростки европейской цивилизации на родных берегах.

Верика закончил монолог на высокой, прочувствованной ноте. Тут Катон краем глаза заметил, что стоящий с ним рядом Тинкоммий безучастно уставился в землю, никак не реагируя на тирады царя. От Макрона это тоже не укрылось, он поймал взгляд напарника и поднял бровь. Впрочем, юный центурион приписал эту странность в поведении молодого туземца волнению: сам-то он тоже хуже нет, как терялся, особенно перед первым сражением. Но настоящий воин познается в бою, а сомнений в том, что Тинкоммий в этом смысле не подкачает, у него не было никаких.

Как только Верика замолчал, воины дружно издали боевой клич, выхватив и воздев к небу мечи. У Катона зарябило в глазах от ярких высверков лезвий.

— А теперь хотелось бы видеть штандарты, — промолвил Верика.

— Подать штандарты! — гаркнул Макрон и мгновенно сообразил, как глупо будет выглядеть царь, получив от Тинкоммия оба штандарта и тут же вернув ему один из них.

Тинкоммий, словно бы прочитав его мысли, направился со своей ношей не к царю, а к Макрону и, освободившись от груза, отступил в сторону, после чего старший центурион, облегченно вздохнув, с надлежащей почтительностью передал Верике увенчанное головой вепря древко. Царь атребатов с некоторой натугой потряс им над головой, подвигнув своих подданных к еще более громким приветственным крикам. Когда ликование стихло, Тинкоммий вышел вперед и склонил голову перед своим родственником и монархом. Воцарилось выжидающее молчание. Потом царь торжественно вручил штандарт своему племяннику и, взяв Тинкоммия за плечи, любовно расцеловал его в обе щеки. Крепко зажав в обеих руках длинный шест, Тинкоммий повернулся и строевым шагом направился к своему месту впереди замерших в восхищении Вепрей.

Затем Макрон передал царю штандарт с головой волка, а Катон выкрикнул:

— Бедриак!

После мгновенного замешательства воин, стоявший позади Бедриака, легонько ткнул того в спину, и удивленный охотник, очень стараясь шагать как учили, двинулся к Верике. Получая из царских рук штандарт, он невольно обнажил неровные зубы в широкой ухмылке, а когда снова обернулся к товарищам, то импульсивно вскинул древко над головой и легко помахал им. Строй атребатов восторженно взревел, и Бедриак, чуть ли не пританцовывая, вернулся к своей когорте.

— Ты уверен, что не ошибся в выборе? — проворчал Макрон.

— Я уже говорил, что, по крайней мере получив эту штуковину, паренек будет меньше путаться под ногами. Кроме того, очень похоже, что отобрать ее у него можно теперь только с жизнью.

— Ты прав.

И тут Катон вдруг заметил заляпанного грязью атребата, проталкивавшегося сквозь свиту к царю. Добравшись до Верики, он подался вперед и, поскольку ликование еще не стихло, приник губами к царскому уху. Верика слушал внимательно, а когда доклад закончился, жестом отослал прочь лазутчика и повернулся к обоим центурионам. Его глаза блестели от возбуждения.

— Похоже, мы сможем оценить отвагу моих воинов скорей, чем нам думалось.

Макрон догадался о характере сообщения и тоже не смог скрыть волнения.

— Дуротриги?!

— Разведчик их обнаружил на юге, — кивнул Верика, — в дневном переходе от нас. Они, судя по всему, собираются напасть на следующий ваш обоз.

— Ну уж это как пить дать.

Перспектива скорого столкновения вмиг отменила всю церемонность.

— Сколько их там?

— Мой человек говорит, не более пяти сотен. Главным образом это пехота, но есть и всадники, и сколько-то колесниц.

— Прекрасно! — Макрон хлопнул в ладоши. — Просто великолепно!

ГЛАВА 11

— В жизни не видел более подходящего места для обустройства засады, — заявил подбоченившийся Макрон, обводя взглядом ландшафт вокруг брода. — И светлого времени еще достаточно, чтобы все подготовить.

— Я знал, что тебе тут понравится, командир, — улыбнулся Катон.

Оба римлянина и Тинкоммий стояли на вершине маленького заросшего лесом холма, чей склон ниже их полого спускался к дороге, по которой, как ожидалось, должны были подойти дуротриги. Почва понижалась и за дорогой, а возле воды земля превращалась в сплошное болото. Справа, примерно в полумиле от наблюдателей, река вплотную подходила к проселку, а потом мягко отворачивала от него, образуя там своеобразное «бутылочное горлышко», левее холма находился непосредственно брод, а на другом берегу дорога поднималась к невысокому кряжу. Последняя центурия когорты Катона как раз пересекала его и вскоре скрылась из вида. Катон отдал своим людям приказ перейти реку несколько ниже, чтобы не наследить возле брода. Когорта Макрона укрывалась сзади, в лесу, конники ее прятались за холмом, готовясь захлопнуть ловушку. Сидя на самых быстроногих конях, приведенных из царских конюшен, они нимало не сомневались, что смогут с легкостью нагнать уцелевших врагов, ежели таковые найдутся.

— Да, — усмехнулся Макрон, — деваться выродкам отсюда некуда, разве что вплавь. — Он повернулся к Катону и с ехидцей добавил: — Но уж если они поплывут, ты, так и быть, себя не срами и в воду за ними не суйся.

— У меня просто не было времени научиться плавать как следует, — покраснел Катон. — Просто не было. И ты это знаешь.

— Думаю, ты не больно стараешься отыскать это время. Да и зачем тебе оно нужно? Котов, вон, швыряют на глубину, и те ничего, выплывают. Им даже нравится. Может, мне так поступить и с тобой?

— Я сам обучусь. Когда-нибудь обучусь, Макрон, даю тебе слово.

— Ты не умеешь плавать? — удивился Тинкоммий. — Я думал, все в вашей армии обязаны это уметь.

— Все и умеют, — криво улыбнулся Катон. — А перед тобой — исключение. Кстати, редчайшее. Можешь полюбоваться. Будет потом что рассказывать детям.

— Тихо!

Макрон настороженно склонил голову набок. Конный разведчик, выскочивший из-за холма, галопом несся по дороге, припадая всей грудью к вихрящейся гриве скакуна. Когда он приблизился, наблюдатели быстро сбежали к нему вниз по склону, а кельт в свою очередь осадил коня и торопливо, не успев отдышаться, заговорил на своем языке. Когда разведчик умолк, Тинкоммий задал ему короткий вопрос, а потом жестом направил его к лесной чаще. Кельт спешился, повел коня в поводу вверх по склону и скрылся из виду.

— Ну и?.. — спросил Макрон.

— Они в двух милях отсюда, движутся одной колонной, пара всадников скачет в двух сотнях шагов впереди основных сил. Их и впрямь около пяти сотен.

— Катон, тебе надо убрать этих всадников, прежде чем они поднимут тревогу.

— Это будет непросто.

— Давайте я займусь ими.

Тинкоммий погладил рукоятку кинжала.

— Ты? — спросил Катон. — Почему?

— За все страдания моего племени я хочу нанести первый удар.

— Нет, — покачал головой Макрон. — У тебя мало опыта. Ты их можешь спугнуть. Кроме того, ты мне нужен как переводчик.

Тинкоммий опустил глаза и пожал плечами:

— Как скажешь, командир.

— А сейчас, Катон, — похлопал Макрон юношу по плечу, — отправляйся к своим атребатам. Ты знаешь, что делать. Просто старайся прижать этих молодчиков к речке, а я сделаю это со своей стороны. Пока.

Катон улыбнулся, повернулся и побежал к броду, в то время как его товарищи стали поспешно взбираться на холм. Бок юноши ныл, боль в нем с тренировками обострилась, а недавний выматывающий марш-бросок наперерез собравшимся на разбой дуротригам лишь усилил ее.

Катон с плеском прошлепал по мелководью, перешел реку и выбрался на другой берег, а затем взбежал, оставляя за собой мокрый след, по дороге к низкой холмистой гряде, что тянулась вдоль берега в обе стороны, повторяя изгибы привольно струящегося потока. За грядой на покатом спуске, покрытом густой высокой травой, согласно приказу уже построились атребаты.

— Ложись! — крикнул Катон по-кельтски, и атребаты послушно исчезли в траве.

— Бедриак! Ко мне!

Из травы высунулась оскаленная волчья морда, а следом появилась и ухмыляющаяся физиономия Бедриака. Охотник рысцой припустил к командиру, и тот велел ему следовать за собой, а сам, пригибаясь, вернулся к вершине кряжа. Наверху молодой римлянин залег близ дороги, кельт распластался возле, бережно уложив рядом штандарт. Катон расстегнул пряжку под подбородком и поставил на землю свой увенчанный гребнем шлем, а потом, опершись на локти, взял под пристальное наблюдение самый дальний участок дороги по ту сторону брода. Скользнули его глаза и по лесной чаще, в глубине которой таилась когорта Макрона, но Вепри ничем себя не выдавали. Ничто там не двигалось и не должно было насторожить приближавшихся дуротригов.

Солнце понемногу снижалось и уже даже придало траве, которую шевелил ветерок, легкий оранжевый отблеск, но времени до заката хватало. У засадных когорт оставались все шансы разгромить неприятеля еще до того, как землю накроет спасительный для него мрак.

Прошло никак не меньше часа, однако в обозримых окрестностях так и не появилось ничего подозрительного, напоминающего разведывательный войсковой авангард. Все это время Бедриак лежал словно каменный: двигались только его беспрерывно обегающие округу зрачки, и Катон невольно проникся уважением к выдержке этого малого, которого он привык считать деревенщиной и недотепой. Потом юноша ощутил легкое прикосновение к своей руке и посмотрел на охотника. Тот еле заметным кивком указал на дорогу, но Катону пришлось основательно пошарить глазами по местности, прежде чем он сумел углядеть вдали две фигурки. Двое верховых бок о бок медленно выезжали из-за холма. Опасливо озираясь по сторонам, они направлялись к броду.

— Бедриак, — тихонько произнес Катон.

Ca?

Катон указал на разведчиков и провел пальцем по горлу, а потом тем же пальцем ткнул себе за спину, туда, где дорога, перевалив через гребень, шла круто на спуск. Бедриак ухмыльнулся, обнажив редкие зубы, кивнул и бесшумно переместился пониже, скользнув за большой пук высокой колючей травы, росшей у самой дорожной обочины. Там он снова замер.

Осторожно раздвинув мешающие обзору былинки, Катон повел наблюдение за разведчиками, которые уже находились не более чем в ста шагах от него. Подъехав к реке, они остановились и перебросились несколькими словами, жестами указывая туда, откуда должны были появиться их сотоварищи, а потом соскользнули с коней и повели их в поводу к мелкой, устеленной галькой заводи. Кони опустили морды в лениво поблескивающую воду, а один из разведчиков побрел вниз по течению. Сделав несколько шагов, он развязал поясной шнур и выпустил из-под живота длинную золотистую струю мочи: его удовлетворенное хмыканье было слышно и наверху. Опроставшись, дуротриг постоял, глядя на воду, подтянул штаны и снова завязал поясной шнур. Вернувшись обратно на берег, он уселся рядом с напарником и застыл, устремив взгляд за реку. Катон напрягся, боясь выдать себя. Солнце уже снизилось, оно било разведчикам в спины, хорошо освещая гряду, на которой он лежал, и любое его движение не укрылось бы от настороженных вражеских глаз. Однако время шло, а разведчики продолжали сидеть, не проявляя ни малейшего беспокойства.

Потом вдалеке что-то блеснуло, и Катон переместил взгляд туда. На дорогу выкатывали колесницы: бронзовые шлемы стоявших в них воинов ярко сверкали в предзакатных лучах. Колесниц всего было четырнадцать, следом за ними показалась голова пехотной колонны. Солнце, висящее над дуротригами, светило юноше прямо в лицо, и ему приходилось щуриться, чтобы разглядеть приближающихся врагов. К его облегчению, оказалось, что вооружены они кое-как, в основном разномастными копьями да мечами, и даже шлемы имелись лишь у немногих. Щиты бредущих по дороге людей были закинуты за спины вместе с внушительными мешками, в которых, видимо, находилась еда. В хвосте колонны обособленно шла небольшая группа тяжеловооруженных бойцов, десятка два всадников замыкали движение. Со всем этим воинством атребаты вполне могли справиться, но, разумеется, лишь держа строй и действуя так, как их учили.

Как только разведчики увидали своих, они быстро встали, вскарабкались на коней и неспешно пересекли реку. Катон пригнул голову, повернулся к Бедриаку и тихонько свистнул. Охотник глянул в его сторону и кивнул. Катон натянул шлем, торопливо застегнул ремешки и вжался в траву. Он уже слышал голоса дуротригов, бодро, ни о чем не подозревая, переговаривавшихся на своем языке: мелодичная кельтская речь сплеталась со стуком копыт и фырканьем одного из коней. При их приближении Катон почувствовал, как сильно бьется в груди его сердце, и заодно подивился тому, что боль в боку совершенно пропала. Он вытащил меч из ножен и крепче сжал рукоятку щита. Голоса разведчиков стали отчетливей, и ему показалось, что дуротриги уже совсем близко, всего в какой-нибудь паре локтей, но ход времени неимоверно замедлился: затянувшейся паузы хватило даже на то, чтобы проследить за полетом мирно жужжащей, оранжевой от вечернего солнца пчелы.

Потом оба дуротрига поднялись на вершину холма, на траву легли их длинные тени, и Катон замер в ожидании неизбежного. Сейчас эти люди увидят его. А не его, так Бедриака, или что-нибудь выдаст затаившихся ниже по склону бойцов. Их ведь там сотни. Правда, в следующее мгновение Катон сообразил, что его когорта таится в тени, отбрасываемой холмом, а только что поднимавшимся по ярко освещенному склону разведчикам нужно какое-то время, чтобы их глаза приспособились к полумраку. Он слышал, как они поравнялись с ним, проследовали, спускаясь вниз, дальше. Должно быть, они уже там, где прячется Бедриак… Ну и чего же, спрашивается, он ждет? Где его долбаная охотничья сноровка? И почему…

Тут сзади донесся сдавленный стон, короткое ржание и хриплый вздох собиравшегося закричать человека, затем раздался глухой стук, будто что-то свалилось в траву. К тому времени, когда Катон, торопливо попятившись, поднялся на колени, все было кончено. В дюжине локтей от него Бедриак стаскивал одного из разведчиков с лошади. Уже мертвого, из-под его подбородка торчала рукоятка ножа. Второй разведчик все еще дергался, орошая траву кровью, хлеставшей из рассеченного горла, но и он вскоре затих. Бедриак выдернул клинок из черепа дуротрига, вытер его о длинные волосы мертвеца и посмотрел на центуриона. Катон одобрительно кивнул и указал на лошадей, слегка напуганных происходящим. Бедриак медленно, чтобы не всполошить пританцовывавших на месте животных, подошел к ним, что-то нашептывая, пробежался пальцами по вздымающимся бокам и крепко схватил поводья.

— В тыл! — прошептал Катон по-кельтски.

Охотник кивнул, цокнул языком и свел лошадей ниже.

В тихой лощине за спинами притаившихся соплеменников он отпустил их и оставил пастись. Похоже, магическое воздействие этого человека не рассеивалось и в его отсутствие: Бедриак вернулся к Катону и к оставленному штандарту, а лошади спокойно продолжали щипать придорожную сочную травку.

Теперь Катон уже явственно слышал, как за грядой громыхают колеса, а когда плеск воды возвестил о том, что враги переправляются через реку, он повернулся к своим атребатам и, приложив ладони ко рту, отдал негромкий приказ:

— Когорта! Встать!

Из высокой травы, прикрываясь овальными сомкнутыми щитами, молча поднялось без малого пять сотен воинов. Плеск воды со стороны реки доносился все громче, а вот колеса уже не стучали, чего, впрочем, Катон и ожидал. Скорее всего, колесницы остановились сразу за бродом, где было идеальное место для походного лагеря: рядом вода, и гряда укрывает от постороннего взгляда.

— Обнажить мечи! Приготовиться к наступлению!

Катон обернулся к Бедриаку:

— Оставайся со всеми.

Охотник кивнул, и Катон пополз вверх к дороге, вытягивая шею, чтобы как следует рассмотреть, что делается у реки. Половина вражьей колонны все еще переправлялась, но колесничие уже распрягали лошадей, а остальные пересекшие поток воины толпились возле здоровенного малого с выбеленными косичками. Тот, видно, отдавал им распоряжения по обустройству стоянки. Озирая окрестности, вождь поднял глаза и вдруг замер лучи заходящего солнца ярко высветили над грядой алый султан римского командирского шлема.

— Дерьмо!

Катон раздраженно хлопнул себя мечом по бедру. Таиться больше не было смысла: он поднялся во весь рост, а дуротриги тревожно загомонили. Те из них, что были в воде, спотыкались и столбенели, завидев на вершине холма залитую солнцем фигуру в сверкающих серебристых доспехах.

— Когорта! — проревел Катон. — Шагом марш!

Шесть атребатских центурий двинулись строевым шагом вверх по склону, притаптывая сапогами траву. Добравшись до гребня, они выступили из тени, образовав длинную линию, схожую с алой нитью, продетой в ушко золоченой иголки, роль каковой играл воздетый штандарт. Тем временем внизу, возле брода, быстро оправившийся от шока вожак дуротригов что-то громко кричал своим людям. Колесничие, только-только распрягшие лошадей, спешно опять приводили их в боевую готовность, замешкавшаяся на переправе пехота возобновила движение, воины, толпившиеся на том берегу, с беспокойством смотрели на холм.

Глянув за реку, Катон приметил движение у кромки леса: когорта Макрона скатилась по склону и начала развертываться поперек дороги, отрезая врагам путь к отступлению. Те, поглощенные наблюдением за шеренгами, наступавшими с фронта, поначалу этого не заметили, но потом раздались изумленные вопли, и все больше голов стало оборачиваться назад. Еще немного, и варвары поняли, что вся их толпа вместе с лошадьми и с громоздкими, теперь уже бесполезными колесницами зажата в клещи, и над скоплением обреченных людей пронесся стон ужаса и отчаяния.

Катон, приостановившись, подстроился к первой шеренге своей когорты, заняв место чуть впереди Бедриака. Теперь дуротриги находились не более чем в двадцати шагах от него — масса темных фигур, вырисовывавшихся на фоне поблескивавшей воды. Выставив щит перед собой, Катон поднял меч.

— Волки! В атаку!

Атребаты взревели, бегом устремились вперед и с громовым ударом сшиблись с плотной толпой сгрудившихся у реки дуротригов. Воздух тут же наполнился яростными криками, воплями боли и лязгом сталкивающихся клинков. Центурион вбил свой щит в стену человеческой плоти и ткнул мечом в щель между его темным краем и щитом соседа по строю. Клинок, наткнувшись на что-то твердое, стал пружинить, и Катон отдернул его обратно. Делая выпад, он слышал, как кто-то охнул, что подтвердила струя чужой крови, обагрившая ему руку и рукоять меча. Сосед справа с боевым кличем ударил врага ребром щита в лицо и тут же вонзил ошеломленному противнику меч в горло. Катон ощутил прилив гордости: упорные тренировки не прошли даром, его кельты сражались как римляне.

Катон снова нанес удар, почувствовал, что клинок отбивают, и надавил на него всем весом, сознавая, что атребаты теснят неприятеля по всему фронту. Важней всего сейчас было не потерять инерцию наступления. Не останавливаться! Атаковать — и враг будет разгромлен!

— Волки, вперед! — крикнул Катон, и его голос едва не сорвался от напряжения. — Вперед! Напирай! Напирай!

Бойцы с обеих стороны подхватывали этот клич, в котором тонули панические вопли дуротригов. Катон едва не запнулся за упавшее к его ногам тело, но вовремя спохватился и переступил через поверженного врага, изготовившись произвести новый выпад.

— Римлянин! — крикнул за спиной Бедриак, и Катон почувствовал, что его хватают за икру.

Он едва успел бросить взгляд вниз, увидел оскаленные зубы приподнимающегося с земли и замахивающегося кинжалом врага. Но тут дуротриг дернулся, громко рыгнул и рухнул снова — наконечник штандарта пробил ему грудь чуть пониже ключицы.

Благодарить охотника было некогда, и Катон устремился дальше. Дуротриги, ошеломленные мощным натиском атребатов, постепенно сползали к воде. Поверх их голов юноша видел, как слаженно действует на другом берегу когорта Макрона. По флангам сомкнутого несокрушимого строя метались всадники, не давая уйти никому.

Неожиданно из толпы дуротригов вперед выдвинулся немолодой, но могучего сложения воин в кольчуге, наброшенной поверх легкой туники. Оказавшись прямо перед Катоном, он занес над головой длинный меч, и взметнувшийся ввысь клинок ярко сверкнул на солнце. Удар после такого замаха мог сокрушить все и вся, однако Катон сделал стремительный выпад, ткнув коротким мечом бритта в грудь. Кольчуга выдержала, но гигант коротко охнул, ибо тычок выбил из его легких весь воздух. Рука бритта дрогнула, и все же это не помешало ему обрушить свой меч, однако подавшийся вперед римлянин ускользнул от удара, и грозная сталь лишь свистнула у него за плечом, зато тяжелый конец рукояти вражеского оружия пришелся прямо по римскому шлему, сминая гребень и срывая султан. Катон прикусил язык, мир перед его глазами вспыхнул на миг ослепительным, белым сиянием, и он рухнул на землю.

Рядом раздался крик. Зрение вернулось, и Катон увидел, что могучий варвар лежит близ него с раскроенным черепом, а над ним с мечом в руке и усмешкой во взоре стоит Артакс. Острие его клинка смотрело прямо в горло Катона, и он решил, что родственник Верики вознамерился поквитаться с ним за позор плацу. Благо идет бой, и гибель центуриона легко списать на дуротригов. Но когда Катон напрягся, чтобы попробовать откатиться, знатный атребат улыбнулся, насмешливо помахал мечом, повернулся и пропал из виду, замешавшись в гущу сражения.

Катон покачал головой, неловко поднялся на ноги и снова устремился вперед. Уже слышался неутихающий плеск воды, а стало быть, наступавшие Волки оттеснили врага к самому броду. Еще усилие — и сражение завершится победой. За рекой, совсем близко, гремел торжествующий рев громившей вражеский тыл когорты Макрона: тут и там в невообразимой людской толчее глаз улавливал красные промельки овальных щитов и туник атакующих Вепрей.

Один из вражеских воинов неожиданно швырнул свой меч в воду и опустился на колени, моля о пощаде. Прежде чем юноша успел как-то на это отреагировать, подскочивший со стороны атребат всадил меч в грудь безоружного дуротрига. Оглядевшись, Катон увидел, что нечто подобное происходит повсюду. Многие павшие духом враги бросали оружие и поднимали вверх руки, но распаленные кровавой резней атребаты убивали их всех без разбору, видимо не имея намерения брать хоть кого-нибудь в плен.

— Остановитесь! — отчаянно крикнул Катон, пытаясь возвысить свой голос над грохотом битвы. — Волки! Стоять!

Когда сосед справа вновь попытался сразить безоружную жертву, Катон ударом плашмя выбил из руки его меч.

— Довольно, кому говорят!

Атребаты медленно приходили в себя, и постепенно их командирам удалось унять бойню. Уцелевшие дуротриги, частью на суше, частью в воде, куда они забежали, ища спасения, ждали решения своей участи. Вокруг последних по речной поверхности расплывалась кровь.

— Катон! Катон, парень!

Это кричал Макрон с сияющим, заляпанным кровью лицом. Возле него стоял Тинкоммий, крепко сжимавший штандарт с мордой вепря, несмотря на глубокую рану в предплечье.

— Дело сделано!

Но взгляд Катона был устремлен на небольшой отряд дуротригов, как-то сумевших прорваться сквозь строй атребатов и теперь уходивших вдоль берега вниз по течению плавно струящегося потока.

— Еще нет, командир. Посмотри-ка туда!

Макрон смачно сплюнул.

— Ладно, пошли за ними кого-нибудь. А я пока наведу здесь порядок.

Катон повернулся и зашагал к берегу, стараясь не спотыкаться о валявшиеся на мелководье тела. По ходу дела он вытащил из толпы Бедриака, не расстававшегося со штандартом, и, приложив ладони ко рту, прокричал:

— Волки! Эй, Волки! Ко мне!

Командиры центурий мигом примчались на зов, но атребаты продолжали возиться с телами убитых.

— Волки! — снова крикнул Катон.

— Чем эти олухи там занимаются? — пробормотал Фигул. — О нет…

Катон повернулся и увидел одного из своих воинов. Левой рукой стиснув волосы мертвеца и пытаясь задрать его голову, он перепиливал коротким мечом сухожилия шеи. Оглядевшись по сторонам, Катон понял, что все делают то же. Он оглянулся на ускользающих дуротригов.

— Центурион Катон! — гаркнул с брода Макрон. — Какого хрена ты ждешь? Догоняй!!!

Катон побежал к своим людям, схватил ближайшего воина за плечо и толкнул его к берегу.

— В ПОГОНЮ! ВПЕРЕД!

Некоторые атребаты, подняв глаза, поняли, чего хочет от них командир, и понеслись было за врагом, таща с собой громоздкие окровавленные трофеи.

— Да прекратите же! — взвился Катон. — Бросьте, на хрен, эти дурацкие головы!

Однако приказ был проигнорирован: атребаты не выпускали голов из-под мышек, а когда Катон вырвал у одного из них добычу, тот злобно взревел и угрожающе поднял меч.

— Тинкоммий! — гаркнул Катон, не сводя с воина глаз. — Ко мне!

Атребатский принц протолкался через ряды Вепрей и подошел к командиру Волков.

— Скажи им, чтобы они оставили трупы в покое.

— Но это наша воинская традиция.

— Хреновая традиция! — рявкнул Катон. — Дуротриги уходят. Вели моим людям бросить головы и взять себя в руки.

Тинкоммий прокричал приказ, но единственной реакцией на него было сердитое бормотание. Дуротриги уже отбежали на четверть мили и скрывались в сгущавшихся вечерних тенях.

— Ладно, — в отчаянии продолжил Катон, — скажи им, что они могут оставить при себе головы, которые уже отрезали. За остальными трофеями мы вернемся, даю слово.

Удовлетворившись таким решением, Волки оставили не обезображенные еще трупы поверженных ими врагов и нескольких чудом уцелевших пленников на попечение Вепрей, а сами, не расставаясь с трофеями, пустились в погоню. Катон несся впереди, Бедриак за ним.

Беглецы были в основном колесничими, бросившими свои колесницы. Всех их отягощало тяжелое снаряжение, и, несмотря на изначальное преимущество, расстояние между ними и преследователями сокращалось. Катон бежал, то и дело оглядываясь, желая убедиться, что его люди не отстают. Не обремененные кровавой ношею, атребаты действительно поспешали за ним, чтобы взять свое в окончательной схватке, но остальные, отягощенные мечами, щитами и головами — у некоторых их было не по одной, — растянулись вдоль всего берега. Наконец Катон почти настиг отставшего от своих беглеца и с колотящимся от возбуждения сердцем приготовился вогнать меч между ходуном ходящих лопаток. Их разделяло не более шести локтей, когда дуротриг оглянулся. Глаза его дико расширились, но тут он угодил ногой в выбоину на тропе и грохнулся наземь, оказавшись во власти Катона. Тот задержался ровно настолько, чтобы пронзить упавшего дуротрига мечом, и побежал дальше.

Еще нескольких удирающих воинов постигла та же незавидная участь, и наконец, когда свет уходящего дня неимоверно удлинил все окрестные тени, враги поняли, что им не уйти от расправы. Их вожак что-то выкрикнул, и дуротриги, повернувшись навстречу Волкам, сомкнулись, тяжело дыша и сжимая оружие. Они еле держались на ногах, но Катон и его атребаты, полукругом подступавшие к паре десятков сгрудившихся у воды беглецов, тоже основательно выдохлись. Однако численное превосходство было на стороне подданных царя Верики, и дуротриги, как опытные бойцы, прекрасно сознавали, что их песенка спета. Они не надеялись на спасение, а потому твердо вознамерились забрать с собой в иной мир как можно больше торжествующих победителей.

Катон, однако, предпочел бы взять колесничих живыми.

— Сдавайтесь! — крикнул он вожаку, указывая на землю. — Бросайте оружие!

Ответом был плевок и неразборчивое, но вполне распознаваемое ругательство. Атребаты расценили это как достаточный предлог для атаки и алой волной устремились вперед, увлекая Катона с собой. Бедриак, оглашая округу устрашающим боевым кличем, не отставал от него ни на шаг. Могучий вожак дуротригов с поразительной ловкостью и силой орудовал тяжелым двуручным мечом: первому, ринувшемуся на него атребату он раскроил щит, отрубив заодно державшую его руку, и вспорол брюшину. Эта потеря была не единственной: маленький отряд дуротригов отбивался ожесточенно, и еще несколько не защищенных латами атребатов пало у вражеских ног, но исход схватки ни у кого не вызывал сомнений. Дуротриги падали один за другим, раненых добивали. Наконец на ногах остался лишь окровавленный, обессиленный, но не сломленный предводитель.

Катон вышел вперед, поднял щит и изготовил меч для удара. Противник смерил худощавого римлянина презрительным взглядом, фыркнул и, как и предполагалось, занес свой огромный меч, чтобы разрубить надвое наглеца. Но прежде чем это произошло, Катон прыгнул вперед и подкатился кубарем врагу под ноги: исполин, потеряв равновесие, грянулся оземь прямо у стоп Бедриака. Охотник с торжествующим ревом, заглушившим хруст кости, вогнал свой короткий меч во вражеский череп. Дуротриг дернулся и затих.

Катон еще только поднимался с земли, а Бедриак уже принялся рубить толстую шею мертвого вожака. Это было нелегким делом, и юноша отвел глаза в сторону. Голова у него кружилась, он устал так, что каждый вздох давался ему с напряжением. Когда молодой центурион наконец оглянулся, то увидел, что Бедриак пытается привязать свой трофей за косички к поперечине боевого символа Волчьей когорты.

— Нет! — в отчаянии взвыл Катон. — Только не к древку! Оставь в покое штандарт!

ГЛАВА 12

Весть о победе разнеслась по грязным улочкам Каллевы буквально в то же мгновение, как только посланный Макроном взволнованный гонец доставил известие о ней Верике. И когда две когорты атребатов приблизились к главным воротам, их уже дожидалась радостная, ликующая толпа. Появление воинов было встречено возгласами восторга, причем самого неподдельного, ибо коварные и жестокие дуротриги были подлинным бедствием для страны атребатов, а вот теперь, впервые за долгое время, им наконец-то пустили по-настоящему кровь. Конечно, по большому счету произошедшее являлось скорее рядовой стычкой, чем полноценным сражением, но для отчаявшихся людей был важен сам факт разгрома извечных мучителей, а не его масштаб. За колонной приближавшихся к городу победителей на небольшом расстоянии следовал присоединившийся к ним наутро обоз, тот самый, какой дуротриги хотели разграбить, не ожидая, что это намерение приведет их к гибели.

Впереди строя Вепрей гордо вышагивал центурион Макрон. Несмотря на свои всегдашние крайне скептические высказывания в адрес местных вояк, он не мог не признать, что со своей задачей эти парни все же справились, и довольно достойно, уж во всяком случае, для людей, всего лишь с месяц назад являвшихся обыкновенными земледельцами и не державших в руках ничего грознее мотыги. И вот теперь, впервые попробовав крови, они наконец заслуживали его сдержанного одобрения. Налетчики были уничтожены почти полностью, ускользнуть после наступления ночи вниз по реке посчастливилось лишь немногим. Пленных набралось где-то около полусотни: командирам-римлянам с трудом удалось прекратить резню и вырвать их из рук своих подчиненных, вдруг воспылавших желанием разжиться трофеями в виде человечьих голов. Ну а уж к обнаружившимся среди врагов соплеменникам, пусть и немногочисленным, атребаты были особенно беспощадны, из них удалось спасти только жалкую горстку.

Эти люди сочли союз Верики с Римом проявлением постыдного малодушия и покинули свое племя, дабы поддержать Каратака в справедливой, по их мнению, войне за утраченную свободу и попранную чужеземцами славу всех кельтских народов. Пленники с петлями на шеях и со связанными сзади руками, соединенные одной веревкой, молчаливо брели, едва таща ноги, между двумя когортами победителей. Сам Макрон с удовольствием продал бы их поджидавшим в Каллеве работорговцам, но, будучи реалистом, понимал, что, скорее всего, горожане потребуют кровавой расправы. Это весьма удручало практичного центуриона: зачем убивать людей почем зря, если на рынках Галлии за здоровых рабов дают очень хорошую цену?

Может, удастся убедить Верику бросить на потеху толпе только раненых или слабых и спасти самых крепких к вящей выгоде для себя? Макрон вздохнул и обернулся к Тинкоммию, шедшему рядом и с торжественным видом высоко воздевавшему над собой вызолоченную голову вепря.

— Прием что надо, — заметил центурион, кивнув в сторону толпы у ворот.

— Чернь всегда готова приветствовать что угодно.

Макрон не удержался от улыбки, услышав столь циничное заключение из уст еще мало чего повидавшего человека.

— Слушай, слетай-ка к Катону, спроси, не хочет ли он перебраться вперед? Почему бы нам не принять первые почести вместе?

Тинкоммий покинул строй и побежал назад вдоль колышущейся стены красных щитов, не обращая внимания на добродушные шутки своих сотоварищей по когорте. Добежав до младшего центуриона, шедшего во главе Волчьей колонны, принц кивнул Бедриаку и пристроился рядом.

— Центурион Макрон спрашивает, не хочешь ли ты примкнуть к нему на входе в город?

— Нет.

— Нет? — поднял бровь Тинкоммий.

— Поблагодари его, но думаю, будет гораздо правильней, если я вступлю в Каллеву с моей когортой.

— Он считает, что ты заслуживаешь чествования не меньше, чем он.

— Как и все наши люди.

То, что Макрону хочется насладиться моментом своего торжества, Катон находил вполне естественным, но при нынешних обстоятельствах политически неразумным.

— Передай центуриону Макрону мою признательность, но я войду в Каллеву со своими людьми.

— Хорошо, командир, — пожал плечами Тинкоммий. — Как тебе будет угодно.

Катон покачал головой. Важно, чтобы Верика и атребаты восприняли эту победу как свою собственную. А римлянам сейчас не стоит выпячиваться, ублажая свое честолюбие, хотя, конечно, очень заманчиво ощутить себя триумфатором, пусть даже на миг. Но следовало учитывать и другое: эта победа далась легко. Враг проявил беспечность, потому что привык разорять земли мирных соседей, не встречая отпора, он рассчитывал поживиться и спокойно уйти восвояси. До сих пор дуротриги успешно ускользали от римлян и без труда подавляли жалкие попытки сопротивления со стороны местных селян, что притупило их бдительность. Но одно дело громить неприятеля в заведомо проигрышном для него положении, и совсем иное встретиться с сильным и беспощадным врагом, не ошеломленным внезапным нападением из засады, а готовым к ожесточенному длительному сражению. Не лишатся ли тогда эти еще слабо владеющие боевыми приемами парни только что обретенной уверенности, надолго ли хватит им нынешнего воодушевления? На поле брани будет не до похвальбы. Гордыня выветрится, во рту пересохнет, холодная хватка ужаса сдавит сознание, выпуская на волю все темные страхи, терзающие перед битвой бойцов.

Теперь, с получением чина центуриона, Катон все чаще стал ощущать, что он словно бы повзрослел. У него резко возросло чувство ответственности, а всегдашнее стремление к самоанализу сделалось еще сильней. Несмотря на царившую вокруг радостную суматоху, юноша был погружен в невеселые размышления и буквально заставлял себя улыбаться, особенно когда, оборачиваясь, встречался с дурацкой ухмылкой бравого Бедриака, высоко вздымающего штандарт и от избытка чувств махавшего им, будто огромной палкой.

Две когорты двигались сквозь обступавшую их с обеих сторон возбужденную толпу горожан, и телохранители находившегося вдали Верики всемерно старались оградить царя от давки и толкотни. Приветственные крики жителей Каллевы звенели в ушах, их румяные лица расплывались в улыбках, грубые руки тянулись к героям. Все усилия командиров сохранить хоть какое-то подобие строя потерпели крах, и в конечном счете бойцы обеих когорт смешались с восторженным людом. Там и сям победители горделиво поднимали вверх головы умерщвленных врагов, выставляя их на всеобщее обозрение и принимая шумные поздравления от друзей, родичей и сторонних зевак. Катона это в какой-то мере коробило, но тем не менее ему нравился здешний народ, и даже приверженность к столь жестоким обычаям не умаляла его симпатий. Со временем, когда на острове воцарится спокойствие, атребаты сами постепенно придут к более цивилизованному образу жизни, но до той поры Риму придется мириться с мрачноватыми воинскими традициями кельтов.

Из толпы вдруг донесся пронзительный крик, горестный вопль такой силы, что все обернулись. Оказалось, вскрикнула женщина, теперь стоявшая неподвижно, впившись зубами в свой собственный большой палец и не сводя широко распахнутых глаз с одной из мертвых голов. Потом она снова взвыла и, подавшись вперед, ухватилась за жидкие пряди слипшихся от запекшейся крови волос. Воин, державший голову, поднял свой трофей выше и рассмеялся. Женщина вскрикнула и принялась царапать ногтями воздетую руку, пока воин не свалил ее наземь тычком кулака. Содрогаясь от плача, она поползла за бойцом, хватая его за тунику и что-то умоляюще лопоча.

— Что все это значит? — спросил Катон у Тинкоммия, так же, как все, наблюдавшего за происходящим.

— Похоже, эта голова принадлежит ее сыну. Она хочет ее похоронить.

— А новый владелец хочет оставить себе свой трофей? — удрученно покачал головой Катон. — Это печально.

— Нет, — промолвил Тинкоммий. — Это безжалостно. Подержи-ка.

Он сунул Катону штандарт, протиснулся к высоко вскинувшему отсеченную голову воину и стал ему что-то сердито выговаривать, указывая на женщину и хватая за руку. Боец столь же сердито возвысил голос, потом вырвал руку и спрятал голову за спину. Толпившиеся вокруг люди громкими криками поддержали владельца трофея, хотя от Катона не укрылось, что и у Тинкоммия имелись сторонники, пусть не столь шумные и в очень малом числе. Наконец принц не стерпел такой непочтительности от простого бойца и ударил его кулаком в лицо. Люди, обступавшие их, отпрянули, воин шатнулся, пытаясь удержать равновесие, но Тинкоммий тут же сильно пнул его коленом в живот, выбив дыхание и свалив наземь.

Пока не ожидавший такого поворота герой, корчась, пытался втянуть в себя воздух, Тинкоммий спокойно разжал его пальцы и передал голову женщине. На миг та замерла, потом с мукой на лице схватила то, что осталось от ее сына, и прижала к груди.

У окружающих поступок Тинкоммия вызвал не сочувствие, а озлобление: разгневанная толпа стала напирать на него, и Катон счел необходимым вмешаться.

— Ни с места! — выкрикнул он, выхватив меч и потрясая штандартом. — Молчать!

Люди замерли, выкрики стихли. На римского центуриона смотрели с негодованием, однако открыто выступить против него никто не решался. Катон обвел ожесточившихся горожан взглядом, словно бросая вызов самым дерзким из них, а потом посмотрел на несчастную мать, сидевшую на земле и лелеявшую на коленях голову сына, поглаживая холодную щеку.

Сила его сострадания ее горю была столь велика, что у него защемило в груди, однако, сглотнув, он взял себя в руки и вернулся к реальности. Требовалось незамедлительно утихомирить всех недовольных, причем так, чтобы у них не осталось; зла против римлян. Союз Рима и атребатов не должен шатнуться. Нравится ему или нет, но сейчас это важнее всего.

— Тинкоммий!

— Центурион?

— Верни голову этому человеку.

— Что? Что ты сказал? — нахмурился Тинкоммий.

— Верни голову этому человеку. Это его трофей.

Тинкоммий ткнул пальцем в женщину.

— Это ее сын.

— Уже нет. Исполняй.

— Нет.

— Я приказываю тебе, — спокойно произнес Катон, придвинув свое лицо к лицу принца. — Я приказываю тебе сделать это… и немедленно. Ну!

На какой-то момент в упрямых голубых глазах кельта вспыхнуло гневное пламя, но после недолгой внутренней борьбы Тинкоммий глубоко вздохнул и кивнул:

— Слушаюсь, командир.

Атребатский принц повернулся к женщине и мягко заговорил с ней. Она взглянула на него в ужасе, не отрывая руки от щеки сына, потом покачала головой:

Ho!

Тинкоммий присел на корточки, что-то приговаривая, и кивнул в сторону Катона, тем временем отводя ее руки от окровавленной головы. Женщина с ледяной фанатичной ненавистью оглядела центуриона и вдруг поняла, что голову у нее забирают. С пронзительным воплем она потянулась к ней, но Тинкоммий свободной рукой отстранил ее, бросив жуткий трофей успевшему встать на ноги воину. Тот, не скрывая радостного удивления, высоко поднял над собой возвращенную ему добычу, и толпа разразилась торжествующими криками.

Женщина отчаянно вскинулась, но Тинкоммий не дал ей подняться, и она, неожиданно повернувшись, плюнула ему в лицо. Принц изумленно отпрянул, а несчастная мать съежилась на земле, сотрясаясь от рыданий. Катон помог Тинкоммию встать и отвел его в сторону.

— Этого требовала ситуация. Иначе было нельзя. Ты видел, как реагировала толпа.

Тинкоммий медленно вытер плевок со лба и только тогда ответил:

— Но это был ее сын. Она имела право воздать ему последнюю почесть.

— Даже после того, как он сам лишил себя чести, предав свой народ? Предав ее, свою мать?

Тинкоммий помолчал, потом медленно кивнул:

— Наверное, ты прав. Наверное, так было нужно. Просто я почувствовал…

— Я знаю, что ты почувствовал.

— Правда? — На лице Тинкоммия появилось удивленное выражение, но оно тут же сменилось обычной невозмутимостью, и он снова кивнул: — Да, возможно, даже римляне понимают, что такое скорбь.

— Уж будь уверен, — сказал с кривой улыбкой Катон. — А теперь бери-ка штандарт и возвращайся к центуриону Макрону.

К счастью, пока Катон с Бедриаком проталкивались в людской толчее к въезду в Каллеву, подобные сцены больше не повторялись. Близ ворот победителей встречал сам Верика, стоявший на колеснице в окружении знати и телохранителей. Катон приметил, как штандарт Вепрей, покачиваясь, приближается к царю, поманил к себе Бедриака и, когда тот приблизился, крикнул.

— Раз уж все перепуталось, идем туда!

Охотник кивнул и, прежде чем Катон успел опять открыть рот, ввинтился в толпу, грубо расталкивая людей, чтобы проложить путь своему командиру. Поначалу Катон опасался новых вспышек возмущения и недовольства, но атребаты, пребывая в праздничном настроении, и не думали обижаться. К этому моменту они уже поглотили огромное количество пива, а воины-победители вовсю налегли на этот напиток, возмещая упущенное во время похода. По рукам всюду ходили откупоренные кувшины.

Несмотря на всю мощь Бедриака, пробиться сквозь тесную хмельную толпу туда, где уже находились Макрон и Тинкоммий, получилось не сразу, и, оказавшись наконец под прикрытием щитов царской стражи, Катон облегченно вздохнул.

— Центурион Катон! — улыбнулся Верика, подняв руку в приветствии. — Мои самые сердечные поздравления по поводу вашей победы.

— Это твоя победа, царь. Твоя и твоих подданных. Они ее заслужили.

— Рад слышать такую похвалу от римского командира.

— Да, царь. Ты можешь гордиться своими воинами. Уверен, они и впредь будут служить тебе столь же отменно.

— Надеюсь. Ну а сейчас мы должны позволить им отпраздновать свой успех. — И Верика обратился к Макрону: — После того как вы отдохнете, мне бы хотелось послушать рассказ о сражении. Прошу вас обоих вечером быть моими гостями у меня на пиру.

— Почтем за честь, царь, — наклонил голову Макрон.

— Ну что ж, значит, до вечера.

Верике помогли спуститься с повозки. Он повернулся к воротам, а телохранители, сомкнувшись вокруг своего господина, быстро расчистили ему дорогу.

— Идем и мы, — сказал Макрон, проорав когортам приказ собраться утром на базе. — Нам еще нужно доставить на место обоз и поскорей разгрузить его, пока местные олухи не смекнули, что и сами могут разграбить его почище всяких там дуротригов.

Сопровождая обоз через Каллеву к римскому лагерю, Макрон с Катоном заметили, что далеко не весь город разделяет праздничное настроение вывалившей встречать когорты толпы. Тут и там перед хижинами сидели на корточках маленькие группы людей, молча глядя на громыхавшие мимо них по ухабам подводы. Только ребятишки, казалось, не желали вникать в сложности бродивших по Каллеве настроений и весело носились вдоль обоза, приставая к возницам. Кто-то пустил слух, что часть припасов раздадут горожанам, и огольцы были не прочь первыми набить животы.

Завидев римских центурионов, одолевших злых дуротригов, ребятня кинулась к ним, что-то щебеча на своем певучем наречии.

— Да уймитесь вы! — со смехом вскидывал ладони Макрон. — Видите, у меня ничего для вас нет? В руках пусто!

А вот угрюмое выражение лица Катона отпугивало мальчишек, кроме, пожалуй, самых храбрых из них, да и те взглядывали на него с опаской, и это дошло наконец до Макрона.

— Ты чего такой мрачный? Эй, Катон!

Катон рассеянно огляделся по сторонам.

— Мрачный?

— Ты выглядишь так, будто проиграл эту хренову схватку, а не победил. Будет тебе. Радуйся вместе со всеми.

— Обязательно, но попозже.

— Попозже? А почему не сейчас?

— Командир, — сказал Катон и кивнул на детей.

Один малец, более шустрый, чем его сверстники, уже теребил серебряный медальон, прицепленный к портупее Макрона, алчно оглядывая остальные награды.

— Ты чего это, маленький негодяй! — Макрон отвесил мальчишке затрещину. — Что ты себе позволяешь? Ишь чего выдумал? Ну-ка все прочь! Повеселились и хватит, а сейчас проваливайте! Кыш-кыш!

Несколько шлепков обратили визжащую компанию в бегство, хотя многие сорванцы, отбежав от центуриона подальше, останавливались и покатывались со смеху, глядя на его уморительные гримасы.

— Рррр! А ну марш отсюда, пока страшный злой римлянин не съел вас всех на ужин.

Но ребятишки не отставали, и когда усталость взяла верх над добродушным настроением ветерана, он повернулся и извлек из ножен меч. Завидев блестящий клинок, дети с криками разбежались по узким улочкам и исчезли в скопище хижин.

— Так-то лучше, — удовлетворенно кивнул Макрон. — Правда, они не легко сдаются, эти пострелята.

— Все в родителей, — невесело улыбнулся Катон. — Судя по темпу, с каким развивается эта кампания, я не очень-то удивлюсь, если они, когда подрастут, еще успеют повоевать с дуротригами. Или с нами.

Макрон остановился и посмотрел на младшего товарища:

— Ты и впрямь в дерьмовом настроении, а?

— Просто задумался, — пожал плечами Катон. — Вот и все. Не обращай на меня внимания.

— Задумался? — поднял брови Макрон, а потом опечаленно покачал головой: — Как и для всего остального, сынок, для раздумий есть время и место. Мы должны сейчас праздновать, как наши парни. Ты в особенности.

— Я? Почему? — удивился Катон.

— Ты доказал, что шарлатаны-лекари ошибались. Еще с месяц назад они были готовы подмахнуть заключение о твоей непригодности к службе. Видели бы эти олухи тебя в бою! Так что, давай-ка это отметим. Кстати, подводы уже закатили на базу, и мы теперь совершенно свободны. Надо срочно промочить горло. Я угощаю. Пошли.

Катон постарался не выказать, насколько не по душе ему предложение друга. В отличие от Макрона, который умел долго пить, не пьянея, и быстро приходил в себя после любых возлияний, вино и пиво ударяли юноше в голову так, что после каждой серьезной попойки он страдал не один день. Кроме того, хотя факт посрамления медиков, конечно, стоило бы оросить добрым глотком хмельного, имелись также и иные вопросы, требующие неотложного разрешения.

— Командир, нам еще следует составить отчеты для командующего и легата. А вечером нас ждет пир у Верики.

— Ну его, этот пир. Давай надеремся сейчас.

— Нельзя, — возразил терпеливо Катон. — Верика может обидеться. А обижать атребатов почем зря не стоит. Приказ Веспасиана на этот счет весьма строг.

— Долбаные приказы.

Катон сочувственно покивал, потом решил сменить тему:

— А еще нам надо бы обсудить, как наши люди действовали у речной переправы.

— А чего тут обсуждать? Мы разделались с дуротригами, вот и весь сказ.

— Разделались… в этот раз. А в другой раз нам может и не свезти, особенно если мы не сумеем устроить ловушку.

— Парни справились совсем неплохо, — возразил Макрон. — Набросились на врага как истинные солдаты. Ну, может, и не совсем как солдаты… до легионеров им далеко.

— Именно. Как раз это меня и тревожит. Умеют они пока очень мало, а самонадеянности уже набрались. Это опасно. Они нуждаются в дополнительном обучении.

— Само собой! — Макрон похлопал его по плечу. — И мы с тобой как раз те ребята, что посбивают с них лишнюю спесь. Завтра начнем гонять их по плацу так, что они проклянут тот день, когда родились. И в конце концов эти малые станут не хуже всех прочих парней из других вспомогательных подразделений, издавна служащих при Орлах. Помяни мое слово!

— Надеюсь, ты прав, — выдавил из себя улыбку Катон.

— Вот и ладно! А теперь давай завернем на склад и посмотрим, не завалялась ли там пара никем еще не откупоренных кувшинов.

ГЛАВА 13

Покинув шумливое людское скопление, царь Верика вернулся в свой тронный чертог, где созвал самых мудрых советников и самых надежных членов семейства. Заговорил он только после того, как рабы, покончив со всеми приготовлениями, удалились. Приглашенные сидели за длинным столом, перед каждым гостем стоял большой кубок, а вот кувшинов было немного — по одному на несколько человек. С одной стороны, Верика хотел, чтобы собравшиеся высказывались на трезвую голову, но с другой — ждал от них откровенности, а ничто так не развязывает язык, как поглощенное в нужной мере вино.

Кроме древних и уважаемых старцев из родовитых семей на совете присутствовали и молодые представители племенной знати, такие как Тинкоммий, Артакс и начальник царской стражи Кадминий. Верика пригласил их, ибо желал как можно больше узнать о настроении тех слоев, от которых зависела прочность его нынешнего положения. Молодежь, судя по виду, хотя и была польщена, но отнюдь не испытывала священного трепета в связи с присутствием на столь высоком собрании.

После того как звякнувший засов возвестил, что дверь заперта, повисла тишина. Верика выдерживал паузу совершенно осознанно, ибо понимал, что ничто лучше вынужденного молчания не может предельно сосредоточить внимание слушателей. Наконец он прокашлялся и промолвил:

— Прежде чем мы перейдем к тому, ради чего собрались, я хочу, чтобы вы принесли клятву, что все сказанное здесь сегодня не выйдет за пределы этих стен. Клянитесь!

Все гости возложили ладони на рукояти кинжалов и вразнобой забормотали слова клятвы. Одни делали это спокойно, другие с обиженной миной, видимо сочтя условие проявлением недоверия.

— Хорошо. Тогда начнем. Все вы знаете, что в засаду вместе с дуротригами угодили и люди из нашего племени. Некоторые попали в плен. Все мы встречали наши когорты, многие видели неприятную сцену, когда одна женщина углядела среди трофеев голову своего сына.

Кадминий ухмыльнулся, вспомнив забавное происшествие, и ощущение жестокой радости всколыхнулось во многих, порождая смешки. Лицо Верики не изменило своего выражения, непроизвольно расширились только его глаза от холодящего удивления и даже легкого гнева, вызванного этим смехом. Когда в зале снова сделалось тихо, он подался вперед.

— Благородные атребаты, я тут не вижу никакого повода для веселья. Когда наши соплеменники убивают друг друга, радоваться нечему.

— Но, государь, — возразил старый воин, — этот человек предал нас. Все перебежчики предали нас. Они заслуживают одного лишь презрения, и этой женщине нечего было позориться, оплакивая сына, который предал и ее, пойдя против своего народа и своего царя.

Его слова были встречены одобрительным гулом, но Верика тут же поднял руку, требуя тишины.

— Я согласен, Мендак. Но что думают люди за пределами этого зала? Горожане Каллевы, сельские жители? Многие ли из них согласятся с нами? Безусловно, не все. Как могло случиться, что солидное число моих подданных ушло к Каратаку, что они сражаются против нас и наших союзников римлян?

— Это просто глупцы, государь, — ответил Мендак. — Сумасбродные юнцы. Из тех легкомысленных недоумков, которых любой болтун способен подбить на что угодно.

— Глупцы? — печально покачал головой Верика. — Не думаю. По крайней мере, это не главное. Нелегко повернуться спиной к собственному народу. Мне ли это не знать.

Царь поднял глаза и обвел взглядом лица собравшихся, и в каждом из них, как в зеркале, отразилось стыдливое понимание. Несколько лет назад он позорно, как трус, бежал из Каллевы, спасаясь от подступившего к ней Каратака. Под покровом ночи Верика кинулся к римлянам, отдавшись всецело на их милость. Те сразу поняли, что беглый царь может им пригодиться, приняли его с почетом, предоставили убежище и назначили хорошее содержание. Но разумеется, подобное гостеприимство имело свою цену, и по прошествии некоторого времени беглецу объяснили, что Рим намеревается вернуть ему трон, но платой за это должно стать вечное повиновение. Так говорил главный императорский секретарь Нарцисс, и Верика, в чем никто и не сомневался, тут же на все согласился. Его доставили в Британию на римском корабле, с римской армией, возвели на утраченный трон силой римских мечей, и в связи с этим те атребаты, что решились активно поддерживать власть, навязанную их народу катувеллаунами, вынуждены были или бежать, или сложить в бою головы.

Люди, сидевшие сейчас за столом, в большинстве своем скоренько осознали бессмысленность сопротивления железной поступи легионов и вышли приветствовать Верику, когда вернувшийся царь под охраной четырех римских когорт вступил в главные городские ворота и проследовал по кривым улочкам Каллевы к царским чертогам. Всего годом раньше они отзывались о своем низложенном и пребывавшем за морем государе как о жалком и трусливом прислужнике Рима, но в изменившихся обстоятельствах наплевали на свою гордость и пошли в прислужники сами. Все они помнили это так же хорошо, как и он.

Верика откинулся назад в своем кресле.

— Люди, которых мы называем предателями, действуют по глубокому убеждению. У них есть общая идея… чего, замечу, очень недостает сейчас многим из тех, кого я вижу здесь. — Царь обвел собравшихся взглядом, словно ища того, кто посмеет ему возразить, но все, кроме Артакса, потупились. Верика одобрительно кивнул и продолжил: — Эти люди верят в узы, объединяющие всех кельтов, вне зависимости от племенной принадлежности. И соответственно, считают первоочередным своим долгом верность чему-то большему, а не слепое повиновение своему царю.

— Какая верность может быть выше этой? — покачал головой Кадминий.

— Верность общим обычаям и традициям, общим богам, общему языку, общей для всех для нас крови. Разве за все это не стоит бороться? Не стоит, может быть, отдать жизнь?

Последние слова старого царя прозвучали с такой силой, что многие из присутствующих встрепенулись. Некоторые даже осмелились кивнуть в знак согласия. Однако лишь Тинкоммий, оценивающе смотревший на родича, решился задать вопрос:

— И что же ты предлагаешь, государь?

— А как по-твоему, что я предлагаю? Если я вообще что-то предлагаю. Я хотел лишь попробовать объяснить вам, почему некоторые из наших соплеменников поворачиваются к нам спиной, навлекают позор на свои семьи и предпочитают сражаться на стороне Каратака. Если мы хотим помешать распространению подобных стремлений, нам стоит попытаться понять, почему они находят отклик в людских сердцах.

— Значит ли это, что мы должны пересмотреть наш союз с Римом? — спокойно осведомился Тинкоммий.

Все ошеломленно ахнули, пораженные такой дерзостью, а царь воззрился на племянника с кривой улыбкой.

— С чего бы? — спросил мягко Верика. — С чего ты взял, что я хочу что-то пересмотреть?

— Я не говорил, что ты этого хочешь, я лишь полагаю, что нам следует оценить все имеющиеся у нас возможности, чтобы не ошибиться в выборе. Вот и все.

Тинкоммий умолк, заметив, что все присутствующие уставились на него.

— Ну, раз уж речь зашла о выборе, — невозмутимо произнес Верика, — то давай сначала посмотрим, есть ли он у нас вообще, а если есть, то, собственно, в чем он. Я готов выслушать любое мнение и все доводы в его пользу, пусть даже в конце обсуждения мы с ним и не согласимся. Ну, Тинкоммий, из чего же мы можем выбирать, по твоему… хм… скромному разумению?

Молодой человек явно уловил в словах дяди насмешку, однако виду не подал и, выдержав паузу, чтобы собраться с мыслями, заговорил:

— Начать с того, что выбор у нас имеется лишь между Каратаком и Римом. Сохранить нейтралитет невозможно.

— Почему?

— Может быть, Каратак и отнесся бы к нашему нейтралитету терпимо, потому что его бы он не задел вообще и все равно, в какой-то мере, затруднил бы операции римлян. Но Рим никогда не потерпит ничего подобного, ибо через наши земли пролегают пути снабжения легионов, а для последних это жизненно важно. А раз остаться в стороне невозможно, значит, нам, государь, нужно выбрать, на чью сторону встать.

— Собственно говоря, мы уже выбрали, — кивнул Верика. — Вопрос, достойные вожди, состоит в следующем: сделали ли мы правильный выбор? Победит ли Рим в этой войне?

После недолгой паузы Мендак подался вперед на локтях, прокашлялся и сказал:

— Государь, ты знаешь, я воочию видел, как сражаются легионы. Я сам был прошлым летом на реке Мидуэй, когда они разгромили катувеллаунов и всех, что шли с ними. Никому не дано победить их.

Верика улыбнулся. Мендак был там, это верно… сражался на стороне Каратака, как и некоторые из присутствующих в этом зале. Верика тоже там был, хотя на другом берегу, там же с ним был и Тинкоммий. Но все это уже в прошлом. После восстановления на атребатском престоле Верика по указке Нарцисса проявил милосердие и вновь принял ко двору мятежную знать. Он сомневался в мудрости этого шага, но Нарцисс настоял на своем, считая, что Риму надлежит продемонстрировать островным племенам пример своей великодушной к ним расположенности. Верике не оставалось ничего другого, как простить знатных мятежников и вернуть им их земли.

Он оглядел собравшихся и снова посмотрел на Мендака:

— Никому, говоришь?

— Непобедимых войск нет! — презрительно фыркнул Артакс. — Даже твои римляне могут потерпеть поражение.

— Мои римляне? — повторил Мендак и поднял бровь. — По-моему, они больше твои, чем мои: я, во всяком случае, не служу под началом у римских центурионов.

— О чем ты говоришь, старик? В чем ты меня обвиняешь? Я служу царю Верике и никому другому. Посмей только что-нибудь еще вякнуть.

— Мне просто интересно, насколько успешным было твое обучение? — обтекаемо заметил Мендак. — Насколько ты… уподобился чужеземцам.

Артакс грохнул кулаком по столу так, что подскочили даже дальние кубки.

— Во двор! Во двор, старый мерзавец! Мечи в руки, и поглядим, кто кому уподобился, а кто нет!

— Тихо! Друзья мои, пожалуйста, тише! — устало вмешался Верика.

Межродовые раздоры — и без того бич племени атребатов — крайне усугубились в последние годы, ибо грязи, которую не склонные к примирению стороны могли вывалить друг на друга, накопилось в избытке. Между тем именно сейчас, как никогда, от представителей племенной знати требовалось ясное понимание всех насущных задач и единство в стремлении разрешить их.

Верика сердито воззрился на Артакса. Тот под его пристальным взглядом сник и угрюмо откинулся на скамье. Только тогда царь продолжил:

— Цель этой встречи заключается в том, чтобы примирить всех наших людей, насколько это возможно. Для меня не секрет, что и между вами тоже имеются разногласия. Отложите их на потом. Очистите свои мысли от обид и печалей. Сосредоточьтесь на реальных проблемах. И позвольте мне подвести краткий итог. Итак, сейчас мы служим Риму, и, судя по всему, Рим побеждает в борьбе. Но, как указал Артакс, из этого вовсе не следует, что империя непременно одержит окончательную победу. При всей ее несомненной мощи, римляне терпели поражения в прошлом и, несомненно, будут терпеть их и впредь. Если Каратак все-таки возьмет верх, чем это может обернуться для нас? Совсем не уверен, что он решит нас простить, если мы останемся с Римом. С другой стороны, если все обстоятельства укажут на то, что римлян ожидает разгром, и они сами вдруг пойдут на попятный, нам тут не худо бы своевременно разорвать союз с ними и столковаться по-доброму с Каратаком. Наше положение идеально для того, чтобы нанести римлянам смертельный удар в спину: в этом случае все прошлые обиды были бы преданы забвению и прочие племена наверняка согласились бы уделить нам немалую долю добычи. Такой шаг выглядит соблазнительно, но лишь при условии, что с Римом будет покончено навсегда. А это вряд ли возможно: римляне могут проиграть битву, даже кампанию, но они очень упорны. Шанс победить не теперь, так потом у них очень велик. В этом случае наш народ будет полностью уничтожен. Рим нас не пощадит. Сомнений в том нет. — Верика понизил голос, чтобы подчеркнуть значимость своих слов: — Всех находящихся здесь отловят и публично казнят, а их семьи лишат земель и продадут в рабство. Подумайте об этом. Итак, что нам делать?

— Ты дал слово Риму, — сказал Артакс. — Ты заключил с ним союз. Безусловно, государь, это имеет решающее значение.

— Нет, — покачал головой Тинкоммий. — Значение имеет только итог борьбы между Римом и Каратаком. Только из этого мы должны исходить.

— Мудрые слова, мой мальчик, — кивнул Верика. — Итак, кто же победит?

— Рим, — заявил Мендак. — Головой ручаюсь.

— Высокая ставка, — промолвил с язвительной улыбкой Тинкоммий. — И на первый взгляд оправданная. Но я бы сказал, что шансы вещь зыбкая. То они есть, то вдруг нет.

— Неужели? — Мендак сложил на груди руки и ласково улыбнулся в ответ. — И на чем ты основываешь свое заключение? Может, на собственном богатом полководческом опыте, о котором мы почему-то не осведомлены? Будь добр, ответь. Нам просто не терпится выслушать твое мудрое мнение.

Тинкоммий, однако, иронию проигнорировал.

— Не надо быть мудрецом и великим военачальником, чтобы узреть очевидное. Разве римляне стали бы вооружать и обучать наши когорты, не столкнись они с отчаянной нехваткой солдат? А их линии снабжения сейчас уязвимы как никогда. Они чересчур растянуты, что позволяет Каратаку действовать у легионов в тылу и почти безнаказанно захватывать их обозы.

— Ты же вроде как сам участвовал в разгроме налетчиков день-два назад?

— Да, один отряд мы разбили. А сколько осталось? Сколько еще людей может послать Каратак? Налеты все учащаются. Спору нет, в открытом бою с легионами тягаться трудно, но они сильны лишь тогда, когда хорошо обеспечены. Если лишить их провианта и снаряжения, командующему Плавту волей-неволей придется сворачивать свои силы и отступать к побережью. Истощенные, уязвляемые на каждом шагу беспрерывными наскоками, римляне истекут кровью.

— Раз уж так очевидно, что римляне проиграют, зачем же сражаться на их стороне? — рассмеялся Мендак.

— Они наши союзники, — просто объяснил Тинкоммий. — Как сказал Артакс, наш царь заключил с ними договор и должен его соблюдать. Если, конечно, он уже не передумал…

Все украдкой глянули на царя, но тот устремил взгляд вверх, что-то разглядывая под потолком, где темнели стропила. Он как будто не слышал последней реплики, и в помещении воцарилось тревожное молчание: знатные бритты, дожидаясь ответа, позволяли себе лишь слегка ерзать на месте или тихонько откашливаться. В конце концов Верика просто сменил тему:

— Есть кое-что еще, что нам нужно обсудить. Какое бы решение я ни принял в отношении наших договоренностей с Римом, мы должны подумать о том, как воспримут его другие знатные атребаты, да и весь наш народ.

— Твои подданные исполнят все, что ты им повелишь, государь, — заявил Мендак. — Они поклялись тебе в этом.

На морщинистом лице Верики изобразилось изумление.

— Насколько мне помнится, желание исполнять мои повеления возникло у тебя не так давно, а?

Мендак покраснел от смущения и едва справился с гневом.

— Может, и так, но теперь я говорю как самый преданный твой слуга, государь. Даю тебе в том мое слово.

— О, это успокаивает, — пробормотал Артакс.

— Хорошо, — кивнул Верика. — Но при всем почтении к твоему слову, Мендак, мне ведомо, что многие из самых верных наших приверженцев смутно представляют себе суть и причины нашего союза с Римом, не говоря уж о простых наших подданных, заполняющих улицы Каллевы. Я стар, но не глуп. Я знаю, о чем шепчутся люди. Знаю, что есть родовитые атребаты, которые хотят свергнуть меня. Было бы странно, если бы их у нас не было, и я боюсь, что попытки осуществить эти замыслы вот-вот состоятся. Кто скажет, сколько наших воинов примкнет к этим заговорщикам? И обезопасит ли мое положение договор с Каратаком? Я лично в том сомневаюсь.

Мендак хотел было что-то сказать, но здравый смысл взял в нем верх над льстивостью. Он закрыл рот с максимальным достоинством, какое только сумел в себе наскрести, выпутываясь из досадной неловкости, и пожал плечами.

— Я думаю, благородные вожди, — продолжил царь, — беседа с вами для меня прояснила, какого именно направления мне следует придерживаться в дальнейшем. Теперь сделалось очевидным, что, при всех прочих сложностях, интересам нашей страны лучше послужит сохранение связей с Римом. Значит, в настоящее время мы продолжим в полной мере поддерживать римского императора и его легионы.

— А как быть с теми людьми, которым этот союз не по нраву? — осведомился Тинкоммий.

— Пришло время показать, во что может им обойтись противодействие моей воле.

— Но зачем это нужно, государь? Их ведь, несомненно, ничтожное меньшинство. Настолько ничтожное, что оно просто не заслуживает внимания.

— Умный властитель не вправе игнорировать никаких противников, сколь бы слабыми они ни казались! — отчеканил Верика. — Мне пришлось убедиться в этом на собственном опыте, и я не повторяю ошибок. Нет, решение принято, и теперь я не потерплю ни малейшего прекословия. Прощение моим противникам на хороших условиях уже было предложено, и, если я позволю тем, кто не желает смириться, и дальше мутить у нас воду, это воспримут как слабость. Кроме того, необходимо показать командующему всех римских сил, насколько неколебимо верны ему атребаты, и дать понять моему народу, что ожидает тех, кто решается бросить мне вызов.

— И как же ты это сделаешь, государь? — спросил Тинкоммий. — Каким образом?

— Сегодня ночью, по завершении пира, будет устроено маленькое представление. Мне пришла в голову интересная мысль. Заверяю вас, что после ее осуществления любому, даже очень храброму человеку понадобится вся его смелость, чтобы не прийти в ужас от одной лишь тени сомнения в правоте моих действий.

ГЛАВА 14

— О чем задумался?

— Сам не знаю, — пробормотал Катон, подняв глаза от испещренного исправлениями черновика донесения.

Сей документ, назначенный для легата с отсылкой копии генералу Плавту, надиктовывал сам Макрон, и, судя по количеству вычеркнутых фраз и других пометок, писцу пришлось нелегко. Катону оставалось лишь пожалеть, что товарищ его не сдержался и устроил-таки основательную попойку еще до того, как принялся составлять доклад. Только теперь, когда солнце уже заходило, а они оба сидели за освещенным тусклым светом масляных ламп деревянным столом в опустевшей штабной канцелярии, туман в голове юноши стал слегка рассеиваться. Во всяком случае, настолько, чтобы позволить проверить написанное. Засаду Макрон описал весьма лаконично, но факты были красноречивее слов, и Катон решил, что и Плавт, и Веспасиан, прочтя такую депешу, наверняка останутся ею довольны. Его беспокоила лишь последняя ее часть.

— Тут я кое в чем не уверен.

— Где это?

— Вот здесь, в конце, где ты сообщаешь о ситуации в Каллеве.

— А что там не так?

— Ну, — помолчал Катон, обдумывая, что сказать, — я полагаю, что ситуация малость сложнее, чем ты ее обрисовываешь начальству.

— Сложнее? — нахмурился Макрон. — И что в ней сложного, позволь узнать? Мы тепло встречены горожанами, а Верика купается в лучах славы, завоеванной его бойцами под нашим непосредственным руководством. Конечно, все могло бы пройти и получше. Но наши союзники нами довольны, мы задали врагу хорошую трепку, и из римлян не пострадал ни один человек.

— Судя по тому, что я сегодня видел, нам не стоит так уж рассчитывать на симпатии всех атребатов, — покачал головой Катон.

— Несколько кислых физиономий и та плаксивая старая ведьма, о которой ты мне рассказал? Вряд ли это все пахнет бунтом.

— Вряд ли, — неохотно признал Катон. — Но стоит ли нам приукрашивать обстановку? У Плавта может сложиться о ней неверное представление.

— Вот именно, стоит ли отвлекать внимание командующего на всякую ерунду вроде россказней о разрозненных горстках вечно всем недовольного сброда, в то время как он сосредоточен на стратегических планах, пытаясь переиграть Каратака? И вообще, Катон, ты пойми, что все армейские донесения традиционно грешат избыточным оптимизмом.

— По мне, так лучше бы они грешили избыточным реализмом, — буркнул Катон.

— Дело, конечно, твое, — пожал плечами Макрон. — Но обыкновение сообщать начальству не самые приятные вещи отнюдь не способствует служебному продвижению. Так что если ты полагаешь, будто в мире следует что-то переменить, смени тунику. А заодно приоденусь и я. Давай по-быстрому наведем лоск и отправимся на пирушку.

Двор царской усадьбы был ярко освещен факелами, пылавшими всюду. На пиршество пригласили всю столичную знать, всех мало-мальски значимых горожан, а также наиболее уважаемых иноземных торговцев. Обводя взглядом толпу, валом валившую к входу в царский чертог, Катон чувствовал себя просто нищим. Они с Макроном облачились в самые лучшие свои туники, чистые и опрятные, но уже выцветшие и потому казавшиеся совсем блеклыми на фоне ярких кельтских нарядов или тонких переливчатых тканей, пышными волнами ниспадающих с купцов и их жен. Единственными предметами роскоши в воинском гардеробе Макрона были скромный браслет, который он носил на запястье, и золотое тяжелое ожерелье, облегавшее шею. Эту вещицу явно сработали великолепные мастера, да и как могло быть иначе, если некогда ею владел сам Тогодумн, брат Каратака и прославленный вождь. Он тоже вел непримиримую войну с римлянами, вовлекая в борьбу британские племена, но был убит в поединке Макроном. Столь замечательный, честно доставшийся центуриону трофей вкупе с наградами на ремнях привлекал к нему многие восхищенные взгляды. Катону же, имевшему куда менее скромный набор наградных знаков, оставалось утешать себя тем, что внутренние достоинства человека куда важнее того, что он может на себя нацепить.

— Ночка нас ждет еще та, — пробормотал Макрон. — Похоже, сюда собралась половина населения Каллевы.

— Причем состоятельная его половина.

— Ага, и мы, воинская голь-шмоль, — подмигнул другу Макрон. — Не переживай, парень, я еще не встречал центуриона, которому выигранная кампания не принесла бы прибытка. В конце концов, для того Рим и воюет, чтобы легионеры могли порадоваться добыче.

— Ага, потому что иначе они начинают задумываться о политике.

— Тебе лучше знать. Но лично мне на политику наплевать. Эта хрень для аристократов, а не простых пехотинцев, как я. Все, что мне нужно, это скопить за службу побольше добра, чтобы, выйдя в отставку, поселиться в какой-нибудь славной усадебке, лучше в Кампанье, и беспробудно там пьянствовать до конца своей жизни.

— Тогда желаю тебе достичь своей цели.

— Благодарю. И очень надеюсь, что сегодня смогу маленько попрактиковаться.

У входа в чертог друзей встретил Тинкоммий, одетый уже не как римский солдат, а как знатный атребат, и облаченный в узорчатую яркую тунику. Он приветственно улыбнулся и жестом пригласил римлян войти.

— Выпьешь с нами? — спросил Макрон.

— Может, чуть позже, командир. Сейчас я на дежурстве.

— Что? Тебе не дают возможности отпраздновать нашу победу?

— Все в порядке, — рассмеялся Тинкоммий. — Я здесь пробуду недолго. Когда все соберутся, меня тут же сменят. А теперь, прошу прощения, но, боюсь, мне придется вас обыскать. На царский пир запрещено являться с оружием.

— Обыскать нас?

— Как и всех, командир. Еще раз прошу прощения, но Кадминий на этот счет очень строг.

— Кадминий? — поднял бровь Катон. — А кто он такой? Мне это имечко не знакомо.

— Это новый начальник царской охраны. Верика назначил его, пока мы были в походе.

— А что случилось с прежним начальником?

— Умер. Несчастный случай. Напился, свалился с лошади и сломал шею.

— Трагично, — пробормотал Катон.

— Да, пожалуй, что так. А теперь, командиры, если позволите…

Тинкоммий быстро обыскал обоих центурионов и почтительно отступил в сторону, пропуская их в большой зал. Легкая прохлада, царившая на дворе, тут же сменилась влажным теплом обогреваемого и заполненного людьми помещения. Колеблющийся оранжевый свет расставленных по углам жаровен отбрасывал на стены причудливые тени, отчего создавалось впечатление, будто все гости хаотически движутся в каком-то медленном фантастическом танце. Центр зала с трех сторон обегали длинные деревянные столы со скамьями. Верика обособленно восседал перед ними на массивном деревянном троне, покрытом искусной резьбой. Рядом с царем тоже тлела жаровенка, а по обе стороны от него стояли вооруженные телохранители, настороженно озирающие толпу.

— Наш старина Верика, похоже, мало кому доверяет.

Макрону пришлось повысить голос, чтобы перекрыть людской гомон и смех.

— Не могу винить его за это, — отозвался Катон. — Он стар, многое повидал и, думаю, хочет спокойно умереть в своей постели.

Макрон его уже не слушал, вертя во все стороны головой.

— Вот дерьмо!

— Что такое?

— Опять у них ничего нет, кроме дрянного пива. Хреновы обормоты!

Катон вдруг почувствовал, что кто-то стоит за ним сзади, и быстро обернулся. Огромный воин со струящимися по плечам волосами и широким лицом с любопытством рассматривал римских центурионов. В его прищуренных глазах отражались пляшущие огни.

— Чего тебе, парень?

— Вы римляне? — прогудел гигант по-латыни, с сильным акцентом, но вполне внятно. — Римляне, которые вели войско царя?

— Это мы, — просиял Макрон. — Центурионы Люций Корнелий Макрон и Квинт Лициний Катон к твоим услугам.

Бритт нахмурился:

— Люцелий…

— Брось это, приятель. Давай по-простому. Я Макрон, он Катон.

Ca!Это правильные имена. Идемте.

Не дожидаясь ответа на свое краткое приглашение, бритт повернулся и размашистым шагом направился к трону, где с кубком в одной руке и жареной ногой ягненка в другой посиживал, обозревая собравшихся, царь. Завидев центурионов, он с улыбкой выпрямился, а недоеденную баранину швырнул прямо на пол, и на нее тут же накинулись дерущиеся собаки.

— Вот и вы! — громко возгласил Верика. — Мои самые долгожданные и почетные гости!

— Царь, ты оказываешь нам слишком высокую честь, — произнес, склонив голову, Катон.

— Чепуха. Я боялся, что вы, отдохнув, погрузитесь в свою писанину и не сможете прийти на праздник. По опыту знаю, что у вас, римлян, победа еще не одержана, пока она не описана в подробном докладе, — улыбнулся Верика. — Но Кадминий нашел вас. Вы здесь. Вот два места для вас, за ближайшим столом, куда сейчас ставят еду. Если ее вообще кто-нибудь готовит.

Он повернулся к Кадминию и сказал ему что-то резкое. Отповедь явно задела начальника стражи, он резво, едва не вприпрыжку, поспешил к маленькому дверному проему в дальней стене помещения, сквозь который Макрон углядел полуобнаженные, поблескивающие от пота фигуры, медленно вращавшие над огнем вертела с насаженными на них молочными поросятами. После скудного походного рациона от одной мысли о жареной сочной свинине у него потекли слюнки.

— Скажи мне, центурион Макрон, какие у тебя теперь планы в отношении моих когорт? — спросил Верика.

— Планы? — призадумался Макрон. — Наверное, продолжать обучение. Они… э-э… еще малость сыроваты, их не мешает пообтесать.

— Сыроваты? — Верика выглядел огорченным.

— Только малость, и хорошая муштра это быстро исправит, — поспешно добавил Макрон. — Верно, Катон?

— Так точно, командир. Хорошей муштры много не бывает.

Макрон бросил на юнца предостерегающий взгляд. Нашел, дурак, время вставлять подковырки.

— Мой товарищ прав, муштра никогда не бывает лишней, ибо держит солдат в постоянной готовности к бою. Очень скоро ты, царь, сам увидишь, какими бравыми вояками они станут.

— Центурион, солдаты мне нужны позарез, но не для того, чтобы на них любоваться. Перед ними стоит одна лишь задача — убивать моих врагов. Везде, где бы те вдруг ни объявились.

Тонкая старческая рука дрогнула, словно бы указав на заполняющую зал толпу, и Катон почувствовал, как по спине его пробежал холодок. Он быстрым взглядом обвел лица ближайших гостей, гадая, многие ли из них умышляют недоброе против своего государя. Верика, видя, как помрачнел молодой командир, негромко хмыкнул:

— Успокойся, центурион! Навряд ли мне сейчас что-нибудь угрожает, во всяком случае сегодня, когда мы празднуем нашу победу над нашим заклятым врагом. Надо радоваться передышке, пока есть возможность. Я просто хотел узнать, нет ли у вас каких мыслей насчет того, чтобы выступить в более дальний поход и как следует проучить дуротригов.

— В поход? — удивился Макрон. — Но, царь, о походах пока нет и речи. На сей раз нам повезло: мы захватили дуротригов врасплох и сумели использовать это. Однако две когорты — еще не армия. Они сформированы для того, чтобы защищать Каллеву и обеспечивать безопасную подвозку припасов. А все прочее не про них.

— И тем не менее они уже доказали свою способность громить неприятеля. Почему бы не извлечь из этого наибольшую пользу? Почему бы не закрепить наш успех? Почему?

— Не все так просто, царь.

— Не все?

Лицо Верики вмиг омрачилось. Катон нервно сглотнул и вмешался, чтобы его прямодушный товарищ окончательно все не запутал.

— Центурион Макрон хочет сказать, что обучение когорт — весьма сложное дело. Их надо готовить, ставя перед ними все более сложные задачи. Одержанная победа всего лишь первая на счету твоих воинов, но всякий раз, когда Волки и Вепри будут вступать в бой, это, несомненно, повлечет за собой гибель твоих недругов и упрочение твоей славы.

Макрон смотрел на друга разинув рот, но Верика улыбнулся: видимо, обрисованная молодым центурионом перспектива пришлась ему по душе.

— Ну хорошо, дорогие гости! Несколько позже я обязательно провозглашу здравицу за дальнейшее укрепление дружбы между моим народом и Римом. Но вот показался Кадминий. Еда, должно быть, готова… лучше бы так. Не соблаговолите ли сесть за стол? Я сейчас присоединюсь к вам.

Центурионы поклонились и направились к своим местам.

— Что тут за околесицу нес старый хрыч? — шипел Макрон в ухо другу. — И что ты намолол ему, парень? Эти две когорты предназначены только для несения гарнизонной службы и обороны обозов. Справятся с этим — и то уже счастье! Они не способны завоевать ничего, да и победить в настоящем сражении тоже.

— Конечно нет, — ответил Катон. — Ты что, меня держишь за дурня?

— Но ты же сказал…

— Я сказал то, что царь желал слышать. Достаточно скоро, как только атребаты снова за что-нибудь на него обозлятся, ему станет не до походов. Тогда он захочет, чтобы когорты не удалялись от него ни на шаг.

Макрон пригляделся к приятелю.

— Очень надеюсь, что ты прав! Лишь бы только твои уверения не втемяшились ему в голову, забивая ее пустыми мечтаниями.

— Ну кто же, будучи в здравом уме, станет всерьез прислушиваться к словам зеленого юнца, чуть ли не мальчишки? — улыбнулся Катон.

— И то правда, — буркнул Макрон.

ГЛАВА 15

Наконец рабы, сгибаясь под тяжестью ноши, вынесли в зал зажаренных на вертелах свиней. Их тут же принялись разрезать на куски, и Кадминий облегченно расслабился, когда его господин перестал наконец раздраженно постукивать ногой по полу, с одобрением глядя на горячее, дымящееся мясо. Верика сошел с трона и устроился за столом для почетных гостей, причем не сел, как все, на скамью, а в римской манере возлег на кушетку. Прочие столы тянулись вдоль трех стен просторного зала, но царский стоял на помосте, чтобы и Верике, и его ближнему окружению было хорошо видно все, что творится внизу. Макрону и Катону отвели почетные места справа от государя, а слева расположились знатные атребаты, среди которых затесался и сильно надушенный купец-грек с обильно напомаженной шевелюрой. Возле Катона на небольшом отдалении от него сидели Артакс и Кадминий. Взгляды юноши и племянника Верики на миг столкнулись, и в глазах атребатского принца блеснуло все то же угрюмое высокомерие, с каким он взирал на римлянина при их первой встрече. Неизвестно, чем кончилась бы молчаливая борьба взглядов, но ей положил конец освободившийся от дежурства и усевшийся рядом с Катоном Тинкоммий.

Пока все ждали, когда царь даст знак начать пиршество, Катон мягко толкнул Тинкоммия локтем и тихо спросил:

— Ты не знаешь, какие сегодня ожидаются развлечения?

— Понятия не имею. Старик все держит в секрете. Полагаю, если кто что и знает, так только Кадминий. Вот почему он так нервничает — хочет всех поразить и опасается, как бы до времени царские замыслы не раскрылись.

— Если еще хотя бы с минуту мне не удастся чего-нибудь проглотить, то сомневаюсь, что дотяну до каких-либо забав…

Ожидание зала уже делалось напряженным, ибо повсюду витали дразнящие запахи, но никто не мог позволить себе прикоснуться к еде ранее государя. Наконец престарелый правитель театральным жестом поднес к губам кусок мяса, и в тот же миг стоявший позади него страж поднял царский штандарт, выдержал паузу и стукнул древком по полу. Тишину словно прорвало: гости разом загомонили, набросившись на угощение и на пиво. Катон тоже поднял свой рог, но для начала присмотрелся к пенящемуся напитку. Жидкость цвета темного меда резко и приторно пахла солодом, вызывая легкую тошноту. Брр! Как они это пьют?

— Что бы ты ни попробовал, — шепнул Макрон ему на ухо, — не морщи нос. Веди себя как мужчина.

Катон кивнул, собрался с духом и, сделав первый глоток, ощутил на языке горечь, неожиданно показавшуюся ему даже приятной. Решив, что у британского пива все же есть будущее, он осушил рог и впился зубами в грубо откромсанный кусок горячей свинины.

— Хорошо! — кивнул он Макрону.

— Хорошо? Да просто, на хрен, чудесно!

Некоторое время за царским столом все молчали. Гости рьяно поглощали жаркое, компенсируя долгое ожидание. Верика, человек пожилой и, в отличие от своих соплеменников, побывавший на римских приемах, ел не столь жадно, тем паче что алчно рвать и торопливо прожевывать мясо уже ему было не больно-то по зубам. Да и насытился он очень быстро, после чего, вытерев засаленные пальцы о мохнатую шкуру одной из собак, поднял рог для питья и воззрился на центурионов:

— Предлагаю всем собравшимся выпить за наших друзей римлян, за их великого императора Клавдия и за скорую окончательную победу над теми, у кого не хватило ума встать на сторону Рима.

Верика повторил свой тост на родном языке, и его слова подхватили все сидевшие за столом гости. Правда, не с равным энтузиазмом, решил Катон, украдкой поглядев на Артакса. Сам он, выслушав царскую здравицу, поднес рог к губам.

— Ты должен осушить его весь, — шепнул Тинкоммий.

Катон кивнул и, посматривая на остальных, заставил себя опустошить свой сосуд до осевшей на дне его жижи, хотя чуть было ею не поперхнулся. Затем, вытерев губы тыльной стороной ладони, он поставил объемистый рог на стол и поклонился царю.

Верика одобрительно кивнул, дал знак одному из слуг снова наполнить рога и многозначительно посмотрел на Макрона, который деловито разделывался с поджаристой свиной шкуркой.

— Командир, — тихонько сказал Тинкоммий.

— Что? В чем дело?

— От тебя ожидают ответного жеста.

— Жеста?

— Произнеси здравицу.

— А!

Макрон выплюнул шкурку и поднял свой рог. Все взоры обратились к нему, и тут неожиданно бравый центурион осознал, что ничего не может придумать. Он умоляюще посмотрел на Катона, но тот вел тайное наблюдение за Артаксом, а прочего просто, казалось, не замечал. Макрон быстро облизал пересохшие губы, откашлялся и, заикаясь, промямлил:

— Что ж, значит, стало быть, выпьем… за царя Верику… за его прославленные когорты и… за его… гм… своеобразный народ.

Тинкоммий перевел сказанное, туземцы нахмурились, постигая смысл этого, мягко говоря, не слишком красноречивого тоста. Макрон, не очень привычный разводить церемонии, побагровел и попытался изречь что-нибудь потолковей.

— Да останутся атребаты верными союзниками Рима, и да извлекут они много пользы из скорого поражения остальных здешних племен.

Макрон поднес рог к губам и с лучистой улыбкой обвел взглядом своих сотрапезников. Все они, кроме Верики, выглядели не очень довольными его здравицей. Артакс демонстративно отпил лишь маленький глоток, поставил сосуд на стол и угрюмо уставился на стоявшую перед ним горку мяса, изучая высовывавшийся из-под нее ободок самнийского блюда.

Когда неловкость сковала весь стол, Катон шепнул:

— Мог бы сформулировать и получше.

— Что ж, в другой раз сам и формулируй.

Греческий купец деликатно отставил в сторону питьевой рог и завел тихий разговор с соседом, аккуратно пытаясь развеять воцарившуюся за главным столом напряженную тишину. Верика, как ни в чем не бывало лакомившийся сладким хлебцем, снисходительно погрозил пальцем Макрону:

— Своеобразная здравица, центурион.

— Государь, я не хотел никого тут обидеть. Честно сказать, мне никогда не случалось говорить что-то такое… по крайней мере, в присутствии столь высоких персон. Я лишь попробовал подчеркнуть, что у нашей дружбы хорошие перспективы… вот и все, государь.

— Конечно, — вежливо отозвался Верика. — На что же тут обижаться? Я, во всяком случае, ничуть не обижен. Хотя за некоторые горячие головы в моем семействе не поручусь. — Он со смешком кивнул в сторону Артакса: — За него, например. Да и за молодого Тинкоммия тоже. Когда я находился в изгнании, его отец недолюбливал Рим. Тинкоммию потребовалось какое-то время, чтобы понять, что отец ошибался. А сейчас погляди на него.

Катон увидел румянец смущения на лице молодого племянника Верики и подумал, что он проглотит упрек, но принц не смолчал:

— Государь, я тогда был моложе и легче поддавался влиянию, однако с тех пор мне довелось узнать римлян лучше, познакомиться с их образом жизни, с обычаями и даже сражаться с ними бок о бок. Я научился уважать их и ценить то, что они нам несут.

— А что же такого они вам несут? — вступил в разговор напомаженный грек. — Мне было бы интересно узнать твое мнение. Выслушать его из первых уст, так сказать.

— Я полагал, что уж грекам-то это должно быть известно.

— Прости, — улыбнулся купец, — но мы живем под римской рукой слишком долго, чтобы помнить о былых временах. И поскольку я вложил изрядное состояние в развитие торговых связей с новой провинцией, мне бы хотелось понять, как относятся ее жители к складывающейся сейчас ситуации. Если ты, конечно, не против, молодой принц?

Тинкоммий в задумчивости поскреб подбородок, мимолетно поймав любопытствующий взгляд Макрона.

— Тинкоммий, поделись с нами своими мыслями, — мягко попросил Верика.

— Государь, как и ты, я какое-то время жил в Галлии и видел там то же, что видел и ты: огромные города со всеми их диковинами. Слышал я и рассказы о великих дорогах, которые связывают всю империю, о богатстве, которое протекает по ним до самых дальних ее уголков. А самое главное, о чем ты и сам не раз говорил, там есть порядок. Порядок, который не допускает никаких столкновений, который заставляет все население этой державы жить в мире друг с другом, чтобы на нее не обрушились ужасы внутренних войн. Именно это определяет первенство Рима.

Макрон внимательно наблюдал за Тинкоммием, и ему показалось, что молодой атребат говорит вполне искренне. «Правда, кто его знает, что на уме у этих бриттов», — подумал центурион, опрокидывая очередной рог с элем.

— Насколько я помню, атребаты всегда сражались с соседями, — продолжил Тинкоммий. — Из века в век с дуротригами, а с недавней поры и с катувеллаунами, которые дошли в своей дерзости до того, что изгнали тебя, государь.

Верика нахмурился, раздраженный бестактным, несвоевременным упоминанием о том, как обошелся с ним Каратак.

— Я никогда не знал ничего другого. Междоусобные войны, раздоры — это наше привычное состояние, ставшее образом жизни всех наших населяющих остров кельтских племен. Вот почему мы живем в таких бедных хижинах, вот почему мы не создали и не можем создать собственную державу. У нас нет общей цели, поэтому мы вынуждены связать себя с теми, у кого она есть… и есть император, способный вести к этой цели.

— Хотя Каратак, проклятый выродок… преуспел в объединении кельтов, — встрял Макрон.

Язык у него слегка заплетался, и Катон, произведя быстрый подсчет, с беспокойством понял, что его друг уже принялся за четвертый рог пива — в добавление к тому вину, что он влил в себя еще до пира.

Макрон по-приятельски кивнул Тинкоммию.

— Я говорю, ты только глянь, сколько племен этот тип взбунтовал против нас. Если мы быстренько с ним не покончим, кто знает, какие еще неприятности нас могут ждать.

— Именно! — Лицо купца расплылось в масляной улыбке. — Но это, конечно, не означает, что у этого разбойника есть хоть малейший шанс разгромить вас. Он ведь может лишь досаждать вам, а, центурион? А что, интересно, думает другой римский командир?

Катон, который, слушая разглагольствования Макрона, смущенно смотрел себе под ноги, поднял голову и увидел, что все смотрят на него. Он нервно сглотнул и заставил себя выдержать паузу, чтобы в спешке чего-нибудь не сморозить.

— Вряд ли мое суждение по столь важному вопросу имеет какое-либо значение, ведь я пока что не прослужил и двух лет.

— И уже центурион? — удивился купец.

— Причем лучший из лучших! — кивнул Макрон.

Возможно, он собирался еще что-то добавить, но Катон ему этого не позволил. Он уже понял, что хочет сказать.

— Тем не менее, несмотря на свою молодость, я сражался и с германцами, и с катувеллаунами, и с триновантами, и с дуротригами. Они все прекрасные воины, так же как и атребаты. Но ни одному из этих народов не дано победить легионы. Когда кто-то ополчается против Рима, итог этой борьбы предрешен. Конец может быть отсрочен в силу каких-либо обстоятельств, например если наши враги, как это делает Каратак, избегают прямых столкновений, используя тактику быстрых наскоков и отступлений, но это ничего не меняет. Легионы в любом случае будут продвигаться вперед, перемалывая все попадающиеся на пути неприятельские укрепления, так что в конечном счете даже такой славный воин, как Каратак, лишится последней опоры. Не останется никого, кто осмелился бы примкнуть к нему, поставлять ему подкрепление, снаряжение и провизию, а также прятать его в трудный час.

Катон умолк, давая Тинкоммию возможность перевести его слова для тех, кто плохо понимает латынь. Артакс презрительно фыркнул и покачал головой.

— Я это говорю отнюдь не из неуважения к обитающим на вашем острове племенам, — сказал Катон, покосившись на старшего принца. — Этого у меня и в мыслях нет. Напротив, во многих отношениях я ими восхищаюсь. — Правда, при этих словах перед его мысленным взором промелькнула череда пьяных вояк, размахивающих отрубленными человеческими головами, но он отогнал неуместное видение и продолжил: — Среди них немало великих воинов, но, как ни странно, именно в этом их слабость. Армия — это не просто какое-то количество сильных и смелых мужчин, виртуозно владеющих копьями и мечами, она становится подлинной армией только после того, как общая цель, готовность к неукоснительному подчинению, железная дисциплина и отменная выучка сплачивают ее бойцов в единое целое, и никак не иначе. Вот почему легионы неизбежно разобьют Каратака. Вот почему все, кто его поддерживает, будут уничтожены. Ему уже сейчас следовало бы понять, что победить он просто не в состоянии. Следовало бы своевременно дать себе отчет, что он способен лишь продлить агонию продолжающих сопротивляться племен, что весьма меня печалит.

— Печалит? — прервал его Верика. — Тебя печалят невзгоды врагов?

— Да, государь, — кивнул Катон. — Более всего я жажду мира. Мира, от которого выгадают обе стороны: и Рим, и кельты. И этот мир, так или иначе, наступит, причем диктовать его условия будет один только Рим. Чем дольше некоторые здешние племена будут противиться тому, что ты и атребаты согласились принять добровольно, тем больше бедствий, страданий и горя выпадет на их долю. Сопротивление бессмысленно. Хуже того, оно бесчеловечно, ибо разве можно осознанно длить людские мучения, зная, что победа недостижима?

После того как слова Катона были переведены, тихо заговорил Артакс:

— Мне интересно знать, не бесчеловечно ли в первую очередь то, что загнало нас в эту ловушку? Откуда вообще вы взялись? Зачем высадились на нашем туманном неприветливом побережье? Какая нужда возникла в наших жалких хижинах у великого Рима, с его огромными городами и неизмеримыми богатствами? Почему Рим хочет завладеть и тем немногим, что у нас есть? — Он вызывающе воззрился на Катона.

— Это сейчас вы обладаете малым, а, присоединившись к империи, в будущем получите куда больше, — ответил центурион.

— Мне что-то не верится, что римляне явились сюда ради нашего блага, — рассмеялся Артакс.

— Ты прав… — улыбнулся Катон, — на настоящий момент. Однако по прошествии времени ваш край станет куда лучшим местом для жизни, чем ныне, и только благодаря Риму.

— Но мне по-прежнему непонятно, зачем Рим явился сюда, если ему от этого нет никакой выгоды? — нахмурился Тинкоммий.

— Политика! — заявил Макрон. — Все это долбаная политика. Возможность для больших людей урвать себе некую толику славы. Они попадут в историю, а мы, солдаты, будем класть ради этого свои головы. Вот как это делается! Уяснил?

— Иными словами, все это затеяно лишь для того, чтобы придать больше блеска образу императора Клавдия?

— Ну разумеется! — воскликнул Макрон, словно бы пораженный наивностью бритта. — Кроме того, — продолжил он, назидательно вскинув палец, — с чего ты взял, что у вас обстоит все иначе? Можно подумать, будто здесь войны затеваются не для того, чтобы тот или иной хренов вождь мог почваниться и покрасоваться… Э, да у меня пиво кончилось! Где этот долбаный раб?

Пока Макрону наполняли рог, Катон поспешил сменить тему беседы и обратился к Верике:

— Государь, а когда же мы сможем насладиться обещанными развлечениями?

— Терпение, центурион. Сначала надо как следует закусить, — ответил Верика, кивая в сторону оживленно щебечущих за одним из столов жен знатных атребатов. — А то ведь забавы у меня заготовлены такие, что могут нехорошо повлиять на иные особо чувствительные желудки.

Когда опустели последние блюда, Кадминий попросил ублаготворенную публику встать, и рабы потащили столы, освобождая пространство для долгожданных забав. Верика вернулся на свой резной трон, откуда, как с командного пункта, мог обозревать все помещение, остальные сидели или толпились возле сдвинутых к стенам столов. Из кухни принесли еще пива, им щедро потчевали и без того основательно подгулявших гостей, и к задымленным потолочным балкам теперь то и дело взлетали пьяные возгласы, сливаясь в рокочущий гул. Кельты предпочитали общаться друг с другом, и приглашенные на торжество иноземцы поневоле сбились близ трона в отдельную группу, что бросалось в глаза. Только Тинкоммий остался с центурионами, Артакс и прочие царские приближенные присоединились к приятелям и затеяли состязание: кто одним духом вольет в себя больше пива. Некоторые самые слабые участники этого веселого конкурса уже упились до бесчувствия, других выворачивало на каменные плиты пола.

— Да уж, ваш царь знает толк в празднествах, — промолвил Макрон, с одобрительной улыбкой озирая толпу. — Жду не дождусь главного зрелища.

— Долго ждать не придется, — хмыкнул Тинкоммий. — Смотри!

Главные двери чертога Верики распахнулись, и телохранители вкатили в зал повозку с двумя большими, накрытыми покрывалами ящиками. Толпа возбужденно загомонила, люди вставали на цыпочки и вытягивали шеи, стараясь рассмотреть, что находится в них. Даже поднявшийся шум не помешал Катону расслышать доносившиеся из-под покровов низкие хрюкающие звуки. Стражи остановили повозку в небольшом отдалении от центра зала, сорвали завесы, и гости охнули от удивления и холодящего восторга, ибо увиденное превосходило их самые смелые предвкушения. Вместо ящиков на телеге стояли две крепкие клетки. В одной помещался огромный и разъяренный лесной кабан, в другой, поменьше, три длинноногих широкогрудых охотничьих пса. Жесткая серая шерсть на загривках у них встала дыбом, едва они увидели вепря.

— О, это обещает быть интересным, — обрадовался Макрон. — Я не видел звериных боев с тех пор, как мы покинули Камулодунум.

Катон кивнул.

В то время как одни стражи остались при клетках, другие побежали к дальним жаровням зажигать факелы. Затем они выстроились неправильным кругом, взяв в свою цепь повозку и образовав хорошо освещенную импровизированную арену. Когда все было готово, Кадминий дал знак открыть клетки. Сначала выпустили кабана: специально выделенные люди согнали его с повозки тычками копий. Зверь рванулся вперед — к разрыву в цепи факельщиков. Те торопливо сомкнулись и замахали рассыпающими искры факелами у него перед рылом, оттесняя издававшее низкие горловые звуки, злобно сверкавшее глазами страшилище к центру зала. Псов свели вниз на поводках: они рвались к вепрю, и псарям требовалась вся сила, чтобы их удержать. Кабан нервно таращился на собак, покачиваясь и словно бы пританцовывая под какую-то медленную мелодию. Псари дернули поводки и, поймав слабину, отстегнули их, предварительно ухватив псов за ошейники. Внимательно наблюдавший за всем этим Верика стукнул кубком о подлокотник своего трона, и этот стук мигом унял смех и гомон гостей, заключавших пари. Тишину теперь нарушали лишь скулеж собак да потрескивание огня. Царь поднялся, и его голос разнесся по всему залу. Катон торопливо переводил слова старца Макрону:

— Верика извиняется за то, что против кабана выпускают собак, но раздобыть в такой спешке волков не было ни малейшей возможности. Зрелище как бы символизирует состязание между когортами Волков и Вепрей. Победившая сторона получит право на еще одно деяние, дабы достойно завершить сегодняшний праздник.

— Еще одно деяние? — спросил Макрон, повернувшись к Тинкоммию. — Что это значит?

— Понятия не имею, поверь, — пожал плечами Тинкоммий.

— Так или иначе, старина развлекается, — усмехнулся центурион.

Верика поднял руку, выждал пару мгновений и резко опустил ее вниз. Псари отпустили собак и торопливо отступили за кольцо факелов. Толпа взревела, когда псы бросились к секачу, еще покачивавшемуся на месте, но уже грозно опустившему рыло, готовясь принять нападающих на свои страшные клыки. Первый пес метнулся к кабаньему горлу, норовя вцепиться в него зубами, но дикий зверь оказался проворней, отбросив его мордой с такой легкостью, словно он весил не больше подушки. Отлетев, пес с силой шлепнулся на каменный пол и взвизгнул от боли. Толпа разразилась криками разочарования и восторга. Первые исходили от гостей, ставивших на собак, вторые — от тех, кому вепрь показался мощнее.

Остальные собаки, оправдывая мнение о присущей их роду сообразительности, разделились и стали дразнить кабана с разных сторон, совершая обманные прыжки и щелкая мощными челюстями. Вепрь медленно вращался на месте, выставив перед собой два острых клыка, явно намереваясь полоснуть ими любого врага, едва тот окажется в пределах их досягаемости.

— Этим двум псинам нечего и пытаться его прикончить, — перекрывая царивший в помещении гам, громогласно заявил Макрон.

Катон кивнул в знак согласия: первая собака все еще не поднялась, хотя и пыталась.

— Не будь так уверен, командир, — крикнул в ответ Тинкоммий. — Ты когда-нибудь раньше видел эту породу?

Макрон покачал головой.

— Псов привезли из-за моря.

— Из Галлии?

— Нет. Из другого места. Кажется, вы, латиняне, зовете тот край Иберией.

— Как же, слыхал, — соврал Макрон.

— Мне говорили, это суровый и столь неприветливый край, что даже римляне остерегаются туда соваться. Но вот охотничьих псов там разводят отменных. Этому кабану сегодня не поздоровится.

— Хочешь пари?

— А на что спорим?

— На вино, разумеется. Надо же мне чем-то отбить привкус местного пойла.

— Что-то я не заметил, чтобы ты так уж воротил от него нос.

Макрон дружелюбно похлопал молодого кельта по плечу и прихватил со стола кувшин с элем.

— Солдат пьет все, что бьет по мозгам. Все подряд, сынок, даже такую бурду. Будь здоров!

— Ставлю амфору вина на собак, командир, — объявил, отстранившись, Тинкоммий.

— Принято!

Макрон поднес кувшин к губам и припал к нему с такой жадностью, что из уголков его рта побежали вниз темные струйки.

Наконец первой собаке удалось встать и занять позицию между двумя другими, выжидая момент прыгнуть вперед и вонзить зубы в зверя. Кабан в свой черед старался не упускать из виду всех трех псов, и его огромная темная голова постоянно двигалась из стороны в сторону.

Катон испытывал странное смешение чувств. В Риме ему случалось бывать на играх и видеть кровавые схватки животных. Он всегда находил это зрелище отталкивающим, но в то же время не мог не признать, что оно захватывает и возбуждает, хотя по окончании его всякий раз ощущал себя словно бы виноватым и как бы облитым грязью. Ту же двойственность он ощущал и сейчас: травля кабана псами вызывала в нем отвращение, но и притягивала к себе так, что он не мог от нее оторваться.

Раздался истошный вой: раненая собака метнулась, чтобы схватить кабана за ногу, но не успела отскочить достаточно быстро и увернуться от грозных клыков. Она лежала теперь где упала со вспоротым брюхом. Вывалившиеся внутренности поблескивали в луже крови, а животное все еще корчилось, упорно пытаясь подняться.

— Кажется, я уже чувствую вкус винца! — почмокал губами Макрон.

Как только собака забилась в агонии, кабан тут же устремился к ней и еще раз полоснул ее клыками, но в порыве ярости позабыл о защите. Другой пес серой молнией вспрыгнул секачу на спину и принялся рвать жесткий щетинистый загривок. Третий пес напал сбоку и впился зубами в ничем не защищенное горло страшилища. Кабан отчаянно затряс головой, пытаясь стряхнуть врага, но мощные челюсти сжимались все крепче, подбираясь к гортани. Зверь не сдавался, но слабел на глазах и наконец, зашатавшись, рухнул на пол, увлекая за собой так и не разжавшего смертельной хватки пса. Разочарованные стоны тех, кто ставил на кабана, потонули в восторженном реве зрителей.

— Ох, ни хрена себе! — возмутился Макрон. — Где они только взяли столь слабосильного вепря? Это жульничество!

— Ну что, центурион, получу я завтра свое вино? — рассмеялся Тинкоммий.

— Чтоб тебе им поперхнуться!

Катон не прислушивался к их перепалке, ибо с болезненным восхищением следил, как прекрасно натасканные охотничьи собаки рвут свою жертву.

Когда стало ясно, что кабан мертв, псари приблизились и снова взяли питомцев на поводки. Мертвого пса швырнули в повозку, после чего около полудюжины стражей с натугой затащили туда же истерзанную тушу матерого секача. Затем телегу снова выкатили из чертога, и толпа оживленно загудела, с воодушевлением ожидая последнего вечернего увеселения.

После недолгого отсутствия царские стражи вернулись, но не одни: каждая пара охранников вела скованного по рукам и ногам человека. Этих людей — всего их было восемь — оттеснили поближе к сидевшим за столами гостям и поставили как раз напротив охотничьих псов, еще не отдышавшихся после травли и свирепо скаливших окровавленные пасти.

— Что за представление? — ворчливо осведомился Макрон у Катона. — Между прочим, это не наши ли пленники?

Катон взглянул на узников.

— Да, ты прав. Это сдавшиеся нам в бою атребаты, сторонники Каратака. Но неужели же царь решится… О нет! — Лицо юноши побелело.

— Что такое? — не отступался Макрон. — Что тут затевается? О чем говорит старый хрыч?

Верика снова стоял на ногах, однако на сей раз ему не пришлось призывать зал к молчанию: онемевшие гости таращились то на царя, то на скованных соплеменников, а те с испугом поглядывали на собак. Верика заговорил, но теперь в его голосе не было ни тепла, ни даже намека на недавнее добродушие.

— Это предатели. Они должны умереть. Пленные дуротриги еще могут рассчитывать не на столь ужасный конец, но нет и не может быть пощады и легкой смерти тем, кто обратил мечи свои против собственного народа, давшего этим преступникам жизнь и имеющего полное право забрать ее у них за измену. Поэтому они умрут, а их тела будут брошены в яму с отбросами на потребу воронам и крысам.

— Нет, я не верю! — шепнул Катон Тинкоммию. — Неужели же он всерьез собирается все это сотворить?

— Да еще, на хрен, с нашими пленными! — возмущенно подхватил Макрон.

Но их тихим ропотом дело не ограничилось. Неожиданно из толпы выдвинулся Артакс: он встал между скованными соплеменниками и псами, после чего, то и дело указывая на узников, громким негодующим голосом обратился к царю.

— Что он говорит? — спросил Макрон.

Катон разбирал некоторые слова, но в запале Артакс говорил слишком быстро, да и избыток поглощенного эля не способствовал четкости его речи. Молодой центурион тронул Тинкоммия за руку и указал на Артакса.

— Он знает этих людей, — пояснил Тинкоммий. — Один из них его сводный брат, другой — родственник его жены. Он хочет, чтобы их пощадили. И говорит, что такой смертью не должен умирать ни один атребат.

Многие поддержали Артакса согласным гомоном, но Верика ткнул в сторону пленников трясущимся пальцем и разразился гневной тирадой:

— Они все умрут. И пусть их смерть послужит уроком каждому, кто помышляет о сговоре с врагами атребатов и Рима. А суть урока в одном: любой, кто хотя бы подумает об измене, понесет страшную кару.

Громкий хор одобрительных голосов поддержал царя: пустой рог, с силой брошенный откуда-то из глубины зала, рассек одному из пленников лоб. Артакс, угрюмо качавший головой, пока царь говорил, снова возвысил протестующий голос. Тинкоммий, не успевавший переводить его слова римлянам, махнул рукой.

— Он умоляет царя отказаться от замысла, ибо такая жестокость настроит против него очень многих.

Верика гневно велел Артаксу замолчать и приказал Кадминию вывести его прочь. Артакс продолжал громко протестовать, но царские телохранители заломили ему за спину руки, оттащили к выходу и вытолкнули из чертога. Кадминий без малейшего промедления направился к узникам, ухватил первого попавшегося из них за цепь и поволок в центр зала. Пленник отчаянно сопротивлялся, взывая о помощи. Псари спустили собак с поводков и защелкали пальцами, науськивая их на жертву.

После того как псы поняли, что от них требуется, на миг воцарилась жуткая тишина: молчал даже приговоренный, остолбенело уставившись на собак. Затем прозвучала команда, и хорошо вышколенные породистые животные бросились на беспомощного человека. Он кричал, вопил, выл, в то время как собаки рвали его плоть, пытаясь добраться до горла. Затем вопли стихли, перейдя в какое-то бульканье, но и оно скоро сошло на нет. Человек обмяк. Собаки трепали недвижное тело, как тренировочное чучело из соломы.

В толпе послышались крики восторга, но, оглядевшись, Катон понял, что очень многие устрашены увиденным и хранят гробовое молчание.

— Дерьмо, — бормотал Макрон. — Вот дерьмо. Люди так умирать не должны.

— Даже предатели, — угрюмо буркнул Тинкоммий.

Псари оттащили собак от тела, что было весьма нелегко после того, как в них пробудился инстинкт человекоубийц. Труп уволокли, и Кадминий указал на следующего обреченного, которого тут же вытолкали из группы пленных и бросили на окровавленные каменные плиты. Катон обернулся к Верике, надеясь, что после одной смерти царь смилостивится, но на лице старика явно читалась жажда продолжения действа.

Катон встал и слегка подтолкнул Макрона:

— Я ухожу. Не могу больше этого видеть.

Макрон хмуро поднял глаза, и Катон с удивлением понял, что и закаленного ветерана тоже мутит от происходящего.

— Подожди меня, паренек. — Макрон тяжело поднялся из-за стола и пошатнулся: сказывалось количество выпитого в этот вечер хмельного. — Дай руку, что ли… Тинкоммий, увидимся завтра на базе.

Не вытирая текущих слез, вызванных участью второго несчастного, Тинкоммий слабо кивнул.

Катон закинул руку Макрона себе на плечо и побрел к выходу, далеко огибая рвавших очередную жертву собак. Покинув чертог, Макрон не выдержал: отстранил друга, отбежал на пяток шагов и сложился пополам, извергая съеденное и выпитое. Катон приостановился, ожидая товарища, а из высоких дверей темным потоком вытекали во двор атребаты. Гости шли с пира молча, всеми силами стараясь скрыть ужас и отвращение, в то время как за их спинами ночной воздух разрывали отчаянные вопли.

ГЛАВА 16

— Когда точно это доставили?

Командующий Плавт бросил депешу на стол главного писца. Тот развернул пергаментный свиток и принялся, щурясь от чада масляной лампы, водить пальцем по строкам, пока не нашел регистрационный номер.

— Один момент, командир, сейчас… — пробормотал он, поднимаясь со стула.

Командующий кивнул и отвернулся, глядя наружу, за поднятый полог шатра. Небо сплошь затягивали тучи, и, хотя солнце только что скрылось за горизонтом, было уже темно. Темно и душно. Тянуло морской влагой, что сулило неприятную перемену погоды. Бури и сами-то по себе угнетали, но генерала куда больше беспокоило то, как скажется очередное ненастье на мобильности его войск. Из всех мест, где ему довелось воевать, этот проклятый остров даже в климатическом отношении был едва ли не худшим. И хотя здесь не бывало ни таких долгих, студеных зим, как в Германии, ни такой изнурительной, палящей жары, как на сирийских равнинах, это ничего не меняло, ибо нимало не устраняло главную из британских проблем.

«Сырость — вот главная проблема Британии, — подумал военачальник. — Тут всегда сыро, тут нет понятия „сушь“». Час-другой дождя, и земля начисто раскисает, превращаясь в топь, в жижу, где вязнет даже пехота, не говоря уж о тяжелых телегах, так что любая переброска подразделений, пусть даже и небольших, требует исполинских усилий. Причем это относится к совершенно нормальной, можно сказать, твердой почве, а не к настоящим болотам, какими изобилует остров и какие практически непроходимы для римских солдат. А вот местные жители, те приспособлены к этим условиям, они знают местность и ухитряются находить среди бесконечных трясин сухие пригорки для своих лагерей. Особенно много таких прибежищ на возвышенностях, разбросанных по широким равнинам к западу от реки Тамесис. Оттуда Каратак высылает свои проворные и увертливые отряды, проникающие за тонкую цепь римских укреплений, нападающие на посылаемые с побережья обозы, разоряющие угодья и поселения союзных Риму племен, а когда безнаказанность притупляет рассудок и в голову этим разбойникам ударяет воинственная кельтская кровь, они атакуют римские патрули и даже пытаются штурмовать небольшие форты. В результате без каких-либо крупных сражений силы вторжения несут потери, тают, и Плавту приходится использовать все свое влияние при дворе Клавдия, чтобы хоть изредка получать необходимые подкрепления. Но отправка в Британию дополнительных войск всегда сопрягается с ехидным требованием Нарцисса поскорее «добить» Каратака. Последнее такое послание своей издевательской учтивостью ввергло командующего в ледяную ярость.

Мой дорогой Авл Плавт, если ты не сочтешь нужным как-либо использовать свою армию в течение нескольких ближайших месяцев, то, может, тогда будешь добр одолжить ее мне?

Генерал скрипнул зубами от злости на всякого рода стратегов, которые из своих беломраморных резиденций на Палатинском холме рассылают повсюду идиотские приказания, понятия не имея о реальных проблемах, с какими солдатам приходится сталкиваться в изматывающей повседневной борьбе за безопасность империи и расширение ее пределов. Мысль эта снова привела Плавта в бешенство. Он напрягся и хлестко хватил себя кулаком по ладони.

Писцы, работавшие за расставленными вдоль стенки шатра столами, невольно вскинули головы, удивленные странной выходкой обычно сдержанного полководца. Плавт воззрился на них с еще большим гневом:

— Куда же запропастился ваш хренов начальник? Эй, ты!

— Слушаю, командир.

— Оторви зад от стула и разыщи его!

— Есть, командир.

Писец бросился исполнять повеление, а Плавт досадливо потер плечо. Вдобавок ко всему проклятая сырая зима наградила его ломотой в суставах, и, хотя давно потеплело, докучливая боль в плечах и коленях то и дело давала о себе знать. Пожилой генерал тосковал по настоящему летнему теплу и по солнцу, такому, какое сияет над его виллой в Стабии, а также по недостижимой возможности проводить там хотя бы какое-то время с женой и с детьми. Этот ностальгический всплеск вызвал у него усмешку. Последний раз ему удалось насладиться летним семейным отдыхом без малого четыре года назад, да и то можно сказать, что он просто украл у армии несколько счастливых дней, когда его вызвали в Рим с докладом об обстановке в Данубе. Дети безостановочно ссорились, отбирая друг у друга игрушки и изводя как себя, так и взрослых оглушительным визгом и криками. Только сдавая их на попечение няньки, родители могли выкроить час или два покоя для совместной неторопливой прогулки по тихому берегу лазурного моря. Неминуемо скорое возвращение Плавта к войскам придало этой короткой встрече особую остроту, и он поклялся жене, что воспользуется первым же шансом вернуться домой навсегда.

Увы, этого шанса ему так и не представилось, а нынешняя кампания затянулась, и походило на то, что он умрет от старости раньше, чем бритты будут покорены. Судьба пока не сулила ему даже слабой надежды пожить для себя, то есть мирно седеть, наблюдать, как взрослеют детишки, и тихо стариться вместе с любимой супругой.

Воспоминания о семье наполнили его болезненной горечью. В начале года жена, дочь и сын попытались приехать к нему, но это обернулось столь ужасной бедой, что теперь об их пребывании здесь не могло быть и речи.

Плавт знал, что его силы — и физические и духовные — на исходе. Для осуществления грандиозного замысла нужен был другой человек, достаточно молодой и достаточно энергичный, чтобы довести задуманное до конца: до полной победы над Каратаком, сокрушительного разгрома объединенных сил бриттов и непреложного подчинения Риму всех населяющих остров племен. По мнению Плавта, из его легатов с этим мог справиться один лишь Веспасиан.

Хотя Веспасиан принял под руку легион несколькими годами позже большинства равных ему по рангу военачальников, он быстро наверстал нехватку командного опыта за счет напористости и прирожденной цельности своей натуры. Именно поэтому Плавт поручил ему проведение самостоятельной операции в южных районах Британии, и до сих пор легат оправдывал доверие генерала, круша укрепления неприятеля, однако это порождало другую проблему. Успех оказался слишком стремительным, победоносный марш уводил удачливого легата все дальше вперед, а линии снабжения его легиона, соответственно, растягивались, становясь все более уязвимыми для наскоков подвижных вражеских шаек. Плавту даже пришлось попридержать удальца, велев ему поначалу уничтожить опорные пункты противника на рубежах страны атребатов и лишь после этого повернуть к югу, захватывая все земли до самого побережья. Когда Веспасиан туда выступит, разрыв между ним и основной частью римской армии станет несоразмерно большим. Впрочем, Веспасиан сам сознавал существующую угрозу и сообщил о своих опасениях в недавно присланном Плавту письме. Получалось, что очень многое сейчас зависело от того, сохранят ли верность римлянам атребаты.

Над лагерем прокатился приглушенный раскат грома, и командующий устремил взгляд поверх волнистых палаточных крыш к горизонту, где вспышка молнии возвестила о надвигающемся ненастье. Неожиданно налетевший холодный ветер принялся трепать отвернутый полог шатра, и в этом Плавт тоже увидел знак приближения бури. Штаб римских сил размещался на небольшом естественном возвышении близ центра палаточного городка, но все же не строго на пересечении его двух главных улиц, как этого требовала традиция. Нарушение уставного порядка вызвало возражения блюстителей лагерных норм, но генерал настоял на своем, ибо хотел, раз уж представился такой случай, иметь возможность без помех глянуть за частокол в сторону западной цепи холмов. Туда, где сейчас на одном из лесистых склонов виднелась россыпь огней.

Там находился лагерь Каратака. Уже не один день враждующие войска разделяло всего несколько миль, и на этом пространстве происходили частые стычки между мелкими патрулями и верховыми разъездами. Дальше этого дело не шло, ибо Плавт знал, что, если он пойдет в наступление, хитрец-Каратак просто отступит, снова вынуждая римские легионы к безрезультатной погоне за ним, сопряженной лишь с еще большим удалением их от основной снабженческой базы. Понимая это, Плавт остановил продвижение армии и занялся обустройством цепочки фортов, предназначенных для защиты своего тыла и флангов. Лишь по завершении этой работы он поведет легионы вперед, вынуждая бриттов к отходу. Они все равно не смогут пятиться до бесконечности, рано или поздно им придется сразиться. И тогда римляне сокрушат их окончательно и бесповоротно.

«Таков, по крайней мере, план», — подумал Плавт с невеселой усмешкой. Беда только в том, что строить какие-то планы в затягивающейся на годы войне — дело крайне неблагодарное, ибо враг склонен вносить в них поправки. Вот и теперь Веспасиан прислал весьма тревожное донесение о появлении южнее Тамесис еще одной армии бриттов. Не исключено, что Каратак намеревается объединить эти два войска. Если так, то он может попытаться оторваться от Плавта, уйти на юг и всем скопом обрушиться на Второй легион. А может, напротив, решить, что бритты достаточно сильны, чтобы сразиться с основной римской армией. Такой вариант был бы для Плавта наиболее желателен, но ему теперь приходилось относиться к Каратаку с куда большим уважением, чем какое-то время назад, особенно в связи с тем документом, который он швырнул на стол писцу. Это было еще одно донесение, на сей раз от центуриона, которому Веспасиан поручил командовать маленьким гарнизоном Каллевы. Центурион Макрон отчитался о недавней стычке с вражеским отрядом, в которой он одержал победу. Что не могло, конечно, не радовать: эту часть отчета командующий прочитал с удовольствием, но вот когда дело дошло до описания ситуации в Каллеве, многоопытный Плавт, несмотря на стремление начальника гарнизона представить все в лучшем виде, ощутил беспокойство.

— Командир!

Генерал повернулся навстречу появившемуся у входа старшему писарю.

— Ну?

— Это донесение прибыло пять дней назад, командир.

— Пять дней, — тихо повторил Плавт.

Очередная вспышка молнии осветила опустошенную сельскую местность. Спустя миг громыхнул гром, и писец вздрогнул.

— Квинт, можешь ты объяснить, как получилось, что эта депеша попала ко мне только через пять дней после прибытия?

— Она не касалась вопросов первостепенной важности, командир.

— Ты ее читал?

— Так точно, командир.

— Полностью?

— Не могу припомнить, командир, — замялся писец.

— Понятно. Не слишком удовлетворительный ответ, а, Квинт?

— Так точно, командир.

Командующий смотрел на писца до тех пор, пока пристыженный канцелярист не потупился.

— Запомни, каждое донесение необходимо прочитывать полностью, с первой и до последней строки. Второй раз я подобного небрежения не прощу.

— Да, командир.

— А сейчас пришли ко мне трибуна Квинтилла!

— Трибуна Квинтилла, командир?

— Гай Квинтилл. Приписан к Девятому легиону несколько дней назад. Найдешь его в командирской столовой. Пусть явится прямо в мои покои, и чем скорее, тем лучше. Выполняй!

Писарь повернулся и покинул шатер. Плавт же, провожая его взглядом, дивился собственной снисходительности. Несколько лет назад за такую оплошность этот малый был бы разжалован в рядовые и отправился тянуть лямку в строю. Должно быть, с возрастом у него развивается мягкотелость. Верный признак того, что он, Плавт, как генерал, и впрямь староват для управления действующими войсками.

Пока Квинтилл читал донесение, гроза докатилась до лагеря и теперь бушевала над ним. Темная даль за поднятым пологом входа в личные покои командующего то и дело светлела от молний, и всякий раз крупные капли рассекавшего воздух дождя казались взвесью стеклянных осколков в мертвенно-бледном, призрачном мире. Спустя миг после каждой вспышки оглушительно гремел гром, дребезжали стоявшие на столе кубки, а потом все стихало: лишь подвывал ветер да ливень монотонно молотил по кожаной крыше шатра.

Генерал присматривался к трибуну, недвижно сидевшему напротив него и внимательно изучавшему свиток. Квинтилл происходил из старинной фамилии, до сих пор владевшей обширными имениями в окрестностях Рима, и был последним в длинной веренице аристократов, всегда занимавших в Сенате главенствующие места. Его назначение в Девятый легион являлось своего рода благодарностью за огромную сумму, беспроцентно ссуженную несколько лет назад Плавту отцом Квинтилла. Но дело было не только в покрытии застарелых должков. Молодой аристократ видел в военной службе неплохую ступень для карьерного роста, а Плавт, со своей стороны, зная о непомерном честолюбии этого близкого ко двору человека и справедливо полагая, что тот, кто настолько амбициозен, непременно безжалостен и беспринципен, намеревался использовать это в своих интересах.

— Да, весьма познавательно, — промолвил Квинтилл, откладывая свиток в сторону и тем же движением изящно прихватывая со стола кубок. — Но могу я спросить, командир, какое отношение это имеет ко мне?

— Разумеется. С рассветом ты отбудешь в Каллеву.

— В Каллеву?

Лишь на долю мгновения на породистом лице трибуна отразилось удивление, тут же исчезнувшее под маской невозмутимости.

— А почему бы и нет? Почему бы не ознакомиться с местными обычаями, пока наше влияние не свело их на нет?

— Да, конечно, — улыбнулся Плавт. — Но только постарайся не показать варварам, с какими тебе там придется встречаться, что понятия «союз с Римом» и «подчинение Риму» для тебя идентичны. Это может быть воспринято нежелательным образом.

— Я попытаюсь…

— Попытки порой бывают губительны.

Улыбка с лица Плавта исчезла, и трибун осознал, что с этого мига разговор делается серьезным. Трибун пригубил вино и поставил кубок, внимательно глядя на генерала.

— Квинтилл, ты слывешь обходительным и ловким малым, а это именно то, что в данном случае требуется. Надеюсь, твоя репутация соответствует истине.

Трибун скромно кивнул.

— Очень хорошо. Как я помню, ты к нам прибыл совсем недавно.

— Десять дней назад, командир.

— Десять дней. Недостаточно, чтобы обрасти здесь знакомствами и нужными связями.

— Так точно, командир, — признал Квинтилл.

— Но это не беда. Нарцисс о тебе самого высокого мнения.

— Это необычайно любезно с его стороны.

— О да… необычайно. Поэтому я тебя и выбрал. Мне нужна в Каллеве толковая пара глаз и ушей. Центурион Макрон с понятной сдержанностью выражает легкую озабоченность, по-прежнему ли способен царь Верика держать в узде своих подданных. Макрону по нраву его новая должность. Ему приятно стоять во главе обособленного гарнизона, и он, разумеется, не желает, чтобы ему на голову посадили начальника более высокого ранга. По справедливости, там он проделал весьма значительную работу. В кратчайшие сроки сформировал из атребатов две боеспособные когорты, которые уже нанесли поражение дуротригам. Замечательное достижение.

— Так точно, командир. Похоже на то. Надо думать, этот Макрон — хороший наставник, и атребаты, которых он обучил, представляют сейчас собой грозную силу.

Командующий смерил трибуна холодным взглядом.

— Торопливость в суждениях — непозволительная для нас роскошь. Таков один из суровых уроков, преподанных здесь мне бриттами.

— О, командир. Если ты так считаешь…

— Я так считаю. А тебе не мешает извлечь урок из моего опыта.

— Разумеется, командир, — склонил голову Квинтилл.

— Мудро с твоей стороны. Так вот, успех Макрона поставил меня в затруднительное положение. Видишь ли, царь Верика стар. Сомневаюсь, что он переживет следующую зиму. До сих пор ему удавалось заставлять свой народ соблюдать договор с Римом, но в его племени есть и люди, не столь хорошо к нам расположенные.

— Разве так обстоит не везде?

— К сожалению, всюду. Но в данном случае эти не согласные с Верикой люди довольно влиятельны и в случае кончины царя могут выдвинуть на избирающем преемника племенном совете своего кандидата. И если тот станет повелителем атребатов…

— Мы окажемся в полном дерьме, командир.

— Прямо по шею. И мало того, что в тылу у нас окажется враждебное племя, так ведь вдобавок оно, благодаря усилиям центуриона Макрона, будет обладать нешуточными возможностями для подрыва снабжения легионов.

— Командир, обучая эти когорты, центурион превысил свои полномочия?

— Ни в коей мере. Он точно следовал приказам легата Веспасиана и выполнил их отменно.

— Значит, полномочия превысил легат?

— И опять же нет. Он запросил разрешение на подготовку этих когорт и действовал с моего одобрения.

— Понятно, — тактично промолвил трибун.

— Беспокоит то, что центурион Макрон, прекрасный, кстати, служака, не очень-то прозорлив и вряд ли способен предугадать, куда может занести наших приятелей атребатов.

— Но ведь можно приказать ему распустить когорты и изъять у них наше оружие.

— Приказать-то просто, осуществить сложнее. Ты не знаешь кельтов, а я на них насмотрелся. Для воина-бритта нет худшего оскорбления, чем попытка разоружить его. Они считают, что право на меч и копье им дается с рождения. Такая обида может вызвать всеобщее возмущение, и неизвестно, выдержит ли подобное испытание даже преданность Верики.

— Сложное положение, — задумчиво промолвил трибун. — Кое-кто может заинтересоваться, как вообще оно возникло. Тот же Нарцисс, например.

Плавт подался вперед через стол.

— В таком случае, скажи своему другу Нарциссу, чтобы он присылал сюда больше войск. Будь у меня достаточно вспомогательных сил, мне не пришлось бы полагаться на Верику и формировать дополнительные когорты.

— Прошу прощения, командир, я высказался лишь в порядке размышления, но ни в коей мере не осуждения. Виноват, если мои слова произвели такое впечатление. Ведь очевидно, что ситуация весьма непроста.

— Это еще слабо сказано. Теперь ты видишь, насколько я нуждаюсь в четком представлении о положении дел в Каллеве. Мне необходимо знать, до какой степени существование этих когорт связано для нас с риском. Если ты придешь к выводу, что они представляют опасность, мы их распустим, имея в виду, чем чреват такой шаг, если нет, подождем, поскольку они нам полезны. В то же время я должен увериться, что и новый преемник царя будет чтить договор, заключенный Верикой с нами. Помни, малейшая угроза перехода племени атребатов на сторону Каратака требует нашей мгновенной реакции. Не проворонь этот момент.

— Серьезная работа для одного человека, — заметил Квинтилл.

— Ну… ты будешь не совсем одинок. Некий весьма именитый атребат, так сказать, кормится с наших рук. Он близок к Верике и сможет тебя поддержать. Подробности я сообщу тебе позже.

— Справедливо, командир. — Трибун внимательно посмотрел на командующего: — Но какими полномочиями я буду наделен для выполнения этой миссии!

Плавт протянул руку, взял отдельно лежавший на столе свиток и подал его трибуну. Гладкий пергамент был плотно обернут вокруг короткого, выточенного из слоновой кости жезла, которого некогда касался сам Клавдий, и скреплен генеральской печатью.

— На первом этапе ты будешь только наблюдать и докладывать. Но если обстоятельства сложатся так, что появится необходимость в немедленных действиях, тебе будут предоставлены полномочия прокуратора. В этом случае земли атребатов надлежит тут же сделать провинцией Рима. С этой целью ты, в соответствии со своими правами, вменишь Веспасиану в обязанность аннексировать и оккупировать их.

— Это большая ответственность, — протянул Квинтилл. — Легат не обрадуется, когда об этом услышит.

— Если нам повезет, ничего этого не потребуется и никто ни о чем не услышит.

ГЛАВА 17

Прошло уже несколько дней после взбудоражившего всю Каллеву празднества, но напряженная атмосфера на плацу римской базы нимало не разрядилась. Муштра, правда, под бдительным присмотром гарнизонных инструкторов не прекращалась ни на минуту, и даже Катон был вполне удовлетворен успехами своих подопечных как в освоении боевых навыков, так и в строевой подготовке. Однако он также буквально физически ощущал гнет нависшей над бриттами тучи мрачных раздумий и, чтобы хоть как-то рассеять ее, гонял их без передышки, загружал чем угодно, лишь бы только они не обращали свой мысленный взор к тому леденящему кровь представлению, какое устроил на пиршестве царь. Чтобы усугубить и без того жуткое впечатление от расправы, Верика повелел выставить головы казненных на кольях вдоль улицы, ведущей к главным воротам столицы, а истерзанные останки изменников были сброшены со стены в ров, где о них позаботились дикие собаки и воронье. Наглядное напоминание об ужасной цене, уплаченной бросившими вызов царю смельчаками, заставило атребатов прикусить языки. Открытых споров о том, нужен ли британским кельтам союз с заморской империей, больше нигде не велось, а если люди, еще доверявшие друг другу, и продолжали шептаться, то умолкали по приближении любого постороннего человека и провожали его настороженными взглядами, пока он не удалялся. Проходя по грязным улочкам Каллевы, Катон ловил на себе эти взгляды, и если раньше в них светилось только угрюмое отчуждение, то теперь оно почти сплошь перешло в ненависть, смешанную со страхом.

Случившееся затронуло не одних горожан. Бойцы обеих когорт тоже не остались к нему равнодушными и разделились на приверженцев Верики, считавших, что изменников следовало бросить псам, ибо они не заслуживали иной участи, и на менее многочисленных, но отнюдь не в исчезающей степени, противников такой точки зрения, предпочитавших отмалчиваться, не выражая своих мыслей вслух, что в сложившихся обстоятельствах было равносильно порицанию царской политики. Несмотря на их молчаливость, напряжение между сторонниками разных мнений росло, и вскоре инструкторы стали докладывать центурионам об участившихся перебранках и драках между бойцами. Ладно еще, что по большей части эти столкновения происходили вне строя, во внеслужебное время и могли быть отнесены к категории незначительных дисциплинарных проступков.

И все же одна потасовка стихийно вспыхнула прямо во время занятий, которые проводил сам Макрон. Было объявлено общее построение, и пятерых самых рьяных участников драки в назидание всем остальным подвергли телесному наказанию на глазах сослуживцев. Волки и Вепри замерли друг против друга, а между ними велась экзекуция. Катон стоял рядом с Макроном и напряженно стискивал зубы всякий раз, когда двое инструкторов поочередно охаживали жезлами провинившихся атребатов. Макрон вслух спокойно отсчитывал удары, обрушивавшиеся на солдатские спины и ягодицы — по двадцать каждому, ни больше ни меньше. Двое санитаров подхватывали наказанного и препровождали в больничный барак.

Когда уводили второго, получившего свое нарушителя воинской дисциплины, Тинкоммий наклонился к Макрону.

— Я этого не понимаю, командир, — признался он. — Ты приказываешь их бить, и ты же отправляешь избитых к медикам, чтобы те оказали им помощь. Какой тогда смысл в порке?

— Смысл? — Брови Макрона поднялись. — Они виноваты и должны понести наказание. Но армия не может допустить, чтобы это вывело их из строя. Они остаются солдатами, а значит, нам следует в кратчайший срок восстановить их боеготовность.

— Командир?

Один из легионеров кивнул на распростертого у его ног человека.

— Продолжить порку! — проревел, выпрямившись, Макрон.

Двое инструкторов замахали жезлами. Провинившийся только охал и выл, скрипя стиснутыми зубами. Макрон громко, чтобы слышали все молча взиравшие на экзекуцию атребаты, вел счет:

— Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать…

Катон мог лишь дивиться способности своего друга оставаться бесчувственным при виде страданий обнаженных и окровавленных, корчащихся, прикрывающих головы, издающих громкие крики и стоны бедняг. Его вообще удивляла жестокость армейских порядков, требовавших, чтобы любой более-менее серьезный служебный проступок карался болью и унижением. Другие формы наказания, кроме телесного, в легионах практически не применялись. Самому же Катону всегда казалось, что солдаты с большей охотой служили бы системе, видящей в них людей, а не скот, который палками гонят на бойню. По его разумению, убеждением и примером можно было добиться ничуть не худших результатов, чем угрозами и насилием. Однако когда он об этом обмолвился за кувшином вина, Макрон поднял его на смех. Ветеран мыслил просто: дисциплина должна быть суровой, чтобы сделать таким же солдата, потому что именно это дает ему шанс уцелеть в бою. Неженке в армии не место: его убьют первым. Жесткое обращение закаляет бойца, приучает к жестокостям войн и увеличивает вероятность того, что он останется жив до окончания срока службы.

Слова Макрона невольно вспомнились Катону, когда санитары увели третьего, избитого в кровь нарушителя. После него вперед вытолкнули четвертого, и сердце Катона сжалось, когда он узнал в человеке, брошенном к ногам сжимавших окровавленные жезлы легионеров, своего знаменосца. Бедриак поднял глаза и ухмыльнулся, поймав взгляд командира. На миг уголки рта Катона сострадательно поползли вниз, однако он сумел совладать с собой и сохранить суровое, холодное выражение лица. Бердиак нахмурился, и тут на его плечи обрушился первый удар, после чего и без того неприглядную физиономию охотника исказила гримаса боли, а из ощеренного рта вырвался крик.

Катон вздрогнул.

— Не дергайся! — шикнул на него Макрон. — Ты, на хрен, командир, а не баба… Два! Три! Четыре!

Катон вытянул руки по швам и заставил себя смотреть, как на обнаженную плоть ритмично обрушиваются удары. Шишковатый жезл разорвал кожу над дернувшейся лопаткой, хлынула кровь, и юноша вдруг почувствовал, как из недр желудка к его горлу поднимается рвотный ком. После десятого удара Бедриак с отвисшей челюстью замер, но все смотрел на Катона широко распахнутыми глазами и подвывал, а каждый новый свистящий удар сопровождался коротким, стонущим выдохом. Наконец Макрон досчитал до двадцати. Катон вдруг почувствовал боль в руках и, опустив глаза, увидел свои побелевшие от напряжения кулаки. Он с усилием разжал пальцы, а санитары тем временем склонились над Бедриаком. Идти сам тот не мог, его подняли и поволокли к больничному бараку. Широко раскрытые глаза охотника были дикими, а из разверстой глотки вырывался все тот же вой.

Когда вывели последнего нарушителя, Тинкоммий вскинулся и резко повернулся к Макрону:

— Нет, командир! Его нельзя сечь!

— Замолчи!

— Командир, прошу тебя! Он кровный родственник государя!

— Заткни глотку! И вернись в строй!

— Но ты не можешь…

— Еще слово, и, клянусь, ты составишь ему компанию.

По тяжелому взгляду Макрона Тинкоммий понял, что тот не шутит, и на шаг отступил. Артакса, в чьих глазах горечь мешалась с вызовом, бесцеремонно бросили наземь. Прежде чем прозвучал приказ начинать, знатный бритт плюнул в сторону обоих центурионов. Макрон спокойно взглянул на темневший в пыли плевок и ровным голосом распорядился:

— Этому тридцать ударов. Выполнять!

В отличие от Бедриака, Артакс выдержал экзекуцию, не издав ни звука, со стиснутыми челюстями и выпученными от боли глазами. При этом он не отрывал яростного взгляда от Макрона, и каждый удар сопровождался лишь резким выдохом через раздувавшиеся ноздри. Когда все кончилось, он сам, хотя и не без труда, поднялся на ноги, презрительно отмахнулся от санитаров, посмотрел на Катона и снова уставился на Макрона. Ветеран с холодным спокойствием выдержал его взгляд. Артакс повернулся и, пошатываясь, зашагал к медицинскому бараку.

— Экзекуция окончена! — проревел Макрон. — Продолжить занятия!

Когорты разделились на центурии и под командованием инструкторов вернулись к бесконечной шагистике и отработке боевых приемов. Катон внимательно наблюдал за бойцами, и его обостренные чувства не могли не уловить произошедшей в них перемены. Все приказы по-прежнему выполнялись, но без былого воодушевления, вместо него пришло что-то вроде автоматизма.

— Стойкий малый, — пробормотал себе под нос Макрон, проводив взглядом Артакса. — Видать, у него яйца из бронзы.

— Похоже на то, — согласился Катон. — Не знаю только, можно ли на него полагаться. Особенно после сегодняшнего урока.

— Да уж, — кивнул Тинкоммий.

Разумеется, критический тон этих реплик не укрылся от ветерана, и тот, ехидно осклабившись, повернулся к юнцам:

— Эй, всезнайки, вы, вижу, считаете, что мне не следовало его трогать?

— Всезнайки? — пожал плечами Катон.

— Прошу прощения, а как еще вас называть? Как я понимаю, ребята, оба вы крупные специалисты в области воинской дисциплины, да и в прочих армейских делах. Не то что, например, я, оттрубивший шестнадцать годков под Орлами. Что эти годы? Чистая ерунда по сравнению с широтой вашего кругозора…

Макрон помедлил, чтобы юнцы прочувствовали справедливость упрека. Пусть их проймет, пусть окатит стыдом, им это только на пользу. Особенно этому долговязому дурню Катону. Макрон прекрасно сознавал, что молодой центурион куда смышленей его, создан для больших дел и вообще пойдет далеко, ежели раньше не сгинет в какой-нибудь битве. Однако в некоторых вопросах опыт значит гораздо больше, чем образование и смекалка, и разумному человеку следует о том знать.

— С Артаксом все будет в порядке, — улыбнулся он после паузы. — Я знаю таких парней: они так сильны, что их не сломать, а гордость велит им доказать командиру, что он не прав. Из них выходят замечательные солдаты.

— Но он не какой-то там парень, командир, — возразил Тинкоммий. — Он принц царской крови, а не просто солдат.

— Пока он служит под моим началом, он просто солдат. И за нарушение дисциплины должен отвечать наравне со всеми.

— А если он решит бросить службу? Потеряв Артакса, вы лишитесь четверти, а то и половины бойцов.

— Если он дезертирует, — прекратил улыбаться Макрон, — с ним обойдутся так, как положено по уставу. Ты ведь знаешь, Катон, как наказывают дезертиров?

— Их забрасывают камнями…

Макрон кивнул.

— Поэтому, прежде чем решиться на самовольный уход, стоит дважды подумать, будь ты хоть римлянин, хоть кельт, невесть что о себе возомнивший.

Одна только мысль о возможности подвергнуть его родича столь позорной расправе вызвала у Тинкоммия сильный всплеск возмущения, которого он не сдержал.

— Ты не посмеешь обойтись с царским родственником как с каким-нибудь жалким преступником!

— Еще раз повторяю, коль твой Артакс поступил служить в мое хреново войско, стало быть, он солдат. И никто больше.

— Твое войско? — удивленно поднял бровь Тинкоммий. — А мне казалось, эти когорты принадлежат царю Верике.

— А Верика служит Риму! — отрезал Макрон. — Соответственно, все, кто служит под моим началом, подчиняются римским правилам. И, обращаясь ко мне, должны добавлять «командир»!

У Тинкоммия от такой отповеди отвисла челюсть. Катон, заметив, что рука знатного атребата крепко сжалась на рукоятке кинжала, поспешил вставить слово:

— Центурион Макрон имеет в виду, что все союзники Рима следуют традициям и правилам, принятым в римской армии. Это скрепляет общность, упрощает задачи командования и способствует сближению между легионами и союзными войсками.

На сей раз оба, и Макрон, и Тинкоммий, хмуро уставились на Катона.

— Я-то знаю, что я имел в виду, — проворчал Макрон. — Но вот какую хрень имел в виду ты? Разъясни, что ты тут наплел.

— Я просто попытался объяснить Тинкоммию, что наши интересы совпадают. И что мы почитаем за честь командовать такими отважными воинами, находящимися на службе у царя Верики и у Рима. Вот и все.

— Для меня это прозвучало не совсем так… командир, — пробормотал Тинкоммий. — Я понял, что мы для вас просто рабы… или слуги!

— Рабы? — разразился отрывистым смехом Макрон. — Да разве я тут хоть полслова сказал о рабах? Речь шла лишь о дисциплине! Ни о чем другом! У меня что, какое-то особое отношение к вашим парням? Ничего подобного: требования к ним те же самые, что и к римским ребятам! Разве это не так, Катон?

— Именно так! И это единственно верно.

— Но все равно, командир, — пожал плечами Тинкоммий, — мне не нравится, когда с моими соотечественниками обращаются как со зверями.

— Что ж в том обидного? — рассмеялся Макрон. — Они и дерутся как звери. Чтобы драться по-человечески, им еще следует подучиться.

— А мне казалось, будто ты гордишься нами, центурион.

— Горжусь? Ну да, на хрен, конечно. Как без того, дуротригам-то вы крепко всыпали. Правда, видишь ли, тут не обошлось без крупицы везения. Но подожди, мы с Катоном еще сделаем вас самой грозной силой среди всех здешних кельтов.

Тинкоммий кивнул — уже с явным довольством.

— Ну, все тебе ясно?

— Так точно, командир. Прошу прощения за вопросы!

— На сей раз прощаю. Отправляйся в строй. Может, вы, бритты, и прирожденные воины, но болтать вам лучше поменьше. Все, проваливай!

Как только Тинкоммий отошел, Макрон обернулся к Катону и ткнул его пальцем в грудь:

— Больше не смей со мной спорить при подчиненных!

— Есть, командир!

— И не смей то и дело называть меня «командир»!

— Прошу прощения!

— И не смей просить через слово прощения.

Катон открыл было рот, но тут же закрыл и кивнул.

— Ну а теперь, сынок, скажи, что это вообще было? Вся эта болтовня насчет общности и всего такого?

— Просто, имея в виду нынешнюю напряженность в Каллеве, я подумал, что нам стоит чаще подчеркивать, что Волки и Вепри служат лишь Верике.

— Ну да, так считается, — согласился Макрон. — Но ведь каждому идиоту должно быть понятно, что это всего лишь две вспомогательные когорты, чье назначение блюсти римские интересы.

— Это мнение лучше держать при себе. В особенности если поблизости окажется кто-нибудь вроде Артакса.

— Или Тинкоммия! — проворчал Макрон. — Я ведь насквозь его вижу… Послушай, Катон, может, я и дурак, но не круглый. Вопрос стоит просто: обучаем этих парней мы, вооружаем мы, кормим тоже мы. Значит, они наши.

— Сомневаюсь, чтобы большинство из них думало так же.

— Значит, они просто олухи. И хватит о том беспокоиться.

— А если кто-то вроде Артакса откажется выполнять наши приказы?

— Ну, когда такое случится, тогда с этим и разберемся, — нетерпеливо заключил Макрон. — А сейчас мне предстоит разобраться с отчетностью, а на тебе висят все занятия. Не забыл?

Однако Катон не ответил. Оказалось, что он смотрит через плечо в сторону ворот базы, где появилась маленькая группа всадников. Впереди на великолепно ухоженном вороном скакуне ехал рослый офицер в алом плаще. Когда Макрон тоже обернулся посмотреть, на что уставился его подчиненный, один из верховых ударил пятками в конские бока и рысью направился к центурионам.

— Катон, у тебя глаза зорче. Кто это там у ворот?

— Понятия не имею, — отозвался Катон. — Никогда раньше его не видел.

— Ладно, сейчас мы все выясним.

Всадник, остановивший коня неподалеку от плаца, легко соскочил с седла, оглядел римлян, определяя, кто главный, и отсалютовал Макрону.

— Командир, трибун Квинтилл свидетельствует тебе свое почтение и просит немедленно встретиться с ним в помещении штаба.

— Откуда он взялся, этот трибун? — Макрон мотнул головой, указывая на маленькую кавалькаду.

— Прибыл из ставки командующего, командир. По личному распоряжению генерала. Лучше бы ты поспешил, командир…

— Понятно, — прорычал Макрон. — Да, конечно.

Кавалерист опять отсалютовал, вскочил в седло и порысил к своему начальнику.

Макрон переглянулся с Катоном и сплюнул.

— Чего бы я хотел сейчас знать, так это, какого хрена понадобилось какому-то долбаному трибуну в моем гарнизоне?

ГЛАВА 18

— Вы замечательно потрудились, — с улыбкой промолвил трибун Квинтилл. — Вы оба.

Макрон неловко двинул коленями, поудобнее устраиваясь на стуле. Катон, потупившись, улыбнулся. Трибун, удовлетворенный реакцией молодого центуриона, продолжил своим хорошо поставленным голосом изливать похвалы:

— Командующий Плавт весьма доволен представленным ему отчетом.

Макрон понимал, что ему следовало бы млеть от самодовольства, раз уж его скромные достижения порадовали самого генерала. На голубом небе не виднелось ни облачка, за окном пели птицы, не обращая никакого внимания на громкие крики инструкторов. Наслаждаясь самостоятельностью, Макрон успешно сформировал и подготовил пусть маленькую, но свою армию, во главе которой одержал победу над коварным врагом. Могло показаться, будто все в мире идет как надо, и, наверное, именно так оно и впрямь шло бы, не мешай этому сидевший напротив трибун.

— Настолько доволен, что он послал тебя сюда с проверкой… командир?

Горечи в голосе Макрон скрыть не сумел, а причина ее была ясна, как летнее небо, и тонкие губы трибуна поджались, но улыбка тут же вернулась к нему на лицо. Квинтилл покачал головой:

— Центурион, я послан сюда вовсе не для того, чтобы приглядывать за тобой, и не получал приказа взять на себя командование, так что можешь не волноваться. Здешняя база, гарнизон и две когорты атребатов остаются под твоим началом. Ты и твой помощник проделали очень большую работу. Вы оба прекрасно справляетесь со своими обязанностями, поэтому никаких перемен не требуется, да командующий о них и не помышляет. Он ценит деятельных людей и хорошо понимает, что их надо поддерживать и поощрять на новые достижения.

Не слишком-то удовлетворенный ответом, Макрон ограничился тем, что кивнул. Трибунов он в армии навидался достаточно, чтобы знать, чем те дышат. Тяга к политике, к игре словами у них в крови с малых лет. Да, надо признать, встречались ему среди этой публики и отменные малые, досконально понимавшие службу, один, может два, но не больше. Все остальные на воинском поприще искали лишь случая отличиться, продвинуться, стремясь заслужить благосклонность Нарцисса, особо доверенного лица императора, а тот со своей стороны присматривался к молоденьким знатным хлыщам, выискивая среди них таких, какие ради своих амбиций были готовы шагать по людским головам.

Так что Макрон был не лучшего мнения о трибунах. «И о многих легатах тоже», — подумал вдруг он, но тут же смягчился. К Веспасиану, во всяком случае, это не относилось. Тот не раз доказывал делом, что является человеком мужественным и прямым, всегда готовым делить с подчиненными любые опасности и невзгоды. Именно такими, на взгляд Макрона, и должны быть настоящие командиры, да где же их взять?

Нет, это просто позор, что такой человек фактически обречен на прозябание и безвестность, как только истечет его срок командования Вторым легионом. Сама непреклонная честность Веспасиана была его злейшим врагом.

Макрон отогнал эти мысли и опять посмотрел на новоприбывшего трибуна. На взгляд бывалого центуриона, тот являл собой типичного во всех отношениях представителя этой военной прослойки. Молод. Правда, постарше Катона, но все равно слишком молод, чтобы иметь хоть какой-нибудь значимый опыт. Но Катон, по крайней мере, и без опыта изначально был тверд, умен, а в бою смертельно опасен, не уступая в этом плане почти никому из солдат, каких когда-либо знал Макрон. Квинтилл, напротив, казался мягким, чуть ли не изнеженным. Впрочем, при довольно высоком росте он был строен, подтянут, без намека на лишний жир, и все же гладкая, ухоженная кожа наводила на мысль о привычке к уюту, комфорту. Темные волосы аккуратно подстрижены, напомажены и завиты короткими локонами.

Кстати, одет он был по форме, как полагается, однако изысканный крой дорогих тканей, из которых было пошито его облачение, великолепной выделки кожа и прочие, не бросающиеся в глаза, но заметные для того, кто кое в чем понимает, детали безошибочно указывали на высокое происхождение и богатство. И говорил этот малый со спокойной уверенностью, сопровождая свои слова сдержанными, хотя и несколько театральными жестами, видимо переняв их у лучших мастеров ораторского искусства, охотно бравшихся за хороший куш обучать всех, кто к ним обращался. С такой внешностью и манерами, подкрепленными знатностью и звоном золота в кошельке, Квинтилл наверняка пользовался огромным успехом у женщин. А вот у Макрона он вызывал инстинктивную неприязнь.

— К сожалению, в отправленном тобой Плавту докладе наличествует момент, который мне хотелось бы обсудить, — промолвил Квинтилл с очередной улыбкой и извлек из стоявшего у его ног кожаного ранца туго скрученный свиток.

Макрон смотрел на собственный рапорт, как на змею, которую лучше бы не тревожить. Трибун развернул пергамент и пробежал по нему взглядом.

— Ты тут вскользь отмечаешь, что среди атребатов есть люди, не столь пылко приверженные союзу с Римом, как их государь.

— Так точно, командир!

Макрон попытался вспомнить дословно фразу, какой он закончил отчет. По спине его поползла струйка пота. Он терпеть не мог таких вот экзаменовок. Зачем, спрашивается, напрягать человека, заставляя его попусту задаваться вопросом, что он насочинял пяток дней назад, когда на руках имеется полный текст донесения? Это просто несправедливо, однако надо признать, что в жизни легионера вообще мало места для справедливости.

— Да ничего особенного, командир. Просто кучка бездельников, недовольных долгосрочными планами Рима. Ничего такого, с чем царь Верика не мог бы справиться.

Катон удивленно покосился на друга, но, заметив, что трибун вскинул глаза, опять отвернулся к окну, изображая полнейшую невозмутимость.

— Да, об этом здесь говорится. Правда, мне кажется, что избранный царем способ решения проблемы немного… хм… как бы это выразиться, жестковат. Я имею в виду, что скармливать недовольных псам — это уж вроде бы слишком.

— Откуда ты об этом проведал?

— Это неважно, — пожал плечами трибун. — Что важно сейчас для меня, так это знать, каково действительное положение дел в Каллеве.

— Брошенные псам люди не были просто недовольными, командир. Они были изменниками и понесли наказание. Излишне жестокое, может быть, ибо и сами они, и те, кто их покарал, варвары. Но, так или иначе, Верика с этой проблемой разобрался.

— Верно. Но почему это не отмечено в докладе?

— Потому что он был составлен до того, как Верика казнил изменников.

— Понятно, — согласился Квинтилл. — Упрек снимается. Тут вы не виноваты.

— Так точно, командир.

— А какая обстановка сложилась после этого инцидента?

— Достаточно спокойная. Ощущалась некоторая напряженность на улицах, но не более.

— И можно сказать, что положению царя Верики ничто сейчас не угрожает?

— Я бы сказал — да. — Макрон покосился на Катона. — А ты?

Катон едва заметно кивнул, и Макрон одарил его сердитым взглядом.

— Мне кажется, у центуриона Катона несколько иной взгляд на происходящее, — спокойно отметил Квинтилл.

— Центурион Катон не слишком опытен, командир.

— Это заметно.

Катон вспыхнул.

— Однако было бы полезно выслушать и его мнение, просто для вящей ясности. — Трибун подал Катону знак: — Прошу.

У Катона вертелось на языке очень многое, но, будучи другом Макрона, он не мог позволить себе поставить его заключение под сомнение. Молодой центурион мысленно обругал товарища за твердолобость. Сам он рос в императорском дворце, и аристократическое высокомерие было для него не в новинку. Он знал, как обходиться с надменными патрициями, не задевая их спеси. Может, ему не менее, чем Макрону, хотелось командовать самостоятельным подразделением, держась подальше от вылощенных штабных офицеров, но он отдавал себе отчет в том, какими последствиями чревата недооценка политических затруднений, с которыми сталкивается сейчас Верика. Более склонный, нежели тот же Макрон, к абстрактному сопоставлению событий и фактов, Катон хорошо представлял себе, какой гигантский размах может обрести назревающий катаклизм. Если атребаты поднимутся против Рима, это грозит провалом не только нынешней кампании, но и всех планов по завоеванию Британии, а столь позорное их крушение, без сомнения, потрясет императорский трон.

Усилием воли Катон заставил себя сузить масштабы своих размышлений до насущной задачи. Макрон находился в затруднительном положении, и его следовало поддержать.

— Центурион Макрон прав, командир…

Макрон просиял, сложил руки на коленях и откинулся на спинку стула.

— Он прав, — задумчиво повторил Катон. — Но представляется все же разумным обдумать возможность нежелательного поворота событий. В конце концов, царь Верика стар. Старики имеют обыкновение умирать и без посторонней помощи, но с другой стороны…

Трибун издал смешок.

— А кто, по-твоему, может оказаться с «другой стороны», кроме, конечно, Каратака и дуротригов?

— Думаю, родственники казненных. Причины достаточные.

— Кто еще?

— Надо полагать, те недовольные, о которых упоминал центурион Макрон.

— А сколько таких, на твой взгляд, центурион Катон?

Катон отчаянно искал подходящий ответ. Завысив численность тайных противников Рима, он выставит своего друга в лучшем случае человеком несведущим, а в худшем — лжецом, занизив, даст повод присланному из ставки трибуну доложить командующему, будто союзу Рима с атребатами ничто не угрожает. И если дело обернется иначе…

— Так сколько же их?

— Трудно сказать, командир. Поскольку Верика достаточно тверд по отношению к своим противникам, они не высказываются открыто.

— Есть ли еще причины для беспокойства? — спросил Квинтилл и тут же пояснил: — Есть ли еще что-нибудь, о чем, по вашему мнению, я должен сообщить генералу?

— Насколько я могу судить, командир, дела обстоят именно так, как доложил центурион Макрон. На настоящий момент мы в состоянии контролировать ситуацию, но, если Верика вдруг умрет или мы потерпим серьезное поражение и его свергнут, тогда… кто знает? Тот, кто будет избран на его место советом племени, может и пересмотреть отношения с Римом.

— Это вероятно?

— Это возможно.

— Понятно.

Трибун Квинтилл откинулся на стуле, глядя на утрамбованный земляной пол и задумчиво потирая большим пальцем щетинистый подбородок. Когда Макрон с Катоном нетерпеливо заерзали на своих стульях, он поднял глаза:

— Друзья мои, буду с вами честен. Ситуация внушила мне большее беспокойство, чем я ожидал. Прочитав мой доклад, командующий отнюдь не обрадуется. В настоящий момент четыре наших легиона наступают по широкому фронту, пытаясь удержать Каратака, ограничить его мобильность, загнать в угол и уничтожить. Позади них до главной базы в Рутупии протянулись пути снабжения, большая часть из них проходит через страну атребатов, и для вас не секрет, что наши обозы подвергаются постоянным вражеским нападениям, что приводит к перебоям в поставках. Если атребаты переметнутся к воюющим против нас бриттам, положение станет просто отчаянным и генерал Плавт будет вынужден отвести наши войска в крепость на реке Тамесис. Чтобы вернуть утраченное, нам потребуются потом годы, а уж Каратак, разумеется, не станет терять времени даром. Наш отход позволит ему перетянуть на свою сторону колеблющиеся племена и собрать такое огромное войско, что оно, пусть и состоящее из одних дикарей, обретет нешуточную возможность нанести поражение легионам. — Квинтилл воззрился на центурионов: — Надеюсь, вы понимаете всю серьезность сложившейся ситуации?

— Мы же не идиоты, командир, — проворчал Макрон. — Конечно, мы знаем обстановку. Так ведь, Катон?

— Да.

Квинтилл слегка кивнул и, словно приняв непростое решение, объявил:

— Тогда вы поймете и ход мыслей командующего, если я сообщу вам, что он наделил меня всей полнотой полномочий прокуратора на территории этого края, и я непременно воспользуюсь ими в тот самый момент, как только снабжение легионов прервется.

— Не может быть, командир! — изумился Катон. — Это ведь аннексия целой страны! Атребаты никогда с ней не согласятся.

— А кто сказал, что им будет предоставлен какой-либо выбор? — холодно произнес Квинтилл. — До тех пор пока у них хватит здравомыслия подчиняться всем нашим требованиям, мы позволим им тешиться мыслью, что ими правит собственный царь. Но при первом же намеке на исходящую от них угрозу я буду вынужден действовать. Второй легион, отозванный в Каллеву, подкрепит мое право. В этом краю будет введено прямое правление Рима, а страна атребатов перестанет существовать.

— Нет, — пробормотал Макрон. — Атребаты скорее погибнут, чем смирятся с этим.

— Чепуха! Не драматизируй, центурион. Они, как и все остальные покоренные народы, примутся приспосабливаться к новым условиям, стараясь перво-наперво как-нибудь выжить. Так бывает всегда, когда привычный порядок вещей сокрушает неодолимая сила. Они быстро поймут, чем может обернуться для них любая попытка противиться воле Рима. — Глаза трибуна вдруг хищно блеснули. — А кто не поймет, тому я преподам суровый урок.

— Если до этого дойдет, — сказал Катон.

— Да, — кивнул трибун. — Если до этого дойдет.

Готовность трибуна в любой момент прибегнуть к чрезвычайной мере воздействия привела Катона в смятение: он живо представил, как может отреагировать на нее гордый и своевольный Артакс. Да и тот же Тинкоммий. Насильственное введение прямого правления Рима наверняка возмутит даже не блещущего умом Бедриака. В последние месяцы Катон стал по-другому смотреть на здешних жителей. Освоив в какой-то степени кельтский язык, он смог ближе познакомиться с их традициями и бытом и даже во многих отношениях проникся к ним уважением. Этим бриттам было присуще подкупающее прирожденное прямодушие, которого так недоставало народам, давно пребывавшим под сенью Орлов. На галльских землях уже во множестве возникали обширнейшие латифундии, подобные римским, а лишившиеся былых владений галлы теперь обрабатывали все те же поля, но уже за жалкие крохи снимаемого с них урожая. Потомки сильных, вольнолюбивых, некогда едва не победивших самого Цезаря племен искали работу, ранее поручаемую лишь невольникам, во всяческих мастерских, плодившихся вокруг новых римских городов и поселков.

Все это Катон видел воочию, и какой бы стратегии ни требовала текущая ситуация, он чувствовал, что атребаты заслуживают лучшей доли. В конце концов, разве не их воины пролили свою кровь ради бесперебойного снабжения легионов? Они умирали за римлян. Ну, может, и не только за римлян, а заодно давая урок воинственным и жестоким соседям, однако именно в этом бою зародились ростки совершенно новых и хрупких еще отношений. Возникла все укрепляющаяся в дальнейшем связь между воинами-бриттами и римскими инструкторами, которая в будущем обещала перерасти в приязнь, а возможно, и в дружбу. Особую роль играл в этом Фигул, дикарь дикарем без воинской формы и к тому же прекрасно владевший местным варварским диалектом.

Занятия на плацу продолжались, и влетавшие в окно звуки команд вдруг словно усилились и оглушили Катона. Он даже впал в легкий шок, неожиданно осознав, сколько труда пойдет прахом из-за того, что кому-то вздумается применить грубую силу. Ужасное напряжение, возникшее после царского пира, постепенно ослабнет, раскол между соплеменниками как-нибудь зарастет и затянется, однако есть вещи, какие ничем не поправишь, и к ним, несомненно, относится то, что задумал Квинтилл. Осуществление его замысла способно взбудоражить почти всех атребатов и лучше всяких мятежных призывов объединить их против Рима. Затея явно попахивала безумием, и Катон чувствовал себя просто обязанным раскрыть трибуну глаза.

— Командир, мы сформировали здесь две неплохие когорты. Они хорошо сражаются и сражаются на стороне Рима, потому что считают нас друзьями, а не поработителями. Со временем из атребатов можно будет набирать новые вспомогательные подразделения, а их примеру последуют представители других племен. Но все это пойдет насмарку, если лояльный к нам край превратится в провинцию. Хуже того, местный люд воспылает к нам злобой… и не думаю, что командующему это понравится.

Квинтилл нахмурился, но спустя мгновение его лоб разгладился, и он одобрительно улыбнулся:

— Да-да, конечно. Ты прав. Нам не следует расточительно пренебрегать всем тем, что здесь создано вами. Пока эти две когорты исправно нам служат, действовать надо с большой деликатностью.

Катон расслабился и кивнул. Трибун грациозно поднялся на ноги. Центурионы тоже встали и вытянулись.

— А сейчас, друзья мои, приношу свои извинения, но полагаю, мне необходимо выразить свое почтение царю Верике, пока наш союзник не счел себя обиженным моим невниманием.

Когда трибун удалился, Макрон усмехнулся:

— Ловко ты ему мозги вправил. Теперь этот мерзавец уймется, по крайней мере на какое-то время.

— Не уверен.

— Да ладно тебе, Катон. Что у тебя за манера вечно ожидать худшего. Малый же ясно сказал, что ты прав.

— Сказать-то сказал.

— Ну и?

— Не знаю… — Катон уставился себе под ноги. — Не верю я ему, вот и все.

— Думаешь, он лукавит?

— Ну… не совсем. Тут другое. Сам посуди, совсем не часто командующий наделяет кого-то полномочиями прокуратора.

— И что это значит?

— Что значит? Значит, у нашего приятеля Квинтилла может возникнуть огромное искушение во что бы то ни стало добиться реализации этих полномочий. В том числе и спровоцировав артебатов на открытое выступление.

Несколько мгновений Макрон молча смотрел на товарища, потом покачал головой:

— Нет. Никто не может быть таким дураком.

— Он тебе не никто, — тихо сказал Катон. — Квинтилл — патриций. Такие, как он, не служат Риму. Напротив, в определенном смысле они считают, что это Рим существует, чтобы служить им, и что они вправе использовать его мощь в своих интересах. Если атребаты возмутятся, полномочия прокуратора дадут ему право возглавить все имеющиеся в наличии вооруженные формирования, чтобы сокрушить мятежников. Ну а славная победа — это наилучший способ стереть всякие воспоминания о том, зачем за нее вообще понадобилось вести бой.

Когда он умолк, ветеран хохотнул:

— Да уберегут нас все боги, Катон, от того, чтобы ты занялся еще и политикой. Больно уж хитро у тебя голова устроена, отчего тебя вечно заносит.

Подковырка товарища заставила Катона слегка покраснеть, но он не смутился и пожал плечами:

— Политику я оставляю тем, кого к ней готовили, сам же просто хочу уцелеть. Сейчас, например, мы сидим на гнезде скорпионов. У нас имеются две когорты бриттов, в опасной самоуверенности полагающих, что они способны справиться с кем угодно. Еще у нас имеется город, охваченный расколом, с голодным населением и старым царем, шарахающимся от собственной тени, ибо ему кажется, что даже приближенные плетут против него козни. За стенами города шныряют вражеские отряды, разоряющие страну атребатов и перехватывающие наши снабженческие обозы. А сейчас, вдобавок ко всем этим радостям, нам на головы свалился трибун, только и думающий, как аннексировать царство и прибрать атребатов к рукам. — Он посмотрел на товарища: — И ты считаешь, что нам не о чем беспокоиться?

— Тут ты в самую точку попал! — кивнул Макрон. — Беспокоиться, разумеется, есть о чем. Пойдем-ка поищем что-нибудь выпить.

ГЛАВА 19

Трибун Квинтилл медленно шел по грязным улицам Каллевы. Впереди вышагивали телохранители, выделенные ему Плавтом, шестеро отборных, грозного вида воинов, ростом и шириной плеч не уступавших своему командиру. Он знал, что требуется, чтобы произвести впечатление на туземцев. Как личный представитель командующего, а в более широком смысле — и самого императора, он должен был служить живым воплощением не ведающего поражений народа, избранного богами, дабы покорять племена, прозябающие в дикости за рубежами великой империи.

Шествуя между крытыми соломой хижинами к царской усадьбе, Квинтилл с любопытством поглядывал по сторонам. Горожане в основном сидели перед своими лачугами, большинство из них роднили осунувшиеся угрюмые лица. Изможденные, но, как отметил про себя трибун, еще не до той степени, когда голод лишает людей воли, делая их безразличными ко всему. Эти люди пока могли двигаться, а значит, существовала опасность, что они могут откликнуться на призыв восстать против Верики и против Рима.

После шума на плацу римской базы тишина в городе казалась зловещей, и Квинтилл ощутил облегчение, когда, свернув за угол, увидел впереди деревянные ворота и частокол. К удивлению трибуна, ворота были закрыты. Походило на то, что царь был прекрасно осведомлен о медленно закипающем в городе недовольстве. По приближении римлян один из часовых над воротами повернулся и криком сообщил о появлении незнакомцев. Однако когда Квинтилл подошел к воротам, они так и не раскрылись. Он уже начал опасаться, что столкнется с непозволительным пренебрежением к своей персоне и его просто проигнорируют, но тут на смотровой надвратной площадке возник еще один человек. Щурясь от яркого солнца, Квинтилл поднял глаза и разглядел возвышавшегося над оградой огромного, могучего воина.

— Ты понимаешь латынь? — спросил с улыбкой трибун.

Туземец кивнул.

— Тогда будь добр, передай своему царю, что трибун Квинтилл желает с ним повидаться. Я послан Авлом Плавтом.

Глаза бритта слегка расшились.

— Жди, римлянин.

С этими словами он исчез, но ворота по-прежнему оставались закрытыми. Квинтилл раздраженно воззрился на шероховатые доски, хлопнул с досады себя по бедру и стал ждать, томясь на солнцепеке в узкой щели между бревнами частокола и скоплением жалких лачуг.

Недвижный воздух плавился от жары, ближайшая куча отбросов наполняла его такой вонью, что трибун невольно поморщился. Мухи с жужжанием описывали ленивые круги вокруг римлян, где-то неподалеку не переставая брехала собака. Чувствуя себя заброшенным в какой-то фантастический мир, Квинтилл сцепил за спиной руки и стал расхаживать туда-сюда перед запертыми воротами. Весь этот городишко просто вопит о том, чтобы снести его и опять возвести, но уже в другом стиле. Трибун живо представил себе будущую столицу своей провинции: ровные ряды домов под черепичными крышами и скромную площадь с базиликой, символизирующей очередной триумф римского порядка.

Наконец с той стороны ворот тяжко громыхнул запорный брус, и спустя момент массивные деревянные створки медленно отворились. Бритт, которого Квинтилл уже видел, жестом пригласил римлян внутрь, и, как только они вошли, ворота снова закрылись.

— Туда.

Бритт ткнул пальцем в чертог и пошел вперед, не дожидаясь ответа. Квинтилл на миг оторопел от такой неотесанности, но он совладал с раздражением и кивком велел своим людям следовать за дикарем.

Во дворе царской усадьбы было почти так же тихо, как и за воротами. Немногочисленные охранники расхаживали вдоль частокола, посматривая сверху на соломенные крыши лачуг, остальные воины сидели кучками у строений или спали в тени, но Квинтилл заметил, что пересекавшую двор горстку римлян проводила не одна пара глаз. Четверо караульных у входа в чертог тоже сидели на корточках, но торопливо поднялись на ноги, завидев приближающихся чужеземцев. Уже в дверях бритт повернулся к трибуну и не допускающим возражений тоном сказал:

— Твои люди подождут здесь.

— Это мои телохранители.

— Они подождут здесь! — твердо повторил бритт. — А ты иди со мной.

Контраст яркого света снаружи с полумраком внутри помещения был столь силен, что Квинтилл, следуя за бриттом по грубо сработанным каменным плитам, поначалу видел лишь смутные очертания его мощной фигуры. Сквозь маленькое вентиляционное отверстие в кровле падал отвесный луч света, в котором плясали золотые пылинки. Квинтилл отметил, что воздух чертога приятно прохладен, однако насыщен запахами пива и кухни. В дальнем конце зала находился маленький дверной проем, задернутый плотным кожаным пологом. Перед ним, опираясь на рукоять упертого острием в пол меча, стоял страж. Бритт кивком велел ему отступить в сторону, а сам легонько постучал согнутым пальцем по деревянной дверной боковине, одной из двух, поддерживающих верхний брус. Из-за полога донесся голос, бритт отдернул завесу, вступил в проем и знаком предложил трибуну следовать за собой.

Личный покой царя по римским понятиям был неуютным и безвкусно обставленным. Квинтиллу пришлось сделать усилие, чтобы сдержать снисходительную усмешку. На неровно оштукатуренных стенах висели звериные шкуры, под ними темнели какие-то сундуки, очевидно с рухлядью, драгоценностями и посудой. Ближе к входу располагался большой стол с расставленными вокруг него стульями, а в дальнем углу помещалась большая кровать, тоже сплошь покрытая шкурами. Верика стоял возле нее, натягивая тунику на свое тощее, иссохшее тело.

Легкий, мелодичный смех привлек внимание трибуна к постели, и он увидел над покрывалом личико совсем молоденькой девушки, почти девочки. Верика что-то сказал ей и щелкнул пальцами, указывая на выход. Девица тут же откинула покрывало, спрыгнула с кровати, подхватила лежавший в ногах скомканный плащ и, как была, нагишом пробежала мимо вошедших. Квинтилл отступил на шаг, пропуская наложницу к двери, и скользнул по ее телу одобрительным взглядом.

— Хочешь ее? — спросил Верика, ковыляя ему навстречу. — Конечно, после того, как мы побеседуем. Она хороша.

— Ты очень добр, но, боюсь, мне сейчас не до любовных утех. Кроме того, я предпочитаю женщин постарше, у них больше опыта.

— Опыта?

Верика нахмурился.

— А меня, признаться, уже тошнит от избытка опыта, и с каждым днем все больше. В моем возрасте тянет к тем, кого опыт еще не испортил. Прости. — Верика улыбнулся и приветственно поднял руку. — В последнее время я стал слишком часто задумываться о своем возрасте. Прошу садиться, трибун. Я послал за вином. Мне известно, что мои друзья римляне предпочитают вино нашему пиву.

— Благодарю тебя, царь.

Когда двое мужчин расположились за столом, появился мальчик-раб с парой самнийских чаш и кувшином. Он осторожно разлил по чашам густую темно-красную жидкость и, успешно справившись с этим, тут же покинул комнату. Верика кивком указал на дальний конец стола. Там сидел бритт, что служил римлянам провожатым, а теперь почему-то счел возможным составить компанию двум высоким особам.

— Кадминий, начальник моей личной стражи, — пояснил Верика. — Это близкий мне человек. Все, что тебе хотелось бы сообщить мне, можно сказать и при нем.

— Понимаю.

— А теперь, трибун Квинтилл, объясни, чему я обязан удовольствием тебя видеть?

Квинтилл подивился бестактности старика, хотя тут же задним умом сделал скидку на то, что кельту негде было выучиться деликатному обхождению и дипломатическим тонкостям. В конце-то концов, этот человек возрастал среди дикости и лишь очень короткое время провел в Риме. Учитывая это, Квинтилл заставил себя улыбнуться:

— Ценю твою прямоту, царь.

— Трибун, у меня нет времени рассыпаться в любезностях. У меня вообще его очень мало.

«Ага, а на юных девиц тебе времени вроде хватает», — подумал Квинтилл, снова изображая улыбку.

— Мой командующий шлет царю Верике, ближайшему другу Рима, самые теплые приветствия.

— Странно, что столь неприметное племя, как наше, удостаивается внимания такой великой и могущественной державы, как Рим, — рассмеялся Верика.

— Так или иначе, царь, ты и твой народ весьма много значите для нашего императора и, что тебе, несомненно, известно, для моего генерала.

— Разумеется. Каждый, у кого кто-то находится за спиной, обязан думать о том, друг этот человек ему или враг. Именно в этом смысле мы и важны вам. Не правда ли?

Теперь рассмеялся Квинтилл.

— Царь, ты с удивительной лаконичностью описал положение, в котором все мы находимся. А это подводит нас к цели моего визита.

— Авл Плавт желает знать, в какой мере он может на меня положиться?

— Нет, царь, что ты! — протестующе воскликнул Квинтилл. — У командующего нет никаких сомнений в твоей верности Риму. Ни малейших!

— Это весьма обнадеживает.

Верика поднес свою чашу ко рту: кадык на его тощей шее ходил ходуном по мере того, как посудина поднималась все выше. Затем, когда красные капли уже омочили седую бороду атребата, он со стуком поставил осушенную до дна чашу на стол.

— Славное вино! Отведай, трибун.

Квинтилл в свой черед поднес чашу к губам, оценил аромат и пригубил напиток. Сладкая, богатая вкусовыми оттенками жидкость, казалось, сама лилась в горло, приятно согревая гортань. Вино было не из дешевых: трибун не мог точно определить его сорт, но в том, что напиток дорогой, нимало не сомневался.

— Замечательное вино, царь. Наследие тех времен, когда ты был гостем Рима?

— Разумеется. И неужели ты полагаешь, что я мог бы обезуметь настолько, чтобы отвергнуть этакую благодать?

Оба они посмеялись, потом Верика покачал головой:

— Серьезно, трибун, дружба с вами уже принесла нам много хорошего и обещает дать еще больше. Но даже будь это не так, я все равно наверняка сделал бы выбор в пользу империи, нежели протянул бы руку этому негодяю Каратаку. Полагаю, в таком случае меня бы очень скоро убили, а на мое место посадили фанатичного врага Рима.

— А что, разве среди атребатов имеются таковые? — с невинным видом осведомился Квинтилл.

Верика пристально посмотрел на собеседника, вмиг утратив всю напускную веселость.

— Да, некоторые из моих подданных полагают, что наше племя прислонилось не к тем, к кому надо бы.

— Некоторые? Их много?

— Достаточно, чтобы это меня беспокоило.

— То, что беспокоит тебя, царь, беспокоит и Рим.

— О, я ничуть в том не сомневаюсь.

— Ты знаешь этих людей?

— Кое-кого, — признал Верика. — Но таких мало. Кого-то подозреваю. Их больше. Что касается остальных, можно только гадать.

— Тогда, царь, почему бы тебе не позаботиться о своих недругах?

— Позаботиться? Что означает эта речевая фигура, трибун? Говори прямо, что ты имеешь в виду. Мы ведь не трусы, чтобы прятаться за словами. Нам следует называть вещи своими именами, дабы избежать недопонимания и взаимных упреков. Ты советуешь убивать тех, кто мне неугоден?

— Ради собственной безопасности и в назидание остальным, — кивнул Квинтилл.

— Полагаю, славный центурион Макрон уже доложил тебе, что я недавно попробовал применить эту меру. Вышло не очень удачно.

— Может быть, потому, царь, что ты избавился от недостаточного количества врагов?

— А может быть, потому, что избавился от слишком многих? Может быть, мне вообще не стоило от них избавляться? Так считает Кадминий, хотя и не решается заявить о том вслух.

Начальник царской стражи, молчаливо сидевший поодаль, опустил глаза. Квинтилл, словно этого не заметив, подался к царю.

— Это выглядело бы слабостью, царь, а значит, могло бы придать смелости тем, кто втайне мечтает о твоем устранении. В конечном счете терпимость всегда оборачивается слабостью. А слабость ведет к поражению.

— Похоже, римлянин, для тебя все просто, — покачал головой Верика. — Есть только черное или белое без каких-то оттенков. Одно решение для любых обстоятельств: править железной рукой.

— Это работает, царь. Везде работает и сработает здесь. На нас и на наше дальнейшее совместное процветание.

— На нас? Сколько тебе лет, трибун?

— Двадцать четыре года, царь. Почти. Исполнится через месяц.

— Двадцать четыре…

Царь атребатов заглянул римлянину в глаза.

— Каллева — не Рим, Квинтилл. Постарайся понять. При моем положении мне надо взвешивать каждый шаг. Если я убиваю слишком многих врагов, восстают те, кто негодует на меня за жестокость. Если убиваю слишком мало, восстают возмущенные моей бесхребетностью. Найти золотую середину непросто. Ты понимаешь, в чем трудность? Я спрашиваю тебя, скольких подданных следует уничтожить, чтобы добиться желаемого, не провоцируя недовольства?

Ответа у Квинтилла не было, и он злился на себя за то, что угодил в очевидную риторическую ловушку. Будучи учеником лучших ораторов, каких только мог сыскать в Риме отец, трибун чувствовал себя задетым. Проклятый царь Верика. Каверзный старикашка! Такие, как он, вечно все запутывают и портят, а разбираться и исправлять приходится Риму. Всегда только Риму.

— Царь, — наконец ответил он, — я признаю, что управление целой страной сродни искусству, где мало что значат заранее заготовленные рецепты или какие-то общепринятые приемы. Но у тебя есть проблема. Твой народ разделен, и часть его настроена против Рима. Что делает эту проблему не только твоей, но и нашей. Тебе, ради блага твоего племени, следует поскорее найти удовлетворительное решение.

— Или?

— Или Рим решит эту проблему сам.

Повисло молчание. От трибуна не укрылось, как напрягся Кадминий, рука которого непроизвольно сжалась в кулак. Верика на другом конце стола откинулся в кресле и поднес кончики пальцев к губам, изучая Квинтилла темными щелками, в которые превратились его мигом прищурившиеся глаза.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, царь. Никоим образом. Но позволь мне обрисовать возможные перспективы. Так, как я их вижу.

— Что ж, продолжай.

— Атребатам необходимо остаться союзниками империи. Нам нужна твердая уверенность в беспрепятственном продвижении наших обозов по всей вашей стране. Обеспечивая их безопасность, вы в свой черед можете твердо рассчитывать на нашу поддержку, благодарность и дружбу. И до тех пор, пока это положение сохранится, Рим предоставит атребатам свободу решать свои внутренние дела. Если, разумеется, не возникнут вопросы, затрагивающие наши интересы.

— А если они возникнут, что тогда?

— Нам придется помочь тебе в управлении твоим царством.

— Ты хочешь сказать, отобрать его у меня? Превратить в провинцию?

— Царь, я очень надеюсь, что до этого никогда не дойдет.

Последовала напряженная пауза, потом Верика произнес:

— Понимаю. А если что-то пойдет не так?

— Тогда мы будем вынуждены сокрушить любые действующие против нас силы. Все оружие тут же изымут. Земли, твои и тех твоих знатных соплеменников, что осмелятся создавать нам проблемы, конфискуют, всех пленников продадут в рабство. Такова участь каждого племени, не оправдавшего доверия Рима.

Некоторое время Верика молча смотрел на трибуна, потом его взгляд обратился к начальнику стражи. Кадминий еле сдерживал ярость, вызванную неслыханной дерзостью римского офицера, посмевшего угрожать его господину.

— Похоже, Рим не оставляет ни мне, ни моему народу особого выбора, а?

— Не оставляет, царь. Никакого.

ГЛАВА 20

Спустя два дня после прибытия трибуна Квинтилла Верика изъявил желание поохотиться. Один из лесов в нескольких милях от Каллевы числился царским, и окрестным жителям запрещалось не только добывать в нем какую-то дичь, но и даже бывать там.

День, предшествующий развлечению, выдался знойным. Солнце палило нещадно, и улочки Каллевы словно вымерли — все искали укрытия от жары. А вот двор перед царским чертогом, напротив, походил на разворошенный муравейник: слуги и рабы хлопотливо сновали повсюду, занятые нескончаемой подготовкой к отъезду. Царева охота была большим делом, мало вязавшимся с романтическим образом рыщущего по лесам одиночки, чей ум и ловкость вступают в противоборство с первозданной силой и хитростью дикого зверя. Древки охотничьих копий подвергались придирчивому осмотру, не завелась ли на них от хранения плесень, их наконечники на точильных камнях доводились до немыслимой остроты, и челядь с великими предосторожностями укладывала весь этот арсенал в толстые кожаные футляры. Так же основательно проверялись и лошади: отбракованных отгоняли в конюшни, чтобы вернуть в круговерть повседневных работ. Сбруя чистилась, смазывалась и старательно подгонялась к животным, которым предназначалось носить царских гостей. Потные рабы сгибались под грудами мехов для походных постелей, их охапками сваливали на выстроившиеся вереницей повозки. Озабоченные управители громкими криками подгоняли с ног сбивавшихся слуг, таскавших из темных подземных кладовых мешки с хлебом, окорока, кувшины с вином и пивом и горы прочего провианта, тоже находившего себе место на тех же телегах. Тем временем начальник царской стражи, сидя за грубым дощатым столом, отбирал из выстроившейся у ворот длинной очереди самых крепких, годных в загонщики горожан. С едой в Каллеве было уже совсем плохо, и приглянувшиеся Кадминию счастливчики рассчитывали поживиться объедками, что останутся после трапез племенной знати на приволье в холмах.

— Можно подумать, будто эта орава тоже решила куда-нибудь вторгнуться, — ворчал Макрон, вместе с Катоном проталкиваясь сквозь суматошную толчею. — Трудно поверить, что дело всего-то в какой-то охотничьей вылазке.

— Для тебя вылазка, а для кого-то ничего нет важней, — улыбнулся Катон.

Кто-кто, а уж он-то хорошо это знал, ибо сам видел, что творилось в таких случаях в римском дворце. Если Клавдий по своей прихоти вдруг решал, что ему не худо бы «навестить Остию» или просто «проветриться», спасаясь от страшной духоты римского лета, именно отец Катона отвечал за организацию этого путешествия, спешно собирая в дорогу кучу всяческого добра, дабы повелитель великой державы ни в чем не испытывал никаких неудобств.

«Калигула был куда хуже», — подумал, оглядываясь на былое, Катон. Причуды безумного императора постоянно испытывали пределы возможного, повергая в отчаяние его приближенных. Так, например, ему как-то взбрело в голову прогуляться пешком через Мессинский пролив. Отговорить его от этой затеи нечего было и думать: в конце концов, он считался богом, а богам все должно быть доступно, им перечить нельзя. Себе дороже. И в результате сотни механиков и мастеровых соорудили невиданный понтонный мост, настелив доски поверх палуб тысяч рыбачьих и каботажных суденышек. И пока император со свитой прохаживался над водной гладью, оставшиеся без заработка рыбаки и торговцы вынуждены были глазеть на эту бессмысленную прогулку, причем отнюдь не из праздного любопытства, а под угрозой преторианских мечей. Катон был там, видел хмурое, вытянутое лицо обычно спокойного и улыбчивого отца, а потому окружающая суета, связанная с царским выездом на охоту, ничуть его не изумляла.

Макрон продолжал озираться, неодобрительно хмурясь.

— Я думал, тут всего и делов, что прихватить с собой пару копий да загнать в лесу нескольких диких боровов. А у них пыль столбом, хрен знает что, как на войну собираются. И где нам теперь искать этого долбаного трибуна?

Чуть ранее, пополудни, им передали приказ явиться к Квинтиллу, и они, оставив Вепрей и Волков на плацу под присмотром помощников, побрели по грязным улочкам Каллевы к царской усадьбе. В своих толстых туниках оба изнывали от жары, колючая шерсть липла к телу, и Катон ежился всякий раз, когда очередные струйки пота, выскальзывая из-под мышек, орошали его распаренные бока.

— Ты его видишь? — ворчал Макрон, вытягивая шею и вертя головой, что, впрочем, мало чему помогало, ибо он был приземист, а сновавшие вокруг рослые кельты полностью перекрывали ему обзор.

Правда, недостаток роста у бравого ветерана с лихвой окупался крепостью мускулов и шириной плеч, и Катон чувствовал, что его приятеля так и подмывает сорвать на ком-нибудь раздражение, пустив эти преимущества в ход.

— Нет.

— Тогда спроси кого-нибудь, олух!

Катон покосился на Макрона, едва сдерживая желание огрызнуться. В конце концов, изучил бы язык да и спрашивал сам.

— Ладно.

Он огляделся и поймал взгляд царского стража, стоявшего, привалившись к колесу одной из повозок и засунув большие пальцы огромных ручищ за пояс, удерживавший его пестрые штаны на объемистом волосатом животе. Катон поманил к себе парня, но бритт в ответ лишь ухмыльнулся, продолжая лениво вести наблюдение за хлопочущими рабами. Пришлось подойти к нему.

— Эй, приятель!

Воин с той же ленцой оглядел римлян.

— Ты не видел трибуна?

Катон знал, что говорит разборчиво, однако страж смотрел на него непонимающим взглядом.

— ТРИБУН? Римлянин, прибывший четыре дня назад. Он здесь?

Ca, — ответил страж, сопровождая ответ кивком.

— Где?

Бритт кивком указал на чертог.

— Внутри?

Ho!Упражняется.

Катон повернулся к Макрону.

— Он здесь. За чертогом.

— Хорошо, — буркнул Макрон, вперив суровый взгляд в кельта. — А ты, гляжу, шибко разговорчивый малый. Да?

Кельт, впрочем, латыни не понимал и потому промолчал, но глаз не отвел и опять ухмыльнулся.

— Пойдем, — сказал другу Катон. — Трибун ждет. Оставь это на потом, когда будет время.

Оба центуриона протолкались сквозь толпу к входу в чертог. Двое стражников у дверей знали их достаточно хорошо, чтобы пропустить без вопросов. Внутри помещения было прохладно и так темно, что потребовалось какое-то время, чтобы после яркого солнца глаза вошедших приспособились к полумраку. Затем Катон разглядел нескольких знатных бриттов, развалившихся на скамьях, тянувшихся вдоль стен зала. Широкие деревянные столы были уставлены чашами и деревянными блюдами с остатками недоеденной пищи. На полу, вперемешку с пьяными атребатами, лежали собаки, одна сука вылизывала припавших к соскам щенков. Мрак разгоняли редкие лучики света, пробивавшиеся сквозь рыхлую солому кровли над головой.

— Ну, тут все умаялись вмертвую, — буркнул Макрон и добавил, когда через заднюю дальнюю дверь в зал проник лязг мечей: — А кто-то, похоже, выгоняет хмель с потом.

Они вышли через черный ход из чертога и прищурились, оказавшись на залитом солнцем дворе, примыкавшем к ограде усадьбы и представлявшем собой что-то вроде площадки для тренировок, о чем говорили стойки с мечами и копьями, расставленные по углам. В тени, под стеной здания, сидела кучка царских телохранителей, а перед ними разыгрывалось настоящее представление, одним из героев какового являлся столь долго разыскиваемый друзьями трибун. Выставив перед собой короткий меч, он с видимой легкостью отражал наскоки наседавшего на него здоровенного бритта. У Катона перехватило дыхание: в боевой стойке Квинтилл был великолепен. Обнаженный по пояс, омытый солнечными лучами, этот отпрыск старинного римского рода сейчас выглядел как профессионал-гладиатор: под умащенной дорогими маслами кожей перекатывались рельефные мускулы, дыхание было свободным, ритмичным, движения плавными.

Бритт орудовал куда более длинным и тяжелым мечом, однако, похоже, и доставалось ему куда больше. На одном плече воина красовался глубокий кровоточащий порез, он тяжело дышал и с трудом удерживал свое оружие, однако это не помешало ему, набрав воздуху в грудь, с ревом кинуться на трибуна. Квинтилл стремительно метнулся вперед и в замахе, еще даже не успев набрать скорость, отбил в сторону длинный клинок, а затем, завершая выпад, ударил соперника рукоятью меча, угодив ему прямо в висок. Бритт охнул и рухнул наземь. Сидевшие в тени телохранители разразились одобрительными возгласами, посмеиваясь над своим невезучим товарищем. Квинтилл небрежно вонзил меч в землю и помог сопернику подняться на ноги.

— Ну вот и все. Никто особо не пострадал. Благодарю за разминку.

Бритт тупо посмотрел на трибуна и одурело мотнул головой.

— Я бы на твоем месте чуток посидел, отдышался… что-нибудь в этом роде.

Заметив обоих центурионов, Квинтилл воззрился на них исподлобья, но спустя миг на его лице расцвела приветливая улыбка.

— А, наконец-то. А я уж гадал, куда вы подевались.

Он выпрямился и отпустил бритта, который пошатнулся и снова опустился на землю.

— Явились, как только смогли, командир! — доложил Макрон, салютуя.

— Да, хорошо… прекрасно. Но в другой раз будьте чуть-чуть поусерднее, ладно?

— Будем стараться, командир!

— Надеюсь, — улыбнулся опять Квинтилл. — Ладно, перейдем к делу. Я слышал, царь Верика пригласил вас на охоту?

— Так точно, командир.

— В связи с этим возникают некоторые вопросы, касающиеся этикета.

— Разве?

— О да! Несомненно. — Квинтилл поднял брови, удивляясь невежеству центуриона. — Видишь ли, я тоже приглашен.

— Я и представить себе не мог, чтобы Верика обошел тебя приглашением.

Теперь удивление офицера перешло в раздражение.

— Да уж, конечно! Но вопрос в том, могу ли я участвовать в этом выезде вместе с людьми более низкого звания? Нет ли в этом ущемления моего достоинства, понимаешь? Я ведь, в конце концов, прокуратор, представляющий особу самого императора.

— Да, командир, — терпеливо ответил Макрон. — Припоминаю. Ты говорил нам.

— Превосходно, — кивнул Квинтилл. — Тогда пойми, что вам нужно принести царю Верике извинения.

— Извинения?

Последовала заминка, потом Квинтилл рассмеялся и похлопал Макрона по плечу:

— Ну, центурион, нельзя же быть таким непонятливым. Ступай и скажи старику, что вы не можете ехать.

— Не можем?

— Ну, придумай какое-нибудь оправдание, срочные дела или что-то такое. Сошлись на загруженность, намекни, что у вас совершено нет времени ни на что остальное.

Катон чувствовал, что Макрон вот-вот лопнет от распирающего его гнева, и поспешил вмешаться, пока товарищ не наломал кучу дров.

— Командир, проблема в том, что мы уже приняли приглашение. Если мы откажемся от него теперь, это могут счесть оскорблением. Кельты, они очень чувствительны к таким вещам.

— И все же…

— А мы не можем позволить себе сердить атребатов. Во всяком случае, сейчас, командир.

— Ну… — Трибун Квинтилл почесал подбородок, обдумывая ситуацию. — Полагаю, из дипломатических соображений, ради сохранения добрых отношений можно и пренебречь общепринятыми в таких случаях правилами.

— Думаю, командир, это было бы мудро.

— Ну-ну.

Хлыщ и не думал скрывать своего недовольства от нижних чинов, и Катон, бросив быстрый взгляд на Макрона, увидел, что тот сердито покусывает губу.

Трибун Квинтилл вытащил из-за пояса шелковую тряпицу и промокнул ею лоб.

— Ну хорошо. С этим решили. А случалось ли вам охотиться раньше? Как тебе эта забава, Макрон?

— Забава? — нахмурился Макрон. — Охотиться, командир, мне случалось. На военной службе без этого не обходится. Но я охотился, чтобы пополнить паек.

— Замечательно. По-моему, охота ради пропитания не слишком отличается от охоты для развлечения. И там и там техника та же.

— Техника та же, — повторил Макрон. — Понятно. Вот оно, значит, как.

— А с копьем ты охотился?

— Раз или два, командир. Но не с охотничьим, а с боевым, легионным. — В тоне Макрона улавливалась ирония.

— Что ж, для начала и это неплохо. Давай посмотрим, на что ты способен, а потом я, может быть, покажу пару приемов, чтобы мы, римляне, не выглядели на царской охоте полными дураками.

Квинтилл прошел к стойке с охотничьими копьями, взял одно и бросил Макрону. Катон в испуге едва не зажмурился, но Макрон легко поймал оружие на лету, подбросил и перехватил поудобней. Где-то локтях в тридцати от него были расставлены грубо сплетенные подобия человеческих фигур. Макрон присмотрелся к ним из-под левой ладони, отвел правую руку назад и метнул копье в центральное чучело. Копье по низкой дуге пронеслось над площадкой и поразило мишень на уровне бедер. Макрон, стараясь сдержать довольство, повернулся к трибуну.

— Неплохо, центурион. А как ты, Катон? Ну-ка попробуй!

Катон неловко, обеими руками поймал брошенное ему копье.

— Постарайся не выглядеть слишком уж неуклюжим перед бриттами! — прошипел Макрон.

— Виноват.

Катон взвесил копье в руке, пригляделся к уже пораженной мишени, глубоко вдохнул, до предела отвел руку за голову и совершил бросок. Копье взвилось в воздух, пролетело над самым чучелом, но не задело его и вошло в землю. Трибун Квинтилл хмыкнул, воины Верики рассмеялись, Катон покраснел.

— Может быть ты, командир, покажешь, как это делается? — спросил Макрон, обращаясь к Квинтиллу.

— Конечно! Почему бы и нет.

Трибун выбрал одно из копий, прицелился в ту же мишень и метнул оружие. Сила его могучих мышц послала копье почти по прямой, и оно глубоко вонзилось в самое сердце плетеной фигуры.

— Славный бросок! — восхищенно воскликнул Катон.

Царские стражи тоже обменялись одобрительными репликами.

— Ну что, видел? — обернулся Квинтилл к Макрону. — Всего лишь немного практики.

— Думаю, как раз практиковался ты много.

— Вовсе нет. — Трибун поджал губы. — Важен прием. И это относится к любому виду оружия.

— Неужели? — невозмутимо отозвался Макрон.

— Именно так.

— Существует разница между копьем и мечом. Так же как между поражением учебного чучела и живого врага, командир. Очень большая разница.

— Чепуха! Все дело в технике, центурион.

— Нет, командир, все дело в опыте.

— Понятно. — Трибун Квинтилл скрестил руки и оценивающе оглядел Макрона. — Может, проведем испытание?

— Ты хочешь сразиться со мной, командир? — улыбнулся Макрон.

— Сразиться? Нет, я имею в виду просто тренировочный поединок. Возможность продемонстрировать мастерство, показать, кто чего стоит.

— Прошу прощения, командир, — деликатно вмешался Катон, — но мне кажется, это не послужит укреплению авторитета империи, если римские командиры вдруг начнут выяснять отношения с мечами в руках, да еще на глазах у местных жителей.

— Как я сказал, речь идет не о выяснении отношений, а об учебном поединке. Ну так как, центурион Макрон?

Макрон медлил с ответом, и от Катона не укрылось, как сжались вдруг его челюсти. На сердце у молодого центуриона потяжелело, ибо он счел, что рассерженный ветеран закусил удила и уже не способен отклонить вызов самонадеянного трибуна. Однако Макрон сумел удивить его.

— Мне это не с руки, командир.

— Да ну? Не веришь в свои силы, приятель?

— Нет, не в том дело. Ясно, что ты годами оттачивал мастерство под руководством лучших наставников в Риме, а у меня такой возможности не имелось. Я владею мечом, командир, лишь в той мере, в какой это необходимо для битвы: усвоил главное, а в остальном полагаюсь на голову и на руки. Вряд ли я смог бы сейчас тебя чем-то пронять. Но ежели б нам довелось повстречаться в бою, наши шансы тут же бы поменялись.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю.

— Слова меня не убеждают. Будем драться, центурион?

— Это приказ, командир?

Квинтилл открыл было рот для утвердительного ответа, но замялся, задумался и покачал головой:

— Наверное, нет. Это было бы слишком.

— Что-нибудь еще, командир?

— Просто следите, чтобы завтра все шло как надо. Никаких оплошностей, помните это оба. И держитесь от меня на почтительном расстоянии. Ясно?

— Так точно, командир!

— Свободны.

Когда оба центуриона снова шли через зал, Катон повернулся к Макрону:

— Знаешь, мне на какой-то момент показалось, что ты собираешься его проучить. В смысле, схватиться с ним.

— Так и было. Но разумный человек должен сам выбирать, с кем, когда и как ему драться. Он это знает, я тоже. Так какого рожна нам с ним сейчас выяснять?

— Никакого, — с удовлетворением кивнул Катон.

Он был доволен. В кои-то веки в Макроне над твердолобостью возобладал здравый смысл. Более того, неожиданное хладнокровие, выказанное ветераном, вдруг аккуратно оттенило и выдвинуло на передний план неумеренную чванливость трибуна.

— Мы с честью вышли из ситуации?

— Да я таких говнюков на завтрак ем.

— И что, каша вкуснее становится?

Макрон взглянул на юнца и вдруг в голос заржал, да так, что одна из спящих собак вскинулась, навострила уши и рванулась к центурионам. Псарь поднял голову, одарил римлян угрюмым взглядом и отвесил псине пинок.

Ветеран хлопнул приятеля по спине:

— Ну ты и шутник, сынок!

В большом дворе все еще шла подготовка к охоте, слуги, нагруженные всякой всячиной, продолжали бегать туда-сюда, порой скапливаясь возле повозок, и двое пробивавшихся к воротам римлян опять было потерялись в их суетливой толпе, но тут Катон услышал, что его окликают.

Он оглянулся на крик и увидел Тинкоммия. Принц атребатов с крайне встревоженным видом отчаянно махал рукой, чтобы привлечь к себе его внимание, и яростно проталкивался к центурионам. Катон дернул Макрона за руку:

— Смотри!

— А?

Макрон привстал на носки, пытаясь взглянуть поверх голов суетившихся вокруг него людей, но тут перед ними возник Тинкоммий, встревоженный, запыхавшийся, мокрый от пота.

— Командир, пойдем в лагерь! Прошу, поскорее!

— Что за притча? — буркнул Макрон. — Доложи как положено.

— Бедриак, командир! Он тяжело ранен!

ГЛАВА 21

— Как это вышло?

— Пойдем, командир! — беспрестанно повторял Тинкоммий.

— Да скажи же, в чем дело? — сердился Макрон.

— Сам не знаю: я нашел его в штабном корпусе, на полу в коридоре. Всюду кровь!

— Он еще жив?

— Да, командир. Но он умирает.

— Кто с ним остался?

— Артакс. Он появился, когда я наткнулся на Бедриака.

Катон схватил Тинкоммия за руку.

— Артакс с ним один?

— Так точно, командир, — кивнул Тинкоммий. — Я послал за лекарем, а сам со всех ног помчался сюда.

— С чего бы такая спешка?

Тинкоммий огляделся и придвинулся к римлянам:

— Он бредил. Звал центуриона Катона и твердил, что царю угрожает опасность.

— Верике? — изумился Макрон. — А что это за опасность?

— Тише! — шикнул на друга Катон, бросив взгляд на привлеченных громким восклицанием атребатов. — Хочешь, чтобы все нас услышали?

Макрон примолк, пораженный властностью тона юноши. Катон между тем повернулся к Тинкоммию и тихо спросил:

— Что именно сказал Бедриак?

— Он звал тебя. Хотел сообщить что-то важное. О царе… об убийстве царя. Он где-то что-то подслушал. Какой-то разговор, но тут нас нашел Артакс, и с той поры Бедриак не сказал больше ни слова.

— А Артакс слышал, что он говорил тебе раньше?

— Да. И послал меня за тобой, — кивнул Тинкоммий.

Катон переглянулся с Макроном.

— Похоже, чем скорей мы вернемся на базу, тем лучше.

— Ты прав.

— Он что-нибудь сказал? — с порога бросил Тинкоммий, когда все трое, задыхаясь от бега, влетели в штабной корпус.

Возле распростертого на полу тела сидел на корточках лекарь. Стоявший напротив него на коленях Артакс оглянулся.

Ho…

Лужица крови поблескивала в свете, падавшем из верхнего небольшого окошка. Еще больше крови впиталось в утоптанный земляной пол, и алые брызги пятнали побелку на стенах по обе стороны от дверных косяков.

Глянув на Бедриака, Катон резко вздохнул. Лицо охотника было белее снега, с восковым оттенком, глаза то широко распахивались, то закрывались, челюсть отвисла, но язык все еще немощно шевелился над дрожащей нижней губой. Снятая со знаменосца красная воинская туника лежала рядом с ним, темная и промокшая. Охотник остался в одной набедренной повязке, и размазанная по бледной коже кровь делала его похожим на освежеванное жертвенное животное.

— Как он?

— Как он? — Макрон поднял глаза, а потом покосился на лекаря. — Сам, что ли, не видишь? Отходит. Не нужно быть знахарем, чтобы это понять.

— Тише, командир, — подал голос лекарь. — Ему нужен покой.

Катон пересек комнату и опустился возле раненого на колени.

— Артакс, он тебе что-нибудь сказал?

Артакс поднял косматую голову и посмотрел на Катона. Его лицо не выражало никаких чувств.

— Он что-нибудь говорил, пока ты был с ним?

Артакс замешкался, потом медленно покачал головой.

— Ничего? Совсем ничего?

— Ничего, что имело бы смысл, римлянин.

Оба долго смотрели друг другу в глаза, потом Катон мягко продолжил:

— Мне трудно в это поверить.

Артакс пожал плечами, но ничего не ответил. Прежде чем Катон успел собраться с мыслями и опять обратиться к нему, Бедриак издал долгий стон. Его глаза широко открылись, взгляд заметался по склоненным над ним лицам и остановился на одном из них.

— Командир…

— Бедриак, кто это сделал? Ты его видел?

— Сюда… ближе…

Катон наклонился, его глаза не отрывались от глаз Бедриака. Охотник поднял левую руку и вцепился в тунику римлянина в области шеи. Юноша инстинктивно попытался высвободиться, но хватка умирающего оказалась удивительно сильной, и он подтянул Катона к себе. Молодой центурион уже ощущал несвежее дыхание знаменосца и острый приторный запах его крови.

— Царь… в большой опасности…

— Знаю… Ты сейчас просто скажи…

Дыхание умирающего стало мелким, прерывистым, полный отчаяния взгляд вперился в зрачки Катона. Центурион зажал лицо охотника между ладонями и встряхнул его.

— Какого хрена ты делаешь? — спросил лекарь.

— Тихо! — рявкнул Катон. — Бедриак! Бедриак! Кто это? Скажи! Скажи, пока можешь!

Бедриак, собрав крохи последних сил, попытался ответить. Его взгляд качнулся к Тинкоммию, снова перебежал на Катона, с губ сорвался слабый шепот:

— Он рос… на моих глазах…

Тинкоммий мягко оттеснил Катона, положил ладонь на чело Бедриака и нараспев произнес:

— Засыпай. Спи спокойно, Бедриак, охотившийся на зверей. Да убаюкают тебя…

— Прекрати! — выпалил Катон. — Помолчи, дурень, ведь нам надо узнать…

Тинкоммий поднял на него гневный взгляд.

— Он умирает.

— Тут я бессилен. Помочь ему я ничем не могу… и никто не может. Но мы должны выяснить, с чем он шел: ты же слышал, кто-то замыслил убить вашего государя. Прочь, дай мне его расспросить!

— Слишком поздно, — пробормотал Артакс. — Смотри, он умер.

Катон отвернулся от Тинкоммия и посмотрел на Бедриака. Охотник был неподвижен, невидящие глаза уставились в потолок, челюсть отвисла, дыхание, доселе хриплое, стихло. Лекарь, пытаясь обнаружить признаки жизни, наклонился, приложил ухо к груди знаменосца, но спустя несколько мгновений выпрямился и убрал с его раны насквозь промокший тампон. Катон увидел колотое отверстие, похожее на темный, Жаждущий насыщения зев, но эта иллюзия тут же была разрушена выплеснувшейся из него кровью, которая стала растекаться по коже, капая на пол.

— Он мертв, — заявил лекарь.

— Ладно, раз теперь это признано официально, составь подобающий документ, — промолвил Макрон, поднимаясь на ноги. — Что с телом-то делать? Его, наверное, надо куда-нибудь отнести?

Лекарь кивнул в сторону двух бриттов, так и сидевших около Бедриака.

— Спроси у них, командир. Я не знаю местных обычаев.

— Прощай, Бедриак, — тихо промолвил Артакс.

Катон поднял глаза и приметил в уголках губ знатного бритта намек на усмешку.

— Счастливого пути в иной мир.

Катон быстро шагнул к двери и кликнул гарнизонный караул. Послышались шаги пересекавших двор легионеров, а молодой центурион снова воззрился на остававшихся возле покойного соплеменников. Макрон подошел к нему.

— Что дальше? Зачем было звать караульных, разве тело бы не убрали без них? Впрочем, пусть тогда заодно вымоют помещение.

— Этим можно заняться потом, — отозвался Катон. — А сейчас первым делом нужно отправить Артакса в надежное место. В тихое и спокойное, где мы могли бы без помех побеседовать с ним.

— Что тут происходит? — гневно выкрикнул с порога Квинтилл, входя в комнату. — Меня отрывают от занятий, зачем-то зовут сюда!

Затем он увидел лежащее на полу тело. Катон набросил на него плащ, но часть ткани сдвинулась, обнажая оскаленные зубы.

— Кто этот весельчак?

— Весельчак, командир? — Катон посмотрел на трибуна. — Вообще-то, это местный боец. Мой знаменосец, Бедриак.

— Он никак мертв?

— Точно подмечено, командир, —