Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

Друзья познаются в беде это про нее

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2016-03-13

Бесплатно
Узнать стоимость работы
Рассчитаем за 1 минуту, онлайн

Annotation

Саймон ГРИН

ГОРОД, ГДЕ УМИРАЮТ ТЕНИ

Книга сообщества http://vk.com/knigomaniya . Самая большая библиотека ВКонтакте! Присоединяйтесь!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Леонард Эш он вернулся из мертвых

Рия Фрейзер мэр Шэдоуз-Фолла, политик.

Ричард Эриксон шериф Шэдоуз-Фолла. В избытке дипломатичности замечен не был.

Сюзанна Дюбуа «Друзья познаются в беде» — это про нее.

Джеймс Харт спустя четверть века вернулся в Шэдоуз-Фолл.

Доктор Натаниэл Миррен он хотел узнать все о жизни и смерти.

Шин Моррисон рок-певец

Лестер Голд Тайный Мститель.

Маделейн Креш девушка-панк с татуировкой «НЕНАВИЖУ» на костяшках пальцев обеих рук.

Дедушка-Время живое воплощение Времени. Говорят, бессмертен.

Отец Игнатиус Кэллеген человек глубоко верующий.

Дерек и Клайв Мандервилли кладбищенские рабочие (могильщики).

Мишка плюшевый медвежонок, друг и кумир всех девчонок и мальчишек.

Козерог друг Мишки. Ничейный кумир.

Оберон король Фэйрии, страны эльфов.

Титания королева Фэйрии.

Пак единственный небезупречный эльф.

Полли Казинс заключенная под домашний арест собственными воспоминаниями.

Уильям Ройс верховный главнокомандующий крестоносцев.

Питер Колдер крестоносец, осознавший свои заблуждения.

Джек Фетч пугало.

* * *

Есть на свете город, куда приходят умирать мечты. Город, где кончаются ночные кошмары и обретает покой надежда. Где все сказки находят конец, все поиски — завершение, а всякая заблудшая душа — дорогу домой. Разбросанные здесь и там по глухим уголкам мира, такие места существовали всегда. Но годы шли, наука крепла, волшебство теряло силу, мир все меньше удивлялся, и потаенные места возникали все реже и все дальше одно от другого. И теперь остался лишь маленький городок Шэдоуз-Фолл, затерявшийся на краю земли и до сих пор не обнаруженный современным миром. Мало дорог ведет к нему и еще меньше — обратно. Ни на одной карте нет Шэдоуз-Фолла. Но случись так, что он вам очень-очень понадобится, — путь к нему вы отыщете.

Удивительные вещи найдете вы в Шэдоуз-Фолле. Например, двери, открывающиеся в неизведанное: в земли, которых давно уже нет на свете, и в миры, которым еще предстоит родиться. По разлетающимся от центра улицам разгуливают незнакомые и странные люди и еще более странные существа. И это наряду с теми, кто вам когда-либо был знаком или с кем вы никогда не хотели бы встретиться снова. В этом далеком городе матери и отцы могут отыскать пропавших детей, а повзрослевшие дети — вновь обрести родителей. Здесь можно взять назад грубые слова и вернуть обратно полное сдержанной ярости молчание; здесь лечат старые раны, забыть о которых не удается. В Шэдоуз-Фолле можно найти порицание и прощение, встретить старых друзей и врагов, которые были в детстве, найти любовь и надежду и получить еще один шанс вместо упущенного когда-то. Вот такой это непростой город.

Хотя, по большей части, это город, куда люди приходят умирать. И не одни только люди. Шэдоуз-Фолл — это кладбище сверхъестественного, куда приходят умирать человеческие замыслы и свершения, мечты и надежды, легенды и сказки, когда в них перестают верить. То, во что люди верят достаточно глубоко, приобретает некую материальность, а с ней — жизнь, даже если вера потом угасает. Но все это не в реальном мире. И вот бродят надежды, легенды, герои, сказки, прячась в тени домов и глухих закоулков, никому больше не нужные, пока не попадут в Шэдоуз-Фолл. Здесь они наконец переступят порог Двери в Вечность и вычеркнут себя из числа присутствующих в этом мире — теперь уже навсегда. Они могут и остаться в Шэдоуз-Фолле, вновь обретя жизнь, чтобы затем состариться и умереть своей смертью.

Идея, по крайней мере, состоит в этом. Действительность же, как правило, куда как сложнее.

1. КАРНАВАЛ

В Шэдоуз-Фолл вновь пришел Карнавал. Время веселых торжеств и шумных попоек, парадов и ярмарок, чародеев и фокусников, маскарадных костюмов, восторгов и изумлений. Склоны Лампкиного холма, в которые упирается город, усеяли шатры, навесы, палатки, словно галлюциногенные грибы, выросшие по волшебству за ночь. Играли оркестры, танцевали парочки, дети с визгом проносились сквозь добродушные толпы гуляющих горожан, настолько переполненных счастьем и праздничным возбуждением, что им самим казалось, будто они вот-вот взорвутся и прольются на город ливнем неудержимого восторга и жизнелюбия.

Был ранний вечер середины ноября, но небо уже потемнело настолько, что на его фоне яркими разноцветными светляками горели бумажные фонари и сияли редкие пока россыпи фейерверков. Свежий ветер шевелил флаги, фонарики, платья дам, приправляя прохладу вечернего, пахнущего близящейся зимой воздуха запахами жареных каштанов и барбекю. Там и здесь в дюжине мест рождались и затихали песни: звуча вразнобой, они почему-то не мешали друг другу, но каждый раз находили согласие в некой общей гармонии.

Это было время восхваления жизни и всех живущих, время сказать последнее «прости» тем, кто уйдет через Дверь в Вечность, и время утешиться для тех, кто останется здесь, или тех, кто еще не нашел в себе достаточно мужества приблизиться к Двери. Даже те, в ком жизнь уже едва теплилась, могли помедлить перед шагом в темноту и неизвестность — на них никто не давил, никто не проявлял нетерпения: Дверь была всегда на своем месте, там она навеки и останется. Между тем это было время Карнавала, так что ешьте, пейте, гуляйте — жизнь не кончается, завтра Шэдоуз-Фолл встретит новый день.

Леонард Эш стоял в одиночестве подле ярко раскрашенного навеса, где предлагали подогретое с пряностями вино, но чашка оставалась забытой в его руке. Он смотрел на Карнавал и наблюдал за людьми — как одни подходят, другие уходят, счастливые каждым прожитым днем, полным надежд, смысла и значения. Он мечтал быть таким же, как и они. У Эша не было будущего, и все же он старался не слишком об этом горевать, хотя порой и скучал по тихим радостям будней — по делам, которые планируются заранее, по поездкам, которых больше не будет, по встречам с людьми. Так он и проводил день за днем, довольствуясь тем, что у него было.

Эш был уже три года как мертв, но жаловаться он не любил. Подобно каждому, утратившему свою реальность, Эш слышал постоянный зов Двери в Вечность, но Шэдоуз-Фолла покинуть не мог. Пока не мог. С высоты холма он глядел вниз на толпы гуляющих горожан. В опустившихся сумерках огни улиц величественным сиянием встречали наползавшую ночь. Никто не знал, сколько городу лет, — он был старше всех городских летописей. Эш привык находить утешение в его постоянстве, зная, что лишь один Шэдоуз-Фолл неизменен в неустанно меняющемся мире. Но, умерев, Эш обнаружил в себе растущее чувство досады от сознания того, что город будет продолжать счастливую жизнь и после его ухода, не нуждаясь в нем или по меньшей мере по нему не скучая. Он-то был убежден, что его уход, когда и как только это произойдет, должен стать для города ощутимой потерей. Эш мог допустить мысль о том, что жизнь его не много значила для города, но ему нравилось думать, что его уход не останется незамеченным. Эш с горечью улыбнулся. По складу характера он всегда был одиночкой, и сейчас было чуточку поздно менять оценки. Но чтобы с радостью окунуться в карнавальную толпу и утопить свои проблемы в легкомысленной попойке — такой мысли в его голове не было. Путь себе он всегда выбирал сам, шел этим путем и отвергал помощь толпы.

Мимо проковылял человек на ходулях, пошатываясь и то и дело пригибаясь под гирляндами фонарей, натянутыми между шатрами и тентами. Сняв потертую шляпу, он поприветствовал Эша, и тот вежливо ответил ему кивком. Эш не любил долговязых. Неторопливо повернув голову, он поглядел в другом направлении и улыбнулся, разглядев тетку Салли [1]. , покорно стоявшую перед толпой ребятишек, ее набитое соломой пузо — мешок с подарками для их шустрых ручонок. Каждый выудил оттуда по игрушке или конфетке, и все были рады. Довольная улыбка на тряпочном лице чучела была обращена к Эшу. Поднятая рука в изодранном рукаве будто бы замерла в приветствии, и Эш сухо улыбнулся в ответ. Даже в чучеле было больше жизни, чем в нем самом. Эш понял, что опять жалеет себя, но порицания за эту жалость в душе своей не нашел. Грязная работа, но кто-то должен был ее делать.

Эш огляделся в поисках чего-нибудь, что могло бы его отвлечь, — собственно, за этим-то он и вышел. У подножия холма йети и бигфут катали на плечах детей. Мышка из мультика, размахивая огромным крокетным молотком, гналась за мультяшным котом. А шесть разных версий Робин Гуда, устроив импровизированный турнир по стрельбе из лука, добродушно спорили о том, кто из них реальнее. Все те же лица, все как обычно — еще один вечер в Шэдоуз-Фолле.

Леонард Эш был высоким, выше среднего роста, с открытым дружелюбным лицом и волосами, которые, казалось, никогда не знали расчески. Даже в свои лучшие годы он выглядел так, будто выскочил впопыхах из дома. Глаза его — спокойные, внимательные, когда серые, когда голубые, — почти ничего не упускали. Эш жил, если этот глагол верен по отношению к нему, со своими родителями, друзей у него было мало, хотя вина в том была лишь его и ничья другая. Никогда он не был особо общительным, даже до своей смерти. Ему было тридцать два, а сейчас исполнилось бы лишь тридцать пять. Словом, внешность не особо приметная — еще одно лицо из толпы, не более. Спроси его, счастлив ли он, Эш ответил бы, что в общем-то счастлив, но с ответом бы чуть помедлил. Он смотрел сверху на шатры, на прилавки, на развлекающихся горожан — ничем вроде бы не приметный мужчина, величайшим несчастьем которого в данный момент было отсутствие партнерши на танец. Похоже, грядут серьезные перемены. И не было у него права удивляться. Ничто не вечно и в Шэдоуз-Фолле.

Неподалеку от Эша мэр Рия Фрейзер раздавала улыбки и шутки некой немолодой чете (лица ей казались знакомыми, имена — нет) и гадала, как бы поделикатнее отделаться от мужчины со смущенным лицом, который маячил рядом. Он только что прибыл в город и, похоже, не совсем понимал, что именно его сюда привело. Рия неосторожно выказала новичку сочувствие, и тот буквально ухватился за нее, как за потерянного и вновь обретенного друга. Рия в общем-то ничего не имела против, да вот только он отвлекал ее от исполнения прямых обязанностей мэра — рукопожатий и обмена любезностями. А охватить ей нужно было как можно большее число избирателей, чтобы тем самым напомнить им о грядущих выборах и о ее прекрасных достижениях на этом посту. Ведь если к ним, избирателям, не проявишь достаточного внимания и не станешь периодически напоминать о себе, их привычка забывать все хорошее до добра не доведет.

Рия Фрейзер была подвижной миловидной темнокожей женщиной лет тридцати пяти с коротко постриженными волосами, прямым открытым взглядом и профессиональной улыбкой. Одевалась она модно, со вкусом и в соответствии с занимаемым постом, а ум ее напоминал крысоловку: хваткий, цельный и не прощающий. Вместе с шерифом Эриксоном Рия Фрейзер была из тех, кого принято называть администрацией города. У Шэдоуз-Фолла сформировалась особая классификация городских проблем, что было частью его сути, однако порой возникали периоды, когда обстановка грозила выйти из-под контроля, и тогда либо Рия, либо шериф вмешивались. Рия предпочитала использовать голос разума и являть собой сочувствующую сторону с непредвзятым мнением, тогда как шериф тяготел к подавлению всех и вся грозными взглядами.

В Шэдоуз-Фолле имелись городской суд и тюрьма, но они по большей части пустовали. Мало у кого возникало желание ссориться с шерифом, так что Рия проводила много времени, выслушивая жалобы жителей и затем направляя жалобщиков к тем членам землячества, кто мог оказать им лучшую помощь. Работа нравилась ей, и во всех помыслах Рия стремилась продолжать ее как можно дольше. Если отбросить мелочи, город, похоже, оставался доволен ее работой, и, кажется, это было взаимно. Прежние мэры Шэдоуз-Фолла действовали достаточно эффективно, но не преуспели так, как мэр нынешний.

Рия украдкой бросила взгляд на стоящего рядом мужчину и подумала, что настало время что-то сделать и для него. Эдриан Стоун был маленьким, средних лет, с жидкими волосами и печальными глазами. Он рассеянно и с надеждой озирался по сторонам, но никак не мог сказать Рии ни что он конкретно ищет, ни о причине, которая его привела в Шэдоуз-Фолл. Пожилая пара распрощалась и растворилась в толпе, и Рия решила, что лучше, пожалуй, она подтолкнет своего нового приятеля в нужном направлении. Как большинство вновь прибывших, Эдриан потерял кого-то близкого или что-то ценное и пришел в Шэдоуз-Фолл в поисках утерянного. Единственное, что от нее требовалось, — это помочь ему вспомнить, что именно он потерял.

— Скажите, Эдриан, вы женаты?

Стоун улыбнулся и смущенно покачал головой:

— Нет. Своей половинки я так и не нашел. Или она меня. Так что — один как перст.

— А ваши родители? У вас с ними были близкие отношения?

Стоун взволнованно пожал плечами и отвернулся:

— Нет. Отец постоянно был в разъездах. А мать… Мать была женщиной довольно сдержанной на проявление чувств. Ни брата, ни сестры у меня не было, а поскольку мы все время переезжали с места на место, друзьями я тоже не обзавелся. Я никогда особо ни в чем не нуждался, но ведь деньги — это не главное в жизни, правда?

— Неужели вы были так одиноки? — терпеливо расспрашивала Рия. — Может, на работе у вас остались друзья?

— Навряд ли их можно назвать друзьями, — покачал головой Стоун. — Это были просто служащие офиса: одному улыбнешься, с другим перебросишься парой слов, а в конце дня рассеянно кивнешь на прощание… Каждый был сам за себя, особо не раскрываясь. Все с головой уходили в работу, чего и требовала от нас администрация. А мне только того и надо было. Я всегда был на людях застенчив и неловок, а работу свою я любил.

Рия остро глянула на него:

— Но должен в вашей жизни быть кто-то… Тот, с кем связаны счастливые минутки! Вспоминайте, Эдриан! Если бы вы захотели прожить какую-то часть жизни заново, какую именно вы бы выбрали?

Стоун долго молчал и смотрел в сторону. Затем лицо его просветлело, и он вдруг улыбнулся, словно помолодев и найдя согласие с самим собой.

— Когда я был мальчиком, у меня был пес по кличке Принц. Здоровенный боксер со страшной мордой и сердцем таким же огромным, как и он сам. Мне было шесть лет, и мы ни на минуту не расставались. Я разговаривал с ним, я рассказывал ему такие вещи, какие больше никому и никогда не сказал бы. Я любил моего пса, и он любил меня.

Стоун смущенно улыбнулся Рии, и она без удивления заметила, что он сделался вполовину моложе себя прежнего — худощавым молодым человеком лет двадцати пяти. Волосы его стали густы, и осанка чуть выпрямилась, но в глазах по-прежнему жила печаль.

— Несомненно, каждый считает свою собаку особенной, но, поверьте, Принц был уникальным. Я научил его всяким штукам, и, когда он был рядом, я был уверен в себе и не чувствовал ни страха, ни одиночества. Он умер в канун моего седьмого дня рождения. Опухоль, рак желудка. По-видимому, боксеры предрасположены к таким заболеваниям, но откуда ж мне тогда было знать.

Стоун, припоминая, нахмурился. Рассказывая, он молодел на глазах и теперь выглядел уже как подросток.

— Как-то раз придя домой из школы, я не нашел Принца. Отец сказал, что отвез пса в лечебницу и там его пришлось усыпить. Незадолго до этого Принц захворал, становился все слабее и худее, но я наивно полагал, что он поправится. Мне ведь было всего шесть лет. Отец объяснил мне, что Принц не выздоровел, что моему псу очень больно и было бы нечестно заставлять его так страдать. Он сказал, что Принц вел себя достойно до самого конца. Ветеринар сделал ему укол сильного снотворного, и Принц закрыл глаза и уснул навсегда. Куда в клинике девали тело, я не знаю. Папа его домой не привозил. Наверное, не хотел меня расстраивать еще больше.

Эдриан Стоун поднял глаза на Рию, губы его дрожали — шестилетний мальчик с глазами, полными слез, которые он был не в силах сдержать.

— Я любил мою собаку, а она — меня. Единственное на свете существо, которое любило меня.

Рия опустилась на корточки перед ним:

— А как выглядел Принц? Какие-то особые отметки у него были?

— Да. У него на лбу было белое пятно — как звездочка. Рия взяла его за плечи и легонько развернула лицом к толпе, которая расступилась, открыв его взору огромную собаку — боксера с белой отметиной на лбу.

— Это он, Эдриан?

— Принц! — Собачьи уши насторожились, и боксер, рванувшись вперед, подлетел к мальчику и запрыгал вокруг, будто щенок-переросток. Эдриан Стоун, шести лет от роду, наконец счастливый, сорвался с места и вместе с собакой скрылся в толпе.

Рия выпрямилась и, покачав головой, чуть заметно улыбнулась. Если б все проблемы решались так просто. Краешком глаза она заметила, что кто-то ей машет рукой. Оглянувшись, она увидела спешащего к ней шерифа Ричарда Эриксона. Толпа перед ним расступалась, открывая широкий проход. Рия тихонечко застонала, гадая, что стряслось на сей раз. В последнее время ей все чаще и чаще казалось, что Ричард отыскивает ее лишь тогда, когда сталкивается с проблемой, которую не в силах разрешить сам, чтобы свалить ее мэру на плечи и тут же о проблеме забыть. Так было не всегда. Прежде они были друзьями и, пожалуй, друзьями оставались и сейчас, если слегка расширить понятие о дружбе. Все эти мысли она согнала с лица и спокойно кивнула Эриксону, когда тот приблизился.

Шериф был высоким широкоплечим мужчиной уже за тридцать, темноволосым и черноглазым. Он был очень хорош собой, и это, вкупе с крупным и сильным телом, придавало его облику некую пугающую таинственность. При том что Рия ни разу в жизни не позволила себя кому-нибудь запугать — будь то Эриксон или кто другой. Она коротко улыбнулась шерифу, и тот невозмутимо кивнул в ответ, будто они только что ненароком встретились.

— Здравствуй, Рия. Ты себе верна — выглядишь прекрасно.

— Спасибо, Ричард. Ты тоже очень похож на себя. Он не улыбнулся. Наоборот, окинул толпы гуляющих сосредоточенным взглядом собственника.

— Народу-то сколько, Рия! Здесь почти весь город.

— Хотелось бы надеяться, — сказала Рия. — Как-никак Карнавал. Изредка мы должны расслабляться телом и давать передышку нервам. Польза от такого вечера гораздо больше, чем десяток сеансов на кушетке психотерапевта. Однако ты не веришь в пользу таких несерьезных мероприятий, не так ли?

— Положение обязывает: кому еще следить за тем, чтобы все прошло спокойно, а потом наводить порядок. Я единственный, кто должен приглядывать за пьяницами, воришками и смутьянами и удерживать чародеев от сведения старых счетов. Черт, да половина народа все еще тяготится бедами и заботами, приведшими их сюда, и волшебство города, спущенное с цепи в такую ночь, — это как масло в огонь. Во время Карнавала опасно ходить с умом нараспашку — никогда не знаешь, кто туда залетит.

Рия пожала плечами:

— Мы уже говорили об этом, Ричард, и будем говорить еще не раз. Мы оба правы, и оба ошибаемся, но таков уж Шэдоуз-Фолл. Однако что бы мы ни говорили или думали, праздники вроде Карнавала необходимы. Они — предохранительный клапан, самый безопасный способ выпустить пар до того, как давление возрастет до опасного предела. Ты чересчур беспокоишься, Ричард. Городу вполне по силам самому о себе позаботиться.

— Может, и так, — сказал Эриксон. — Да только город делает то, что хорошо городу, но не людям, которые в нем живут. Мы с тобой — перегородка между городом и его населением, и это единственное, что делает здешнюю жизнь приемлемой. Люди не приспособлены жить так близко к волшебству — наряду с лучшим в нас оно обнажает и худшее.

Рия задумчиво посмотрела на шерифа:

— Даже не верится, что мы так просто здесь стоим и болтаем. Ты уверен, что не произошло ничего непредвиденного и ты не хочешь переложить очередную заботу на мои плечи?

Эриксон чуть заметно улыбнулся, но глаза его по-прежнему были холодны:

— Все как будто в порядке. Или почти в порядке — как обычно в Шэдоуз-Фолле. Но отчего-то на душе у меня неспокойно и никак не избавиться от нехорошего предчувствия. И, если хочешь, оно усиливается. Ты заметила, как много сегодня вечером паранормалов, даже тех, кого высунуть нос заставить может лишь сила провидения? Сегодня я видел такие физиономии, какие, думал, уже никогда не встречу, причем попадались даже те, о которых я знал лишь понаслышке.

— И чем они занимаются? — нахмурившись, спросила Рия. Она попыталась незаметно оглядеться по сторонам.

— Ничем, — отвечал Эриксон. — Они просто… ждут. Ждут чего-то, что должно случиться. Ожидание аж хрустит в воздухе, когда подходишь к ним поближе. Что-то надвигается на Карнавал, Рия. Что-то нехорошее.

Продолжая хмуриться, Рия вгляделась в толпы гуляющих. С большой неохотой она признала правоту шерифа. Что-то витало в воздухе. Слишком много было беспокойных глаз, и напряженных улыбок, и смеха, звеневшего чересчур громко и чересчур продолжительно. Ничего конкретного, ничего, что можно было бы «потрогать руками», а лишь… ощущение. Рия внезапно вздрогнула, с трудом преодолев растущее побуждение оглянуться: не крадется ли кто-нибудь у нее за спиной. Глубоко вздохнув, она решительно отмела мрачные мысли. Все в порядке. Ложные страхи. Она была всецело счастлива Карнавалом, пока не появился Ричард и не заразил ее своей паранойей, и будь она проклята, если позволит ему испортить праздничный вечер.

Рия поискала глазами в толпе повод для смены темы и криво улыбнулась, когда ее взгляд упал на Леонарда Эша, беззвучно разговаривавшего с бронзовой головой на пьедестале. Когда-то она, Эш и Эриксон были друзьями. Но все в жизни меняется, хотят того люди или нет. Эриксон сделался шерифом, она стала мэром, а Эш умер. Она вспомнила, как стояла с Ричардом на похоронах в официальном черном платье, так не шедшем ей, и как бросила горсть земли в могилу. Вспомнила, как плакала. А потом, когда Эш вернулся из мертвых, она не знала, что сказать ему. Человек, которого она знала, умер, а этот пришелец со знакомым лицом не имел никакого права на место Леонарда в ее сердце. Так и распалось их трио: она, Эш и Эриксон, разделенные объединявшим их прошлым, пошли каждый своей дорогой и теперь едва кивали друг другу при встрече.

Рия помотала головой. Казалось бы, жизнь в таком месте, как Шэдоуз-Фолл, должна приучить к существам подобного рода — духам и возвращенцам с того света, — но, когда дело касалось вас лично или ваших друзей, все воспринималось совершенно иначе. Неужели и вправду минуло три года? Так незаметно пролетело время… Эш всегда был одним из главных организаторов Карнавалов, но после смерти он ко многому потерял интерес. Рии вдруг остро захотелось еще раз поговорить с ним, каким бы он сейчас ни был. Она расправила плечи и подарила шерифу свой лучший деловой взгляд.

— Не делай из мухи слона, Ричард. Все у нас в порядке — народ отдыхает. Ты извини, мне надо кое с кем переговорить.

Эриксон взглянул на Эша, затем перевел взгляд на Рию.

— Ты думаешь, стоит, Рия?

— Стоит, — решительно сказала она.

Несколько долгих мгновений шериф смотрел на мэра — до тех пор, пока Рии стало не по себе от его взгляда, — и лишь потом отвернулся. Он тихонько вздохнул:

— Порой мне так хочется, чтобы он воспользовался Дверью — раз и все! Во всяком случае, это будет справедливо по отношению к тебе.

Прежде чем Рия успела ответить шерифу, тот повернулся и пошел прочь — и она была ему благодарна за это. Она все равно не придумала бы ответа. Возможно, это было знаком того, насколько далеки они стали. Были времена, когда они могли говорить друг другу все, что угодно. Обернувшись, Рия посмотрела туда, где стоял Эш, и почувствовала мгновенное облегчение: его там уже не было. Удивляясь самой себе, она вновь покачала головой. Обычно за словом в карман ей лезть не приходилось, и это было одной из причин ее избрания мэром: она могла переговорить любых оппонентов.

Рия вздохнула, пожала плечами и огляделась в поисках чего-либо, что могло бы ее отвлечь. Скорее всего, в эту ночь — а таких ночей в году бывало немного — ее офис будет оставаться пустым, она может отложить в сторону свои обязанности и просто отдохнуть и расслабиться, забыв обо всем. Цепочка танцующих конгу [2] потекла мимо — бесконечная вереница раскрасневшихся и смеющихся лиц, и Рия вдруг ощутила в себе отчаянный порыв присоединиться к танцующим и смеяться, петь и прыгать вместе со всеми. Казалось, годы прошли с тех пор, как она позволяла себе делать что-либо непринужденное и не ограниченное условностями — беспричинно, просто так. Тем не менее Рия все еще колебалась, сдерживаемая высотой своего поста, и к тому моменту, когда она все же решилась, цепочка танцующих уплыла, оставив ее в одиночестве.

Кто-то за спиной вежливо кашлянул, и Рия, вздрогнув от неожиданности, обернулась. Леонард Эш улыбался ей, и от знакомого взгляда сжалось сердце — за мгновение до того, как она успела с трудом подавить воспоминания и изобразить вежливую и неопределенную улыбку.

— Здравствуй, Леонард. Как тебе Карнавал?

— Невероятно красочный. Как поживаешь, Рия? Давно не виделись.

— Мэр должен быть всегда на посту, особенно в таком городе, как наш.

— Почему не заходишь? — взгляд Эша был прямым и решительным. — Я долго ждал, но ты так ни разу и не пришла.

— Я приходила. На твои похороны, — проговорила Рия, с трудом заставляя слова вылетать из сжимавшегося горла. — И попрощалась с тобой навсегда.

— Но я вернулся. И я все тот же.

— Нет, Леонард. Мой друг умер, мы его похоронили, и все на этом закончилось!

— Но только не в Шэдоуз-Фолле, Рия. Здесь все возможно, надо только очень захотеть.

— Нет, — покачала она головой. — Не все. Иначе ты б сейчас не стоял с лицом и голосом моего умершего друга, выдавая себя за него.

— Рия, как мне убедить тебя в том, что я это я? Настоящий я!

— Никак.

Они долго стояли, глядя друг другу в глаза, и ни один не решался первым отвести взгляд. Наконец Рия вытянула из рукава носовой платок, якобы чтобы высморкаться.

— Ладно… — заговорил Эш. — Как поживаешь?

— Так… Как обычно. — Рия сосредоточенно заталкивала платок обратно в рукав. — Когда хорошо, когда не очень. Работа скучать не дает.

— Ну да… Я слыхал о Лукасе.

Они обменялись мрачными улыбками, рожденными проблемой, в сравнении с которой их личные отношения казались мелочью. Каждый в Шэдоуз-Фолле знал о Лукасе Де Френце. При жизни он ничем особым не выделялся. Содержал аптеку и любил предсказывать диагнозы врачей. Он погиб в результате нелепого дорожного происшествия — нелепого оттого, что, будь все участники происшествия достаточно внимательны, смерти можно было бы избежать. Однако Лукас, ступив с края тротуара, посмотрел не в ту сторону, а водитель машины замечтался — в результате Лукас скончался в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Неделей позже Лукас вернулся из мертвых. Поначалу никто и внимания на это не обратил — это же Шэдоуз-Фолл. По правде сказать, прогуливающиеся по улице мертвецы — зрелище довольно редкое, но не такая уж небывальщина. Затем, спустя какое-то время, город вдруг узнает, что Лукас вернулся не один. Вернее, так: в теле Лукаса явился ангел по имени Михаил. Ангел был силы невероятной, мог творить чудеса и одним своим видом наводил страх на зал, битком набитый народом. Называл он себя Десницей Божьей, пришедшим судить недостойных. Как ни странно, жизни он пока никого не лишил, но все были настороже.

— Ты видел Михаила? — спросила Рия. — Думается, у вас с ним много общего.

— Едва ли, — ответил Эш. — Я всего лишь возвращенец, память о человеке во плоти и крови. А что такое Михаил, я не знаю. Да и Лукас — тоже. А ты, похоже, видела?

— Однажды. Напугал меня до смерти. Как-то утром он пришел ко мне в кабинет, и в горшках все цветы завяли. Температура упала до нуля, а сам он светился так ослепительно, что я с трудом могла на него смотреть. Хотя особой нужды в этом не было — своим присутствием он прямо-таки затопил весь кабинет. Слепой и глухой тотчас узнали б его. Пока ангел был в кабинете, я в полном смысле слова не могла думать ни о ком другом, кроме него. Он объявил, что пришел быть судьей на процессе над городом, велел мне чаще посещать церковь, улыбнулся и был таков. Я всегда полагала, что ангелы — существа добрые и сердечные, с крылышками, нимбом и арфой. А о таких, как Михаил, я и слыхом не слыхивала.

— Тебе следовало бы почаще раскрывать Библию, — сказал Эш. — Там говорится, что архангел Михаил умертвил змея посредством копья и боролся с самим Сатаной. Трудно представить кого-то другого, развалившегося на облаке в длинном балахоне. Кстати, он здесь, на Карнавале.

— О, здорово, — сказала Рия. — Очень кстати. И что он делает?

— Ничего предосудительного. Фланирует по улицам, глазеет на народ. Будто ищет кого-то. Все перед ним расступаются.

— Неудивительно. — Рия в нерешительности помедлила, и Эш мысленно поморщился. Он узнал выражение ее лица. Такое бывало у людей, вот-вот готовящихся задать вопрос. Тот самый вопрос, который рано или поздно люди задавали ему.

— Леонард, скажи, каково быть мертвым?

— Это умиротворяет, — просто ответил Эш. — Снимает с души все тяготы, и ты сознаешь, что никто от тебя ничего не ждет. Конечно, порой приходит разочарование оттого, что знаешь: жизнь окончена во всех отношениях, и тем не менее я все еще здесь. Правда, особо заняться мне нечем. Я могу не есть и не пить и даже не вижу в этом смысла. Голод и жажда остались в моем прошлом, как и сон. Я скучаю по сну, хоть и в состоянии на время уйти от реальности. И скучаю по мечтам. А главным образом, мне недостает видения конечной цели. Ничто теперь не имеет для меня значения. Мне нельзя сделать больно, зато я не старею. И не стану старее, чем сейчас. Я просто мысленно размечаю свой век и жду, когда меня отпустят и я смогу пройти через Дверь в Вечность к тому, что лежит за ней.

— Как ты думаешь, как скоро родители отпустят тебя?

— Понятия не имею, — ответил Эш. — Все дело в основном в моей матери. Она так нуждалась во мне, что вернула меня сюда, и это ее воля, ее любовь и самоотречение удерживают меня здесь. — Он помедлил, встретившись взглядом с глазами Рии. — Поверь, это подлинный я, во всех отношениях. Я помню все, что происходило при жизни. Я помню тебя и Ричарда. Помню все, что мы делали и что мечтали сделать.

— Есть одно «но», — сказала Рия. — Ты уже не сделаешь этого. Просто не сможешь. Ты ушел и оставил меня, Леонард. Даже это ты не смог сделать как надо.

Ее рот скривился — она с трудом сдерживала внезапно подступившие слезы. Леонард вытянул вперед руки, словно желая поддержать ее, но тут же уронил их, остановленный гневным взглядом Рии. Шмыгнув носом несколько раз, она взяла себя в руки — будто ничего не случилось.

— Прости, — отрывисто сказала она. — Кто бы ты ни был, тебе конечно же ничуть не легче, чем мне.

— Можно научиться жить и с этим, — горько проговорил Эш.

Рия натянуто улыбнулась.

— И мне тоже…

Они улыбнулись друг другу. Это был момент, который мог обернуться по-другому, и оба сознавали это. Рия приоткрыла рот, чтобы сказать что-нибудь вежливое, что позволит ей уйти, и искренне поразилась самой себе, обнаружив, что спрашивает о чем-то совершенно другом.

— Леонард, а тебя не пугает мысль о том, что ты умрешь снова, в этот раз окончательно, когда шагнешь за Дверь?

— Да, черт возьми, это пугает меня, — ответил Эш. — Я мертвый, но не сумасшедший. Но, похоже, выбора у меня нет. Я не могу продолжать жить так, как сейчас, и даже если б мог — не стал бы. Мне не место здесь. Знаешь, меня не перестает удивлять то, что в городе, настолько кишащем странными и удивительными людьми, я не могу отыскать хотя бы одного, кто мог бы мне чуть-чуть прояснить, что лежит там, за Дверью в Вечность. Слухов, легенд и предположений хватает, и — ничего определенного. Единственный, кто мог бы дать ясный ответ, — это Лукас, но я пока не набрался мужества спросить его. Может, оттого, что боюсь ответа. И с ужасом думаю, что небеса населяют подобные Михаилу существа. И если это так — значит, все гораздо хуже. Это же… лимбо. [3] Состояние неизвестности ставит меня в тупик. Я начал забывать старое: из памяти уходят воспоминания, все штрихи и подробности того, кем и каким я был. Меня не покидает ужасное предчувствие: если в скором времени я не пройду через Дверь, я просто начну исчезать, угасать и разваливаться по кусочкам, день за днем, пока не останется ничего. Это пугает меня до глубины души. — Он резко умолк и коротко улыбнулся Рии. — Прости. Мысли путаются. Я так долго ждал шанса поговорить с тобой. Я так много хотел сказать тебе…

Он вновь замолчал, увидев, как изменилось ее лицо: тепло ушло из улыбки, на глаза словно пали шоры — и вновь на него смотрела лишь вежливая приветливая маска, всегда готовая у Рии для посторонних.

— Ты по-прежнему не веришь, что это я, — проговорил Эш. — Или не можешь заставить себя поверить. Видать, оттого, что тебе придется опять открыть свое сердце и подвергнуть его страданию, когда я соберусь уходить.

— Мне и впрямь не очень хочется думать об этом, — сказала Рия. — Леонард Эш был частью моего прошлого, там он пребывает и сейчас со всеми другими моими воспоминаниями. А теперь, если позволишь, прости…

Эш устало кивнул и протянул ей было для прощания руку, но в последний момент спохватился, что держит в ней кружку с вином. Он протянул кружку Рии.

— Хочешь? Я не успел выпить — все равно не чувствую вкуса. Купил вино из-за аромата — всегда обожал запах вина с пряностями.

Рия чуть было не сказала «нет», но все же приняла кружку — ее мучила жажда. Она осторожно отпила и с трудом проглотила: вино обожгло язык. Приятное тепло сначала чуть ударило в голову, затем медленно переместилось к груди. Улыбнувшись Эшу, Рия отвернулась. Вино со специями наполнило слезами ее глаза. Эш сделал шаг за ней следом, но оба остановились, завидев фигуру женщины, вырвавшейся из толпы и бросившейся им навстречу.

Сюзанна Дюбуа, чуть поскользнувшись, резко остановилась перед Рией и, прежде чем смогла заговорить, несколько мгновений тяжело переводила дух. Она выглядела взъерошенной и озабоченной, впрочем, как всегда. Сюзанна была высокой, длинноногой блондинкой лет тридцати пяти, одежда ее напоминала невообразимый ворох тряпья, отбракованного Армией Спасения. Миловидной внешностью она смахивала на скандинавку — бесцветные глаза и рельефные скулы. Сюзанна носила косы, но всякий раз складывалось впечатление, что терпения ей хватало заплести их только наполовину. На жизнь она зарабатывала гаданием на картах и слыла неофициальной матерью для каждого, кто нуждался в материнской опеке. Она выглядела… Внезапно у Рии все похолодело внутри, и она поняла, что Сюзанна выглядела не просто испуганной — она была в ужасе. Рия быстро вернула кружку Эшу, взяла Сюзанну за руки и ободряюще улыбнулась ей.

— Успокойтесь, милая. Переведите дух, я никуда не ухожу. Что стряслось?

— Шериф отправил меня за вами, — с трудом выговорила Сюзанна. — Пойдемте скорей. Здесь я не смогу объяснить вам все. Слишком много ушей.

Рия с Эшем невольно переглянулись, но никто из окружающей их толпы, казалось, не проявил и малейшей заинтересованности в происходящем

— Хорошо, — спокойно произнесла Рия. — Пойдемте. Показывайте дорогу.

— Я с вами, — сказал Эш.

— Дело, похоже, касается моих непосредственных обязанностей, — остановила его Рия. — Тебе нет нужды вмешиваться.

— Перестаньте спорить и пойдемте со мной! — резко оборвала их Сюзанна и нырнула в толпу, не позаботившись оглянуться, идут они за ней следом или же не идут.

Рия бросила на Эша раздраженный взгляд и поспешила за Сюзанной. Эш, отшвырнув кружку, кинулся за ней. Сюзанну они догнали без труда — она слишком запыхалась, чтобы долго не сбавлять темп. Поравнявшись с женщиной, они пошли от нее слева и справа, пытаясь приободрить ее своим присутствием. Коротко улыбнувшись обоим, Сюзанна дала понять, что оценила их намерение, но страх ни на мгновение не покидал ее лица.

— Неужто все так плохо? — спросила Рия, чувствуя, что беспокойство охватывает и ее.

— Плохо, — отвечала Сюзанна. — Очень плохо.

Она повела их вниз, к подножию холма, мимо ярко расцвеченных шатров и навесов, а люди невольно давали им дорогу, реагируя как на тревогу в лице Сюзанны, так и на авторитет Рии. Кое-кто с любопытством окликал их, но Рия в ответ лишь коротко улыбалась и не останавливалась. Они почти дошли до дома Сюзанны, стоявшего на отшибе на берегу реки Тон и окруженного бурьяном. Дом был маленьким — лачуга в одну комнату, скроенная из толя, сбитого ржавыми гвоздями. Когда они приблизились к дому, Эш медленно покачал головой. Уже много лет друзья Сюзанны уговаривают ее перебраться куда-нибудь в более цивилизованное место, но в этом, как и во многом другом, Сюзанна проявляла тихое упрямство и никуда не трогалась с места.

В доме имелись лишь одно окно и одна дверь. За задернутыми занавесками горел свет, и дверь была закрыта. Сюзанна дважды постучала, чуть выждала и постучала снова. Рия и Эш опять переглянулись за ее спиной. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа и отодвигаемого засова — дверь распахнулась, пролив яркий свет лампы в вечерний сумрак. Сюзанна бросилась в хижину, Рия и Эш последовали за ней. Оба вздрогнули от звука захлопнутой кем-то за их спинами двери.

Разом повернувшись, они увидели, как запирает замок и задвигает засов шериф Эриксон. Кивнув Сюзанне и Рии и завидев Эша, он поднял брови, а затем указал на тело, распростертое на полу, верхнюю часть туловища которого прикрывало одеяло. Кровь просочилась сквозь одеяло у головы трупа, еще больше крови было на полу. Сюзанна рухнула без сил в кресло, а Рия опустилась на колени у тела. Эш огляделся. Прошло много времени с тех пор, как он был в доме у Сюзанны, но ничего здесь не изменилось. Все тот же беспорядок. Кровать с неубранной постелью притулилась к дальней стене рядом с обшарпанным комодом, широкое зеркало на комоде испещряли нанесенные губной помадой записки, адресованные Сюзанной самой себе, а также пестрая мозаика загибающихся по краям фотографий. Три разнокалиберных стула были погребены под кучами старой одежды и всевозможной утвари. Разбросанные по полу пустые коробки из экспресс-закусочных. На стенах увядали постеры артистов и сцен давно уже нигде не шедших кинофильмов и шоу. Все напоминало свалку, но свалку «домашнюю», оттого-то многим заходившим к Сюзанне лачуга казалась вполне уютной. Леонард и сам всегда чувствовал себя здесь как дома.

Когда Эш уже больше не мог тянуть, он взглянул на труп. Рия стянула одеяло, открыв голову мертвого мужчины. Череп был пробит и изуродован, как показалось, от множества ударов. Волосы перемешались с кровью и мозгами, и одна половина лица являла собой кровавое месиво, но это не помешало Эшу мгновенно опознать несчастного. Это был Лукас Де Френц — человек, заявлявший, что одержим архангелом Михаилом.

Сюзанна, крепко обхватив себя руками, чтобы унять дрожь, покачивалась взад-вперед в кресле и очень старалась не смотреть на тело. Рия подняла глаза на шерифа — ее лицо хранило выдержку и профессиональное спокойствие.

— Есть свидетели того, как и когда он умер?

— Нет, — тихо ответил Эриксон. — Полчаса назад Сюзанна вернулась домой и нашла его лежащим здесь. Умер он недавно. Кровь местами еще липкая. Что бы тут ни произошло, на ограбление не похоже. Бумажник при нем. Деньги и кредитки не тронуты.

— Ты хочешь сказать, это убийство? — Рия поднялась и, явно шокированная, пристально смотрела на шерифа. — Убийств в Шэдоуз-Фолле не было несколько столетий. Это часть сущности города. Такое здесь просто невозможно!

— Похоже на чертовски болезненный способ самоубийства, — подал голос Эш.

Рия остро глянула на него.

— Я послал за доктором Мирреном, — быстро сказал шериф. — Он скоро будет здесь. Хотя доктор уже вряд ли чем поможет. Судебно-криминалистическую экспертизу своими силами мы провести не в состоянии. Для этого придется выезжать за пределы города.

— Нет, — мгновенно отреагировала Рия. — Если известие об этом просочится за пределы города, очень скоро Шэдоуз-Фолл будет наводнен чужаками. Мы не вправе допустить этого. Требуемую информацию можно получить другими способами, их и будем использовать.

Последовала долгая пауза, во время которой все смотрели на покойника.

— Кому, черт возьми, хватило ума убить ангела? — спросил Эш.

— Отличный вопрос, — сказал Эриксон. — Лично меня в дрожь бросало от одного вида Михаила.

— Так что наш убийца, уверяю вас, человек не простой, — сказала Рия. — Кто бы это ни сделал, он чертовски силен духом, чтобы набраться смелости подойти к Лукасу. Настолько силен, что его не остановил даже Бич Божий…

— И теперь убийца разгуливает по городу и, возможно, присматривает себе новую жертву. Мы должны предостеречь население, — внезапно спохватилась Сюзанна.

— Поспешные новости могут стать причиной паники, — сказал Эриксон.

— Шериф прав, — кивнула Рия. — Мы должны держать язык за зубами как можно дольше. Если жизненные силы города так кардинально изменились, нам необходимо выяснить, что послужило причиной этих изменений. И чего еще можно ожидать в Шэдоуз-Фолле.

— Однажды Лукас уже возвращался из мертвых, — тихо проговорила Сюзанна. — Может, он сделает это еще раз?

— Это дает нам шанс, — сказал Эриксон. — Но особо на него рассчитывать не стоит. В летописях города есть записи о довольно небольшом количестве возвращенцев, однако я никогда не слышал о том, чтобы кто-то возвращался дважды. Ты что-нибудь знаешь, Леонард?

Эш покачал головой:

— Именно потому, что я сам мертв, я не могу быть экспертом. Твое предположение так же хорошо, как и мое. Но есть вопрос, который никто из нас еще не задал. Почему Лукаса убили именно здесь?

— Кто-то попросил его прийти сюда, — медленно проговорил шериф. — Тот, кто знал, что Сюзанны нет дома.

— Это подразумевает, что пригласившим был некто, кому Лукас доверял, — добавила Рия.

— Думаешь, он знал убийцу? — спросил Эш.

Рия пожала плечами. Эриксон задумчиво посмотрел на Сюзанну:

— Сюзанна, Лукас был твоим близким другом?

— Не сказала бы. Я достаточно хорошо знала его еще до смерти, но, вернувшись с Михаилом, он изменился, стал холоден. Мне даже не нравилось находиться с ним в одной комнате. Да и никому не нравилось.

— Иными словами, — подвела итог Рия, — недостатка в подозреваемых нет. Михаил заявлял, что пришел судить недостойных, а таковых в Шэдоуз-Фолле всегда хватало. Очевидно, один из них оказался сильнее Михаила.

2. НЕОЖИДАННЫЕ ОТВЕТЫ

Был полдень, самое время обедать, когда автобус высадил Джеймса Харта на перекрестке и с ревом поехал дальше, выдохнув сизое облако выхлопных газов. Харт огляделся в надежде отыскать признаки цивилизации, желательно — закусочной с горячей пищей и прохладительными напитками, но кругом, насколько хватало глаз, лежала земля открытая и пустынная. Никаких ориентиров — лишь две убегающие от перекрестка к горизонту дороги, на обеих пыльные, едва заметные колесные колеи, что свидетельствовало о не очень-то оживленном движении в здешних краях. Харт чувствовал сильное искушение броситься вслед за автобусом и орать, чтобы он остановился, но остался стоять. Решимость и дедушкина карта завели его в такую даль, и будь он проклят, если сейчас сдастся. Не хватало еще трепать себе нервы из-за такой ерунды: подумаешь, остался на мели за тридевять земель от цивилизации! Или из-за того, что он ничего не ел и не пил с утра, от чего желудок начал проявлять нетерпение. Рот Харта сжался в прямую линию. Плевать на голод. Плевать на усталость. После четырех дней трудного путешествия сюда он ни за что не сдастся.

Достав бумажник, он вытащил письмо деда и аккуратно развернул. Впрочем, не было особой нужды смотреть на него. Харт читал и перечитывал письмо так часто, что смог бы сейчас, наверное, пересказать его слово в слово, а вот на карту взглянуть не мешало бы. А взглянув — вспомнить, почему он оставил все, что имел и на что надеялся, и бросился на край света за призрачной мечтой. Мечтой под названием Шэдоуз-Фолл. Он внимательно всмотрелся в листок бумаги, будто пытаясь разглядеть ключ или знак, которых каким-то образом не заметил.

Бумага с годами побурела и прорвалась на сгибах. Это было послание деда его отцу, написанное таким безупречным каллиграфическим почерком, какому теперь уже никто и никогда, как ни пытайся, не смог бы выучиться. Письмо было единственной ценностью, унаследованной Хартом от погибших в автокатастрофе матери и отца. Его разум споткнулся о конец этой мысли, как с ним уже частенько бывало. Шесть месяцев как родителей нет, но Джеймсу все еще тяжело было сознавать, что их теперь никогда не будет. Что никогда больше они не поворчат на него по поводу его одежды или прически, никогда не поругают за отсутствие цели в жизни. Он был на похоронах, долго смотрел вниз, в зев могилы, одной на двоих — согласно их завещанию. Он попрощался с ними… И даже несмотря на это, частенько дома ловил себя на том, что прислушивается в надежде услышать их голоса или знакомые шаги.

Чтение завещания мало помогло. Последние деньги ушли на уплату долгов и погребальные приготовления, и единственное, что осталось, — конверт с коротеньким посвящением, написанным отцовской рукой: «В случае моей смерти этот конверт должен быть вскрыт моим сыном Джеймсом и никем другим».

В конверте было письмо деда, дающее ясные и лаконичные наставления в том, как найти маленький и труднодоступный город Шэдоуз-Фолл. Город, в котором тридцать пять лет тому назад родился Джеймс Харт и который он покинул десяти лет от роду. Город, о котором у него не осталось никаких воспоминаний.

Чистым листом была для Джеймса память о детстве — оно было для него потеряно, лишь иногда зыбко маяча в беспокойных снах, которые едва вспоминались поутру. Отец с матерью никогда не заговаривали об этом и отказывались отвечать на вопросы сына, но порой, когда родители думали, что сын не слышит, Харту удавалось подслушать короткие приглушенные разговоры. Из разговоров этих Джеймс узнал, что Шэдоуз-Фолл семья покидала в панике, преследуемая кем-то или чем-то настолько ужасным, что родители страшились намеков на это, даже когда оставались одни. Тайну они унесли с собой в могилу.

Теперь Джеймс возвращается в Шэдоуз-Фолл. И сделает все, чтобы найти ответы на кое-какие вопросы.

Джеймс Харт был человеком среднего роста и самой обыкновенной внешности — может, чуть более полноват, чем следовало, но не настолько, чтобы это так уж его беспокоило. Поводов для беспокойства у него хватало других, и это отражалось на его измученном лице и в беспокойных глазах. Одежда на нем была хоть и небрежная, но удобная, длинные темные волосы стянуты на затылке в тоненькую косичку. Несмотря на то что был еще только полдень, Джеймсу явно не мешало побриться. А еще всем своим видом он напоминал человека, приготовившегося стоять на этом самом месте столько, сколько потребуется.

По правде говоря, дело тут не ограничивалось одним упрямством. Он стоял — странник посреди бесконечности — и мучительно искал в себе ответ: в самом ли деле он хочет сделать последний шаг этого путешествия. Что бы там ни напутало родителей, вынудив двадцать пять лет назад бежать из Шэдоуз-Фолла, это было настолько ужасным, что заставило их держать язык за зубами до самой смерти. Казалось бы, у Харта достаточно серьезные основания вслепую вторгнуться на — возможно — вражескую территорию, но главная причина — огромный зияющий провал в его жизни, и ему необходимо было узнать, что он потерял. Частью того, что двигало им, центральным формирующим периодом его жизни, являлась тайна, и Джеймс должен был попытаться раскрыть ее, если хотел когда-либо прийти к согласию с самим собой. Что угодно было лучше, чем постоянный ужас незнания: кто ты и кем ты был на самом деле. Что угодно.

Харт вздохнул, пожал плечами, потоптался на месте, гадая, что же предпринять дальше. Карта довела его до этого перекрестка, но за ним ничего не было. А заключительные инструкции в письме казались и вовсе бредом. Согласно завещанию деда, все, что оставалось сделать, — призвать город, и город поможет довершить путь. Джеймс внимательно огляделся, но повсюду до самого горизонта простирался безлюдный, пустынный мир.

«Бред какой-то. Дед выжил из ума. Никакого города здесь и в помине нет».

Он вновь пожал плечами. Что за черт! Раз уж забрел в такую даль, так надо идти до конца. Восстаньте, узники реальности, вам нечего терять, кроме могильных плит… Харт аккуратно свернул письмо и спрятал в бумажник. Затем взволнованно прочистил горло словами:

— Шэдоуз-Фолл! Шэдоуз-Фолл, здравствуй! Слышишь меня? Кто-нибудь меня слышит?

Никакой реакции, никакого ответа. Сам с собой перешептывается ветер.

— Черт возьми, я приперся к тебе в такую даль, так хоть покажись! Я — Джеймс Харт, и у меня есть право находиться здесь!

Город развернулся вокруг него. Не было ни фанфар, ни труб, ни стремительного наплыва головокружения. Просто только что здесь ничего не было, а в следующее мгновение возник Шэдоуз-Фолл, такой реальный и неколебимый, словно вечно на этом месте и стоял. Харт находился на окраине города, и перед ним простирались улицы, обставленные домами, — такие широкие, светлые и несомненно реальные. Был даже уютный дорожный знак с надписью: «Добро пожаловать в Шэдоуз-Фолл. Будьте внимательны за рулем». Не вполне сознавая, что его ждет, Харт готов был увидеть все, что угодно, только не такую будничную повседневность. Он оглянулся и совсем не удивился, заметив, что перекрестье дорог исчезло, а за спиной зеленели поля и пологие холмы.

Джеймс коротко улыбнулся. Что бы сейчас ни произошло, он наконец вернулся домой. И уходить отсюда не собирается, не услышав ответов на кое-какие вопросы. Харт неспешно огляделся по сторонам — все было чужим. Неудивительно: за двадцать пять лет город мог измениться до неузнаваемости. И все же, когда он подумал об этом, что-то похожее на воспоминания забрезжило на краешке его мыслей — неясные и смутные в это мгновение, но тем не менее полные намеков и скрытого смысла. Он не стал пытаться форсировать их: придет время — сами всплывут из памяти. Внезапно Харт осознал, что исчезли его нерешительность и сомнения. Вот они, ответы — он чувствовал их близость. Ответы на все вопросы, какие только у него были. Где-то в этом небольшом городке забытое детство дожидалось, когда Харт придет и отыщет его, а с ним — и молодость его родителей. И, может быть, он найдет главное, зачем пришел сюда, — что-то вроде цели или смысла своей жизни.

Неспешной походкой Джеймс отправился по улице в сторону центра. Городок казался открытым, теплым и пожалуй что дружелюбным. Милые домики, аккуратные лужайки, опрятные улицы. Прохожих было мало, но все, кто попадался навстречу, приветливо ему кивали. Кое-кто даже улыбнулся. По виду Шэдоуз-Фолл — такой же городок, какой можно было встретить где угодно, однако Харт так не думал. Сначала ощущение, а потом уверенность утверждались в его душе по мере того, как он шел по улице, инстинктивно двигаясь к центру: Шэдоуз-Фолл — город возможностей. Джеймс чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Его вдруг охватило острое чувство дежа вю — будто по этой улице он уже шел когда-то. Может, так оно и было — в детстве. Он попытался уцепиться за это воспоминание, и в то же мгновение оно ускользнуло. Ну и что, подумаешь, — все равно это хороший знак, еще одно подтверждение его мыслей о том, что память вернется, когда будет готова. Возможно, ему вернут друзей. И он перестанет чувствовать себя одиноким.

Джеймс улыбнулся, почувствовав успокоительную беспечность; уверенность росла с каждым шагом. Чувство умиротворения наполнило его вместе с ощущением сопричастности этому месту, бывшему когда-то его домом. Подобное он испытывал впервые. Ведь нельзя же было называть домом безликие жилища и школы, что он сменил за несколько лет, следуя за переезжавшим из города в город отцом? Компании, на которую Джеймс работал, не нравилось, когда люди пускали корни или заводили привязанности вне ведения компании. Она хотела, чтобы о ней думали как о доме родном, о любимой семье, единственной и первостепенной. Сама мысль о нелояльности претила ей. И до тех пор, пока компания держала своих людей в состоянии постоянного движения, что не позволяло им сформировать сторонние привязанности, дела у нее шли хорошо.

Харт улыбнулся, кивнув самому себе. Такие мысли были ему в новинку. Пребывание в Шэдоуз-Фолле прочистило голову, словно глоток кислорода. Он мыслил более ясно, впитывая и постигая то, что прежде ставило его в тупик на протяжении многих лет. Лишь сейчас стало понятно, отчего он повернулся спиной и к этой компании, и к компаниям, ей подобным, и стал журналистом, искателем секретов и скрытой правды. Еще тогда он начал искать скрытую правду в себе самом. Очищение — отличная штука.

Равномерный пыхтящий звук привлек его внимание, и Харт растерянно огляделся в поисках источника. Звук напоминал тарахтенье старомодных газонокосилок, уровень производимого шума которых не соответствовал количеству выполненной работы. Наконец он заметил горстку людей, задравших головы к небу, и тоже посмотрел вверх: высоко над ними медленно полз по небу без единого облачка биплан времен Первой мировой войны. Он-то и был источником шума. Самолетик был ярко-малинового цвета и двигался легко и в то же время с ленцой, его короткие крылья удерживали тонкие стальные распорки и добросовестная работа конструктора. Харт улыбнулся самолетику и хотел было помахать рукой, но, решив, что этим обратит на себя внимание, передумал.

А затем откуда ни возьмись появился второй биплан, цвета вылинявшего хаки с опознавательными знаками Великобритании. Резко, словно хищная птица, он устремился вниз к малиновому биплану, и Харт удивленно раскрыл рот, заслышав треск пулеметной очереди. Малиновый самолетик резко накренился, уклоняясь от атаки. Британский биплан пронесся мимо, а малиновый, развернувшись по дуге невероятно малого радиуса, пристроился точнехонько в хвост противнику. Вновь раздался сухой треск пулеметной очереди, и Харт вздрогнул, увидев, как британский самолет затрясло и как он, отчаянно виляя из стороны в сторону, пытается уйти от стального шквала.

Два самолета то разлетались в стороны, то поочередно взмывали ввысь и пикировали друг на друга, словно ссорящиеся ястребы, и ни один из них не получал преимущества — оба пилота выжимали из своих машин и своего опыта все возможное и даже больше. Бой скорее всего продолжался несколько минут, но Харту показалось, что это длилось не меньше часа; оба самолета, подходя вплотную к гибели и разрушению, в последний мыслимый момент вновь и вновь избегали их. Зачарованный, Харт смотрел, как аэропланы налетали друг на друга, словно японские бойцовые рыбки, захлебываясь яростью и агрессией, атакуя и отважно встречая атаки, падая вместе в отвесном пике и с ревом расходясь в стороны. И совершенно неожиданным был поваливший от британского самолета дым, густой и черный, с вкраплениями ярких искр. Самолет клюнул носом и камнем рухнул вниз, языки пламени лизали кожух двигателя.

Сжав кулаки, Харт наблюдал за падением самолета и до последнего мгновения ждал, что пилот выбросится из него с парашютом. Пилот не выпрыгнул. Харт повернулся к кучке наблюдавших вместе с ним людей.

— Почему он не выпрыгивает? Времени уже почти не осталось — парашют ведь не успеет раскрыться!

Старик с сочувствием взглянул на него, а когда заговорил, в тоне его тихого голоса Харт услышал дружеское расположение:

— Он не может выпрыгнуть, сынок. Это же самолет Первой мировой. Тогда еще не было парашютов. В кабине и для пилота-то места мало, куда уж там парашют.

Харт изумленно уставился на него:

— То есть он…

— Да, сынок. Он погибнет.

Самолет врезался в пологий холм недалеко за городом и взорвался оглушительно и ярко. Харт потрясенно смотрел, как сыплется на землю град осколков. Черный дым потянулся к появившимся в небе облакам. Малиновый биплан, никем больше не атакуемый, гордо набирал высоту. Старик утешительно потрепал Харта по плечу:

— Не принимай так близко к сердцу. Завтра в это же время они опять прилетят сюда на дуэль, и, возможно, на этот раз победит британец — иногда это ему удается.

Харт взглянул на него:

— Выходит, это все не взаправду?

— О, что ты, все достаточно реально. Но умереть в Шэдоуз-Фолле не так-то просто. Сколько живу здесь — помню эту их дуэль. Бог его знает, почему так. — Он простодушно улыбнулся Харту: — А ты приезжий, да?

— Да… — ответил Харт, заставив себя не смотреть туда, где взорвался самолет, и сконцентрироваться на старике. — Да, я только что приехал.

— Так я и думал. Поживешь здесь — насмотришься странностей похитрее, чем эта. Только не давай им терзать свою душу. Здесь и не такое увидишь. Такой вот он, Шэдоуз-Фолл.

Старик кивнул, попрощался и ушел. Остальные из кучки наблюдавших тоже расходились кто куда, тихо и спокойно переговариваясь: все выглядело так буднично… Харт вновь задрал голову — малинового самолетика в небе уже не было. Он медленно побрел дальше, бешено стучавшее сердце только-только начинало успокаиваться.

Харт свернул за угол… и неожиданно для себя оказался на улице Парижа. Он узнал стиль этого города, и язык, и кафе на тротуарах. Никто на него не обращал внимания, хотя он с глупым видом таращился по сторонам, как это делает большинство туристов. Свернув еще раз, он попал в средневековую Европу. По грязной улице беспорядочно сновали животные и люди, последние так галдели все в один голос, что воздух казался плотным от звуков. Ни одного конкретного языка Харт был не в состоянии распознать. Кое-кто подозрительно косился на Харта, когда он проходил мимо, но большинство вежливо кивали. С трудом протащившись по густой грязи до перекрестка, он оставил прошлое за спиной.

Харт миновал дюжину моментов истории, различные места с различными стилями и языками, попадал из дня в ночь и из ночи в день, и всюду, где он проходил, люди улыбались ему, будто спрашивая: «Изумительно, не правда ли? И как забавно!» А Харт кивал, улыбаясь в ответ: «Вы правы, это изумительно!» И почти тут же перенесся в свой мир — мир машин, светофоров и рок-н-ролла, рвущегося из переносных магнитол на плечах подростков. Он шел дальше, но улицы уже не меняли стиля, и он не знал, рад он этому или разочарован.

Придя в парк, Харт присел на деревянную скамейку дать отдых голове и ногам. Двое детишек в футболках с черепашками-ниндзя бросали мяч своей собаке, огромной лохматой зверюге неопределенной породы, с трудом понимавшей правила навязываемой ей игры. Всякий раз она то кидалась в погоню за мячом, то оставалась сидеть, глядя на мальчишек, словно силясь сказать: «Сами бросили мяч — сами за ним и бегите». Собака посмотрела на Харта светлыми смеющимися глазами, вывалив наружу язык. Харт решил, что собака его идентифицировала, Шэдоуз-Фолл играл с ним в игру, и Джеймс не был уверен, хочет ли он принимать ее или нет.

Харт неспешно огляделся, изучая глазами парк. Тот казался дразняще знакомым, как слово на кончике языка, пытающееся ускользнуть и в то же время готовое вот-вот сорваться. Взгляд споткнулся об огромный каменный кенотаф [4] в центре парка, и Харт почувствовал внезапное возбуждение почти проснувшегося узнавания. Гробница казалась суровой и нерушимой: массивный единый блок из камня на пьедестале с буквами, вытравленными по фронтону. Поднявшись со скамьи, Харт подошел взглянуть поближе. Надпись оказалась на латыни — языке, с которым Харт был едва знаком, но слово «Tempus» он все же знал; оно красовалось над изящным резным барельефом Дедушки-Времени. Он был выполнен во весь рост, с длинной бородой, в одной руке коса, в другой — песочные часы.

— Похоже, вы заблудились? — раздался за спиной голос, и Харт, резко обернувшись, очутился лицом к лицу с мужчиной приблизительно его возраста, высоким и темноволосым, с дружеской улыбкой и рассеянным взглядом. — Меня зовут Леонард Эш. Могу я вам помочь чем-нибудь?

— Даже не знаю, — осторожно проговорил Харт. — Возможно, да. Меня зовут Джеймс Харт. Родился здесь, но в детстве меня отсюда увезли. Вернулся сюда впервые. И ничего здесь не узнаю.

— Неудивительно, — сказал Эш. — Просто Шэдоуз-Фолл некоторым образом настраивает вашу память, когда вы покидаете его. Ничего субъективного. Это своеобразный защитный механизм города. Поживете здесь немного, и все воспоминания вернутся. Лучше держите покрепче шляпу, Джеймс: дорожка у вас будет не гладкой.

— Благодарю, — ответил Харт. — Звучит обнадеживающе. Послушайте, что это за чертовски странное место? Я тут уже столько всего насмотрелся…

— То ли еще будет. Шэдоуз-Фолл — настоящий магнит для странного и удивительного. Не говоря уж о противоестественном. Именно этим город привлекает людей со всего света. Это обитель волшебства и фортуны, Джеймс. Здесь начинаются и заканчиваются все сказки. Здесь можно отыскать что угодно и кого угодно. Если они захотят, чтобы их нашли.

— Послушайте, — чуть запальчиво сказал Харт, — день такой жаркий, и я проделал большой путь. Прежде чем вы окончательно свихнете мне мозги, подскажите, есть ли где поблизости место, где можно выпить чего-нибудь прохладительного и перекусить?

— О да, — улыбнулся Эш. — Сам-то я с некоторых пор не замечаю таких неудобств, как жара и тому подобное… Пойдемте, сразу за углом приличный бар, если он опять не переехал.

Леонард развернулся и зашагал прочь, не оглянувшись, идет за ним Харт или нет. А Харт медленно покачал головой и поспешил следом. Раз других добровольцев нет, Эш пригодится для ответов на его вопросы, даже если в них не так много смысла.

— А этот кенотаф, — сказал он, поравнявшись с Эшем — Чья это гробница? В честь кого ее воздвигли?

— Вы о Саркофаге? Это памятник Дедушке-Времени. Его смерть и возрождение празднуется здесь, у Саркофага, в конце каждого года.

— Дедушка-Время… — проговорил Харт.

— Верно. Вот уж если кого можно было бы назвать ответственным за все происходящее здесь, так только его. Он символ течения времени и смены времен года, рождения и смерти. И это делает Дедушку самым могущественным жителем Шэдоуз-Фолла, хотя сам он предпочитает, чтобы его не вмешивали без самой крайней нужды. Он, по сути, третейский судья, обязывающий всех и каждого подчиняться законам. Разумеется, Шэдоуз-Фолл сам по себе больше тяготеет к хаосу, но всегда можно быть уверенным в том, что Время все поставит на свои места. Он занимательный старикан: если хотите, могу вас сводить к нему как-нибудь.

Харт взглянул на спутника:

— Не могли бы вы рассказать мне все это заново чуть попозже? Я едва держусь на ногах…

— Простите, — дружелюбно рассмеялся Эш. — Вам малость не повезло: вы объявились в довольно непростом месте, требующем стольких объяснений, что голова наверняка пойдет кругом. Лучший способ — принимать все как должное. Держите ухо востро, глаза — нараспашку и будьте всегда настороже. Все прояснится, когда поживете здесь немного. Или почти прояснится. Это ведь Шэдоуз-Фолл. Здесь все по-другому.

Оставив позади парк, они отправились по улице, казавшейся на первый взгляд обнадеживающе нормальной — до тех пор, пока Харт случайно не заметил горгулью. Та сидела высоко на фасаде здания и как бы невзначай шлифовала напильником свои зубы. Кое-кто из прохожих кивал Эшу, и тот рассеянно улыбался в ответ.

— А почему каждый раз меняется эпоха? — наконец заговорил Харт, внимательно вглядываясь в приближающийся перекресток. — Начинаешь переходить улицу в одном столетии, а заканчиваешь в другом.

— Время здесь относительно, — легко отвечал Эш. — Только не спрашивайте меня, относительно чего. По сути, люди и пространства заканчивают здесь свой путь, потому что они — часть этого города, и, естественно, те, что жили когда-то в одну эпоху, предпочитают держаться вместе. Оттого-то и соседствуют кварталы: в одном — электричество и канализация, а в соседнем — грязь и нищета средневековья со всеми его скрытыми и явными напастями. Кстати, держитесь в темное время суток подальше от парка: можно наткнуться на динозавров. Ну как, что-нибудь вспоминается ?

— Нет, — покачал головой Харт. — Врать не буду — ничего. Сейчас не могу думать ни о чем, кроме выпивки. До бара еще далеко?

— Почти пришли, — сказал Эш. — Вам там понравится, отдохнете… Джеймс Харт, Джеймс Харт… А знаете, чем больше я думаю о вашем имени, тем более знакомым оно мне кажется. Наверное, это будет звучать смешно, но когда-то в детстве мы были друзьями. Да-да, ничего удивительного. В этом городе подобные совпадения случаются очень часто… Ну, вот мы и пришли.

Харт недоверчиво поглядел на вход в бар — кажется, все пристойно. Тем не менее он жестом предложил Эшу войти первым. Внутри помещения была приятная прохлада, свет не яркий и не тусклый, а в самый раз, чтобы не напрягались глаза. Эш отыскал свободный столик в дальнем углу, и Харт удобно за ним устроился, поджидая, пока Эш принесет напитки. В зале за столиками сидели человек шесть, и внешне никто из них ничем особым не выделялся. Это порадовало Харта, припомнившего грязные забегаловки, в которых он обычно коротал время за рюмкой, — в них даже опилки недолго покрывали пол, потому что их съедали тараканы, а стаканы становились еще грязнее, когда их мыли. Вернулся Эш с парой пива в заиндевевших бокалах, и Харт сразу же осушил чуть ли не половину короткими и жадными глотками. Затем откинулся на спинку стула и тихонько вздохнул, наслаждаясь восхитительной прохладой, медленно расходящейся в груди. Заметив, что Эш не пьет свое пиво, Харт удивленно приподнял бровь:

— Пиво не нравится?

— Да нет, дело не в пиве, — ответил Эш. — Дело во мне самом. С некоторых пор я вообще не пью спиртного, но мне все еще нравится запах пива и холод бокала в руке. Пожалуйста, не обращайте внимания. Пейте на здоровье.

Харт долго и пристально смотрел на Эша, затем мысленно пожал плечами и отпил из своего бокала. Эш казался достаточно безобидным, а в Шэдоуз-Фолле Харт повидал уже много чего более странного, чем человек, заказывающий пиво и не пьющий его.

— Так что же, — наконец сказал он, — говорите, помните меня мальчишкой? А на кого я был похож?

— Трудно сказать… — нахмурился Эш. — Лет-то прошло… Наверное, похожим на лягушонка, как все детишки этого возраста. Если припомнить те штучки, которые сходили мне с рук, — удивительно, как я дожил до половой зрелости. И если вы тот, о ком я подумал, то вы были классным футболистом, но еще более классным притворщиком, особенно перед контрольной. Ну как, вспомнили что-нибудь? — Харт покачал головой, и Эш пожал плечами. — Ладно, Джеймс, не будем опережать события. Рано или поздно все вспомните. Хотите вы этого или нет. А что привело вас сюда столько лет спустя?

— Внезапная смерть моих родителей, — ответил Харт, уткнувшись взглядом в бокал, — после которой я стал задумываться о своем прошлом. Потом меня совершенно неожиданно уволили с работы по сокращению. Надо было найти себе занятие. Чтоб не сидеть сложа руки. В итоге попал сюда.

Эш внимательно посмотрел на него:

— Должен вас предупредить, Джеймс: время для возвращения вы выбрали неудачное. Шэдоуз-Фолл сейчас переживает не лучший период. В атмосфере города витает много гнева и подозрительности, которые проявляются в довольно неприятных формах. В некоторой степени город отражает настроения тех, кто здесь живет, и подобная атмосфера порождает образы и баламутит воспоминания, которые лучше было бы никогда не трогать.

— Вот как? — удивился Харт. — А что случилось?

Эш выдержал его прямой взгляд:

— В течение нескольких недель убито семь человек. Забиты насмерть тупым орудием. Ни улик, ни подозреваемых — ничего, что могло бы подсказать нам направление поисков. Погибшие ничем не были связаны между собой, так что мы не можем даже предполагать, кто будет следующей жертвой. В городе паника. Ведь из-за специфики Шэдоуз-Фолла мы не можем призвать помощь извне, поэтому вынуждены полагаться на собственные силы. А они, мягко говоря, напряжены до предела. Шериф старается как может, но… Ну вот, помянешь черта — и он тут как тут. Высокий господин, направляющийся к нам, — шериф Ричард Эриксон. Неплохой парень. Для его должности.

Он едва заметно махнул рукой в сторону неясного силуэта на пороге бара. Харт поразился. Что ни говори, а зрением Эш обладал прекрасным. Подойдя к ним, шериф с мрачным лицом угрожающе навис над их столиком. Леонард невозмутимо кивнул ему и указал на пустой стул. Шериф сел и, вытянув длинные ноги, тяжело вздохнул. Эш представил их друг другу, и Харт вежливо кивнул. Шериф был крупным мужчиной, но его внешность не подавляла, а скорее внушала уважение горделивой осанкой и волевым лицом. Эриксон внимательно взглянул на Харта.

— Мы могли бы быть с вами современниками, — медленно проговорил он. — Но не могу сказать, что помню вас. Можно, кстати, покопаться в школьных архивах. А вот родителей ваших я помню отлично, мистер Харт. И ты, Леонард, наверняка — тоже. Помнишь тот случай? Эш выпрямился и взглянул с интересом на Харта:

— Тот самый Харт? Так вы их сын?

— По-видимому, да, — сухо проговорил Харт, не вполне уверенный, по душе ли ему тон шерифа и реакция Эша. — Мне было бы интересно послушать все, что вы знаете о моих родителях и о времени моего детства. Вы знаете, почему они уехали?

— Я помню, как было дело, — сказал шериф. На его суровом лице мелькнула тень сочувствия, но это не расслабило Харта: он ждал плохих новостей и чувствовал их приближение, словно легкую вибрацию рельсов от несущегося издалека поезда. Шериф подался телом вперед и понизил голос: — Всех деталей не знаю, и никто не знает, за исключением, пожалуй, Дедушки-Времени. Известно лишь, что двадцать пять лет назад вашим родителям стало известно какое-то предсказание. Что-то связанное с уничтожением Двери в Вечность. Что они проведали, осталось загадкой, но только и суток не прошло, как они внезапно уехали из города, прихватив с собой вас.

— И только-то? — удивился Харт, когда шериф замолчал. — Вот так прямо сорвались и уехали из-за какой-то паршивой гадалки?

Эриксон твердо выдержал его взгляд.

— Здесь очень серьезно относятся к предсказаниям, мистер Харт. В нашем городе совсем немного жителей, имеющих право доступа к будущему. И когда они говорят — мы прислушиваемся всерьез.

— Погодите-ка, — нахмурился Эш. — Если они услышали предсказание такой важности, касающееся Двери в Вечность, почему же тогда им дали уехать?

— Хороший вопрос, — вздохнул шериф.

— Ладно, — проговорил Эш, когда стало ясно, что шерифу больше нечего сказать. — Как насчет городских архивов? Такое пророчество должно быть зарегистрировано.

— Правильно, — кивнул Эриксон. — Должно. Но не было. Это одна из величайших нераскрытых загадок за последние двадцать пять лет. Вот почему, мистер Харт, мне показалось очень странным ваше решение вернуться именно сейчас, когда город разваливается на части. Вы уверены, что о пророчестве вам ничего не известно?

— Ни черта, — твердо ответил Харт. — Я ничегошеньки не помню из моей жизни здесь, а мои родители ничего мне об этом не рассказывали. Но поскольку я здесь, я хочу это узнать. Не посоветуете, с кем я могу об этом поговорить?

— С Дедушкой-Временем, — сказал Эш. — Вот кто вам нужен. Он знает все. Почти.

— Я могу с ним встретиться? — спросил Харт. Эш глянул на Эриксона — тот пожал плечами.

— В принципе да. Но не ждите от него слишком многого. Сейчас он на последнем этапе своего жизненного цикла, и память его уже не та, что прежде. Кстати, сегодня мне самому надо с ним повидаться. Хотите — навестим его вместе, мистер Харт.

— Благодарю, — согласился Харт, — с удовольствием.

— Я с вами, — сказал Эш. — Такое нельзя пропустить. Эриксон мрачно взглянул на него и пожал плечами:

— Почему нет? В такой ситуации чем больше у меня друзей — тем лучше.

Эш понимающе кивнул:

— Сверху крепко давят?

— Отовсюду. Делаю все, что в моих силах, да только никто меня такому не учил. Никогда не думал, что когда-нибудь придется этим заниматься. Всегда считалось, что убийство в Шэдоуз-Фолле невозможно, и это убеждение, будучи частью естества города, — единственное, что способствовало мирному соседству такого количества несхожих друг с другом личностей. И если по какой-либо причине это изменилось — мы в большой беде. Сейчас у меня все время и силы занимает поддержание мира… Допивать будете, Леонард? Если нет — давайте я допью.

Эш протянул ему стакан.

— Помнится, я где-то слышал, что представители власти при исполнении не пьют спиртного.

— Ты, похоже, путаешь меня с тем, кому это не по фигу. — Эриксон сделал большой глоток и тоскливо вздохнул. — Есть предложение. Давайте возьмем отгул на оставшиеся полдня и расслабимся. Мне надо перевести дух. Ну, как? Давайте напьемся, а потом позовем девочек…

— Я не думаю… — начал Харт.

— Ну, хорошо, давайте позовем девочек, а потом напьемся. Какая разница?

Эш взглянул на Харта:

— Вся беда в том, что он не шутит.

Внезапно в баре началась какая-то заварушка, и все трое обернулись на шум. С полдесятка шестифутовых эльфов с выкрашенными «Техниколором» шевелюрами и с избыточным весом начали толкать и пинать такое же количество медведей гризли в байкерских жилетах и цепях. Медведи стали пинаться и толкаться в ответ, и реплики, которыми обменивались те и другие, были непристойны до жути. Тяжко вздохнув, Эриксон поднялся на ноги.

— Нет покоя грешникам. А тем, кто стремится стать ими, дают лишь полшанса. Пойду-ка утихомирю народ, пока не разнесли заведение. Увидимся, Леонард. До встречи, мистер Харт. Надеюсь, все прояснится.

Широкими шагами он направился к месту разборок у стойки бара Эш уныло покачал головой:

— Соседские отношения летят к черту, Джеймс. Или же преисподняя вселяется в соседские отношения. Одно либо другое. А ведь город был совсем иным.

Харт посмотрел в глаза Эшу:

— Простите, если покажется, что лезу вам в душу, Леонард, но не скрываете ли вы что-то от меня? Ну… Понимаете… Вы не пьете, вы не реагируете на жару… И почему вы одеты в черное?

— Это траур по моей половой жизни, — улыбнулся Эш. — Да, вы правы: есть у меня то, что я не собирался вам говорить. Я возвращенец, Джеймс Я умер. Потом вернулся.

Харт выпрямился. Ему показалось, что в помещении внезапно похолодало. Он почувствовал, как напряглись мышцы живота, а волосы на загривке встают дыбом, когда понял, что Эш говорит всерьез. Харт осторожно прочистил горло, не желая, чтобы его голос дрожал. Затем спросил:

— Вы призрак?

— Нет, — снисходительно усмехнулся Эш. — Я возвращенец. Тело у меня такое же, как у вас. Только ваше — реальное, а мое — нет. Все не так просто. Я и сам этого никак не постигну. Рабочее состояние не обязательно совпадает с инструкцией по эксплуатации, так сказать.

Харт пристально посмотрел на него, и Эш мысленно содрогнулся. Он знал, что означает подобный взгляд: за ним обычно идет вопрос.

— О… — вырвалось у Харта. — И каково же быть мертвым?

— Не знаю. Я еще недостаточно долго пребываю в этой ипостаси, чтобы постичь ее внутренний смысл. Воспоминания мои достаточно смутны. Я испытал все состояния, обычно сопутствующие человеку до и после смерти: полет по длинному туннелю к ослепительному свету, громкие и загадочные голоса. Но возможно, я видел и слышал все эти штуки только потому, что этого ждал. Потому как они могли быть всего лишь отголосками родовой травмы. Вот, пожалуй, и все, что для меня значит быть мертвым: просто никогда не лезешь за словом в карман, и это очень может пригодиться на любой вечеринке, когда необходимо одной фразой снять напряжение в общении с кем-нибудь. Какая бы путаница ни царила в вашей жизни — она во всех отношениях лучше, чем моя собственная.

— Вы-то хоть помните свою жизнь, — вздохнул Харт. — В моей же десять лет как в воду канули. Леонард, а призраки… Они здесь — обычное явление? Все призраки приходят в Шэдоуз-Фолл?

— Не все и не всегда, только если есть на то серьезная причина. А что?

— Я просто подумал… Может, родители…

— Простите, — сказал Эш. — Это вряд ли. Знаете что, давайте сходим к Дедушке-Времени? В этих вещах он разбирается лучше меня. И он наверняка знает что-то о вашем пророчестве и исчезнувшем детстве. Если, разумеется, он еще помнит самого себя.

— А что, дед совсем дряхлый? — нахмурился Харт.

— Совсем.

Эш поднялся первый и терпеливо дождался, пока Харт допьет пиво. Джеймс поставил на столик пустой бокал и оглядел бар. Медведи и эльфы ушли, шерифа тоже не было. Единственный, кто оставался у стойки, — большой яркий пони, уткнувшийся носом в ведерко с шампанским: на морде размашистый макияж, а на ногах чулки с подвязками. Харт решил не спрашивать. Да и спрашивать, по правде говоря, не хотелось. Он встал, кивнул Эшу, и оба направились к выходу.

— Заглянем для начала в галерею Мощей, — сказал Эш. — И будем надеяться и молиться, чтобы старик был в хорошем настроении.

— А если — в плохом?

— Тогда будем удирать со всех ног. Косу он с собой таскает не для красы.

В морге было жутко холодно, но Рия предвидела это. Чего она не предвидела, так это того, что ждать на морозе придется около получаса. Что толку быть мэром, если ты не можешь щелкнуть пальцами и твое распоряжение тут же не бросятся исполнять? Разумеется, для Миррена, как и для большинства врачей, законы не писаны. Покрепче обхватив плечи, Рия пожалела, что не оделась теплее.

Как и все морги, этот был небольшим — двадцать квадратных футов, не более, — но лед и пушистый иней, толстым слоем облепившие стены и потолок, делали его еще меньше. Отовсюду свисали сосульки, и едва заметная дымка изморози искрилась в воздухе. Тот, кто устанавливал режим заморозки, явно перестарался. Будь в морге еще чуть холоднее, тут бы появились белые медведи и начали бы заниматься… Какая, впрочем, разница. Рия поняла, что мысль сбилась с курса, и перестала об этом думать.

На металлическом столе, почтительно укрытое простыней, как с благодарностью отметила Рия, лежало одинокое тело. Она уже видела состояние других трупов и не спешила любоваться ранами новой жертвы. Звали несчастного Оливер Ландо. Он был писателем — автором детективных сериалов шестидесятых годов. Его быстро взлетевшая звезда вскоре угасла, и к семидесятым уже никто не помнил его за исключением нескольких коллекционеров. В Шэдоуз-Фолл Лэндо приехал в 1987-м. И это было последнее известие о нем до сегодняшнего дня. Рия никогда не слыхала о писателе, пока не прочитала протокол Эриксона

Она подскочила от неожиданности, когда за спиной с лязгом отворилась дверь. Помешкав, Рия обернулась и увидела вошедшего доктора Миррена, с таким же лязгом дверь захлопнувшего, — он, однако, взглянул лишь на тело, лежащее на столе, а затем — на планшет в своей руке. Доктор Натаниэл Миррен был пухлым коротышкой чуть старше сорока со страдальческим лицом и редеющим волосяным покровом на голове. Он был резок, бесцеремонен, язвителен и отчаянно не терпел дураков. Его врачебный такт был почти болезненным. Но доктор был мастером по части диагноза и разрешения разных головоломок, и все на это делали скидки и прикусывали язык, когда приходилось просить его о помощи. Рия знала его давно. Не раз им приходилось скрещивать шпаги в Городском суде по вопросу финансирования городом различных его исследований. Каждый раз, когда ей необходимо было встретиться с Мирреном, Рия клялась себе, что не позволит ему взять себя за горло. И всякий раз ему это удавалось. Она едва не скрипнула зубами только от того, как он вошел в помещение: сделав вид, будто не замечает мэра. Она сверлила недобрым взглядом спину Миррена, пока тот гордо шествовал к столу, чтобы вперить взгляд в лежащее на нем тело, затем глубоко вздохнула и двинулась за доктором следом.

— Итак, доктор? На этот раз вскрытие обнаружило что-нибудь полезное?

— Не сказал бы, — буркнул Миррен. Уткнувшись в планшет, он нахмурился, фыркнул разок якобы от отвращения, а затем небрежно бросил планшет покойнику на грудь. Рия вздрогнула от такой бесцеремонности. Миррен стянул простыню, обнажив то, что осталось от головы жертвы, и Рии с трудом удалось удержать на лице спокойствие. Череп представлял собой месиво из дробленых костей и лоскутьев кожи, скрепленных вместе коркой запекшейся крови. Один висок был словно вбит внутрь, и черты лица стали неузнаваемы. Миррен ощупал голову со всех сторон удивительно нежными пальцами, а затем, вновь укрыв кровавое месиво простыней, подобрал свой планшет.

— Как и в случаях шести предыдущих жертв, смерть наступила в результате обширной и несовместимой с жизнью черепной травмы. Прямо какая-то бешеная атака! Исходя из результатов тщательного исследования аналогичных повреждений у предыдущих жертв, я определил, что увечья нанесены тяжелым тупым предметом, возможно металлическим, около дюйма толщиной. Я насчитал не менее семидесяти трех отдельных повреждений, причем нанесенных со стремительной частотой. Время наступления смерти я могу определить довольно точно. Часы покойного были разбиты предположительно в тот момент, когда он поднял руку, чтобы защитить голову: стрелки остановились в четыре часа десять минут. Это время соответствует и состоянию частично переваренной пищи в желудке жертвы. Вот к каким заключениям привело проведенное мной обследование. Все остальное будет уже из области предположений.

Он снова уронил планшет на грудь трупа и сердито посмотрел на Рию, словно бросая ей вызов оспорить только что сказанное. Рия в задумчивости сжала губы и заставила его прождать пару секунд, прежде чем заговорила.

— Семьдесят три удара в стремительном темпе. Бешеная атака. А может такое быть, что наш убийца… наделен нечеловеческими способностями?

Миррен фыркнул и нахмурился, будто взвешивая вопрос, но Рия не сомневалась: ответ у него уже есть.

— Несомненно, такое нападение могло быть произведено не человеком, а паранормалом, но смею предположить, что оно могло быть и делом рук человеческих. Однако в последнем случае для нападения такого рода должен иметься достаточно серьезный мотив. Человек, ослепленный яростью или ужасом, может нанести колоссальные увечья.

— Что вы скажете об уликах? Удалось ли вам обнаружить что-либо, что помогло бы нам отыскать нападавшего?

Миррен на мгновение отвел взгляд, нахмурившись еще больше. Он терпеть не мог делать какие-либо предположения; ведь окажись они неподтвержденными в будущем, это могло выставить его в неприглядном свете.

— Судебная медицина — не мой профиль. Для этого вам нужен судебно-медицинский эксперт, а в Шэдоуз-Фолле такого нет. Я провел обследование тела настолько тщательно, насколько это возможно, учитывая мои ограниченные возможности по части здешнего оборудования, и ничего существенного не обнаружил. И именно этих результатов я и ожидал. Если хотите, чтобы я продолжил обследование, вы должны дать мне разрешение вести его моими собственными методами.

— Я не верю в колдовство, — решительно заявила Рия. — Мертвые должны покоиться с миром.

— Ваш предрассудок суть продукт невежества, — проскрипел Миррен, даже не пытаясь скрыть презрение в голосе. — Для подобной щепетильности времени уже не осталось. Все предыдущие жертвы были привезены мне на обследование слишком поздно, но с этой я мог бы еще поработать и кое-что выяснить. При условии, что вы не будете мне мешать.

— Вы связались с родственниками?

— Похоже, таковых у него не имеется. Слово за вами, госпожа мэр.

— Что конкретно вы хотите сделать?

— Сначала немного поработаю с магическим кристаллом — погляжу, что можно рассмотреть через кровь покойного. Затем призову назад его душу, свяжу ее клятвой правды и хорошенечко порасспрашиваю. Мы достаточно близко от Двери в Вечность, но я в состоянии чуть поубавить ее силу, пробиться сквозь покров и дать нам возможность мило поболтать с дорогим покойничком. Вы лучше поскорее решайте. Серебряная нить, связующая душу и тело, слабеет с каждой минутой. Скоро она порвется, и тогда даже у меня не получится вызвать душу обратно.

— Делайте, что задумали, — сказала Рия.

Миррену хватило здравого смысла коротко улыбнуться перед тем, как он повернулся и начал рыться в сумке с инструментами. Рия отвернулась и крепко прижала руки к груди. В этом проклятом морге у нее, похоже, отмерзли уже все кости.

Они ступали на опасную территорию, а Миррен не был таким уж искушенным в магии человеком, каким представлялся себе самому. Был бы в городе кто-то другой… Но в Шэдоуз-Фолле не было никого, кому она могла бы такое доверить, и это было ей хорошо известно. Тем не менее сейчас Рия была готова пойти на любой риск. Четверо мужчин и три женщины убиты, и шериф не в состоянии дать ей хотя бы одного подозреваемого. Так что у нее ничего иного не оставалось, как отбросить свои опасения и щепетильность и обратиться к Миррену в надежде на то, что его черная магия поможет там, где наука помочь бессильна. Должна же она была кому-то довериться.

Беда заключалась в том, что как к мэру все шли к ней за ответами. Но самой ей было не к кому обратиться. Семья так и не прониклась ее трудностями и ответственностью, Эриксон был вечно занят, Эш — мертв. Таким образом Рии, несмотря на все ее одиночество, приходилось быть той нерушимой скалой, за которой можно было укрыться всем и каждому. Крайне редко выпадали денечки, когда она не чувствовала себя скалой.

Рия коротко улыбнулась. Принимая решение участвовать в избирательной кампании, она знала, во что ввязывается. Только тот, кто предан идее до одержимости, в силах потянуть груз забот майората. Но если день за днем сталкиваться с непроизвольным и бессистемным помешательством Шэдоуз-Фолла, это не может не сказаться на вашей психике.

Рии было на это наплевать. По большому счету. Она добивалась этой работы, потому что знала — она с ней справится. И она гордится своими достижениями. Точнее — гордилась, пока не начались эти убийства. И каждая новая смерть была для нее пощечиной, жестоким напоминанием не только о постоянных неудачных попытках остановить убийства, но и — на более глубоком уровне — о постигшей мэра неудаче в понимании самой природы города и управлении им.

Было время, когда Рии казалось, что она понимает эту природу, но за те четыре года, что она была у власти, город настолько вырос и изменился…

Изначально Шэдоуз-Фолл предназначался как место передышки для тех, кого призвала Дверь в Вечность. Место, где можно было остановиться и попрощаться, прежде чем шагнуть навстречу смерти или судьбе. Но с годами все больше и больше людей не внимало зову Двери, предпочитая странную действительность Шэдоуз-Фолла шагу в неизвестность. Население города за последние двадцать лет более чем удвоилось, и пока волшебство держало город в безопасности и защищенности от окружающего мира, растущие массы горожан все больше и больше растягивали границы волшебства вширь, тем самым ежедневно испытывая их на прочность. Что-то надо было менять, и менять как можно скорее, но в настоящее время Рии приходилось тратить все свое время в попытках раскрыть тайну убийств. А на то, чтобы отдавать себя двум проблемам одновременно, в сутках не хватало часов.

Она решила отложить пока эту мысль и сосредоточиться на докторе Миррене. Сняв со штатива на столе полную крови пробирку, он перелил ее содержимое в серебряное блюдо, не переставая при этом что-то едва слышно бормотать. Кровавая лужица закружилась в водовороте, то вспучиваясь, то оседая, словно будоражимая чем-то скрытым в глубине жидкости, хотя на самом деле глубина эта была едва ли более дюйма.

— Я взял образец крови непосредственно из мозга, — как бы мимоходом пояснил Миррен. — Она должна выдать более-менее качественно образы всего увиденного жертвой до момента смерти. В идеале мне следовало бы использовать жидкость стекловидного тела глаза, однако оба глазных яблока жестоко пострадали от ударов. Из чего, возможно, следует, что у убийцы могла быть причина опасаться того, что в состоянии выявить магический кристалл.

Рия неопределенно кивнула, с интересом наблюдая, как Миррен перемешивал кровь на блюде кончиком палочки из слоновой кости: там, где палочка соприкасалась с кровью, последняя закипала. Миррен что-то монотонно и ритмично приговаривал на гаэльском [5], выводя палочкой замысловатые узоры по блюду. Поверхность крови неожиданно вспучилась, сформировав дьявольскую физиономию. Миррен в испуге отшатнулся и отдернул руку от блюда. На кровавом лбу явившегося из блюда чудища проросли рога, а злобный рот широко распахнулся в немой усмешке. Внезапно воздух сделался густ от зловония и жужжания мух. Миррен быстро выкрикнул одно за другим два заклинания и пронзил кровавую морду костяной палочкой. Лицо взорвалось, забрызгав Рию и Миррена кровью. Несколько мгновений оба стояли, тяжело дыша Не сознавая до конца почему, Рия не сомневалась, что они только что едва ускользнули от чего-то невероятно опасного. Она остро глянула на Миррена, вытиравшего рукавом кровь с лица.

— Что это за дьявольщина, доктор?

— Вынужден признаться, я сам до конца не знаю. — Миррен осторожно потянулся вперед и проткнул палочкой несколько оставшихся на серебряном блюде капель крови, однако на этот раз кровь на прикосновения никак не реагировала. — Но вот что интересно. Может статься, наш убивец владеет волшебством достаточным, чтобы тщательно замести следы. Само собой, теперь на гадании мы можем поставить крест. А это значит — у нас остается одно: допросить жертву, так сказать, лично.

— Вы уверены, что получится? Ведь если тело было защищено от гадания на магическом кристалле, то вполне вероятно, что и от черной магии у него есть защита. И не простая, а с любыми возможными минами-ловушками, только и ждущими момента, когда мы на них наступим.

Миррен взглянул на Рию и презрительно скривился:

— Я не любитель. Я знаю, что делаю. И делаю это, да будет вам известно, не в первый раз. Жертва рассталась с жизнью всего лишь несколько часов назад, так что душа еще в пределах досягаемости. Отозванная правильной командой и на правильный срок, она откликнется и даст нам ответы. У нее просто не будет выбора.

— Очень надеюсь, что вы правы, — вздохнула Рия. Приняв ее ответ за разрешение действовать, Миррен приступил к обряду. Рия совсем не ожидала, что он будет таким примитивным, грубым и поэтому едва ли не отталкивающим. Миррен проделал все так стремительно и легко, что стало ясно — в этом деле он не новичок. Рия сделала себе зарубку на память как-нибудь разобраться в этом более тщательно. Миррен начал с долгого замысловатого заклинания, изобиловавшего словами на дюжине мертвых языков. Несмотря на холод, его лицо покрыла испарина. Рия почувствовала, как в морге растет напряжение, нагнетаемое давлением чего-то, отчаянно стремящегося проникнуть через мощный барьер или же пробиться из-за барьера сюда, к реальности. Миррен вдруг резко замер и впился в тело покойного страстным, едва ли не алчным взглядом.

— Оливер Ландо! Услышь меня. Мощью этого ритуала, соглашениями, заключенными с высшими силами и владыками, повелеваю тебе: восстань и ответствуй мне!

Долго ничего не происходило. Затем по стенам морга заметались тени (хотя отбрасывать их здесь было нечему) и зажужжали мухи — значительно громче прежнего. Рия вопросительно поглядела на Миррена и вдруг резко отскочила назад: труп из лежачего положения принял сидячее. Медленно повернув разбитую голову, покойник уставился на Миррена пустыми глазницами.

— Кто взывает ко мне? Кто нарушает мой сон?

— Я звал тебя, — спокойно ответил Миррен. — Заклинаю и повелеваю говорить в моем присутствии только правду. Ты помнишь свое имя?

— Помню. Отправь меня обратно. Я не должен быть тут.

— Ответь на мои вопросы, и я отпущу тебя. Ты видел лицо своего убийцы?

Последовала пауза, а затем что-то переменилось. Чье-то присутствие явственно ощущалось в комнате — присутствие чего-то древнего и до тошноты жуткого. Рия отступила еще на шаг. Мертвец не обращал на нее никакого внимания, полностью сконцентрировавшись на Миррене: сломанная челюсть вдруг стала на место, и медленная улыбка раздвинула размозженные мертвые губы. Точки света блеснули там, где когда-то были глаза, и из провалов разбитых глазниц появились два завитка дыма.

— Ничтожный человечишка, — заговорил покойник. — Не следовало тебе вызывать меня сюда. Я стар и силен, я куда как могущественнее твоей жалкой волшебной власти. Я поведаю тебе секреты, темные и страшные истины, которые разрушат твой разум и иссушат твою душу.

— Ты не Оливер Ландо, — с трудом придавая голосу спокойствие, ответил Миррен. — Кто ты? Отвечай, я приказываю тебе!

— Не тебе тягаться с моим могуществом, — отвечал мертвец. — Ты хочешь допросить меня, не правда ли? Не это ли ты проделывал и с другими? Ты хотел знаний, что лежат за покровом. Что ж, я могу поведать тебе кое-что, да только не понравятся тебе мои ответы. — Он внезапно повернулся лицом к Рии и радостно хихикнул: — Добро пожаловать в ад, малышка. Сейчас повеселимся.

Мертвец резким взмахом свесил ноги со стола. Заикаясь, Миррен проговорил заклинание, но слова не возымели эффекта Мертвец опустил ноги на пол и выпрямился. Миррен прокричал слово власти, заставившее мертвеца лишь немного вздрогнуть, но не остановиться. Мертвец сделал шаг к Рии и с жадностью потянулся к ней. Миррен прокричал еще одно слово власти, бросился вперед и воткнул костяную палочку в пустую глазницу трупа. Страшный вопль разнесся по моргу, оглушительно резкий, истошный и первобытно-дикий, затем мертвец рухнул на пол и остался недвижим. И только тогда Рия заметила, как дрожат ее руки — но не от холода. Сунув их в карманы, она подняла глаза на Миррена.

— Что это было?

Миррен попытался небрежно пожать плечами, однако ему это не удалось.

— Кто бы наш убийца ни оказался, у него могущественные союзники. Могущественные настолько, что в состоянии одолеть меня и отправить эту… тварь на то место, где должна находиться душа убитого. Последствия этого довольно… тревожны.

— Вы всегда отличались лапидарностью стиля, — сказала Рия. — Прошу вас, приберите тело, а затем приготовьте мне письменный отчет обо всем, что здесь произошло. Оригинал мне, копию шерифу. Помимо этого, прошу вас ни с кем о случившемся не говорить. Вы поняли, доктор?

Миррен, чуть помешкав, кивнул, а Рия, почувствовав наконец, что может довериться окрепшим ногам, с достоинством покинула помещение морга.

Было далеко за полдень. Сюзанна Дюбуа и Шин Моррисон сидели рядом на потертом диванчике на крыльце дома Сюзанны. Они передавали друг другу дымящийся косячок и вглядывались в противоположный берег реки Тон. Солнце сочилось горячим медовым светом, тягучим и золотистым, и порхающие на ветерке бабочки напоминали мазки пастели. Так они сидели уже около часа, судача о пустяках, и Моррисон до сих пор не решился сказать Сюзанне, зачем, собственно, он пришел. Она чувствовала, что торопить Шина не стоит. В конце концов он сам повернет к тому, что его тревожит, а пока она будет довольствоваться солнышком, теплом и покоем.

Сюзанна взглянула вниз и улыбнулась: мультяшные зверушки играли на берегу с настоящими, — и те и другие находили друг друга бесконечно очаровательными; каждый раз кто-то из них затевал свои немудреные игры неподалеку от ее домика. Похоже, она чем-то их привлекала, как и всех убогих и раненых, что приходили сюда искать утешения. Порой Сюзанне казалось, они шли к ней оттого, что чувствовали себя здесь в безопасности. Она сама мечтала о таком месте, где могла чувствовать себя в покое и безопасности, но, увы, такого места не находилось. Обнаружить тело Лукаса — одно это было достаточным потрясением, а уж обнаружить его в своем доме, который казался ей таким защищенным от всех напастей… Губы Сюзанны сжались в прямую линию. Как можно было быть такой наивной, полагая, что нет в мире более безопасного места, чем Шэдоуз-Фолл. Гнев жарко полыхнул в душе. Хижина была ее домом, и будь она проклята, если что-то или кто-то заставит ее покинуть свой дом. Ночью, однако, Сюзанна заперлась на засов, проверила, плотно ли закрыто единственное оконце, и легла спать со светом.

С улыбкой Сюзанна глядела вниз на животных, живых и мультяшных, таких невинных, ничуть не подозревающих о происшедшем и по-прежнему считающих ее участок своим прибежищем. Все кошки, все собаки, все птицы, пробегая и пролетая мимо, останавливались здесь кто на миг, а которые на несколько дней, перед тем как продолжить путь. Вот было бы замечательно, если бы кто-то из них остался пожить в ее доме, но зверушки никогда так не делали. Как, впрочем, и люди, женщины и мужчины, искавшие у нее любви, утешения и понимания.

Сюзанна посмотрела на сидящего рядом, погруженного в свои мысли Шина Моррисона, стройного, с темной густой шевелюрой, со скрытой силой, которую никому бы не пришло в голову назвать устрашающей. Как всегда, он выглядел так, будто вот-вот готов был сорваться с места и в одиночку бросить вызов целому миру, причем пришлось бы поискать смельчака, который в этой схватке поставил бы на мир. Моррисону не было тридцати, однако глаза его были старше, и казалось, будто он только что покончил с тяжелой работой. В Шэдоуз-Фолле Шин был местным бардом и слыл пьяницей и смутьяном. У него было мало друзей и много врагов, и порой трудно было понять, кого он ценил больше. Песни свои Шин пел приятным тенором, с годами слегка загрубевшим от пьянства и дешевого табака. Он был очарован сидами, маленьким народом — жителямиФэйрии, — и проводил столько времени в разговорах с ними, сколько они позволяли ему находиться в своей стране-под-горой.

— Мне нужен твой совет, Сюзанна, — неожиданно сказал Шин. Он не смотрел на Сюзанну, глаза его не отрывались от лениво текущей реки.

— Чем могу — помогу, Шин. Ты же знаешь. Принести карты?

— Нет. Не знаю… Мне надо принять решение, но я не уверен, пришел ли я сюда за поддержкой или просто поговорить об этом. Я об убийствах. Есть у меня одна идея.

— Благоразумная? — сухо спросила Сюзанна. — Обычно все твои идеи стоили тебе таких неприятностей, что даже я не всегда могла тебя из них вытащить.

— Ты, похоже, постоянно будешь мне тыкать на мои опыты со стихией?

— Учитывая те несчастья, к которым они привели, — конечно, не буду.

— Это произошло случайно. Мы же все возместили, правда?

— Ну да, возместили… После того, как твои эксперименты вызвали землетрясение, наводнение, страшный пожар и торнадо одновременно.

— Говорю же, я сожалею. Так ты хочешь выслушать, что я надумал, или нет?

— Конечно, Шин. Говори.

— Эриксону с убийствами не справиться. Да он и не собирается. Выше головы шерифу не прыгнуть, и он сам об этом прекрасно знает. Убийца слишком могуществен. Значит, нам надо найти того, кто в силах убийцу обнаружить. Того, кто может взглянуть на эту проблему и на всю обстановку в городе свежим взглядом. Короче, я хочу наведаться в Фэйрию и просить помощи у Двора Унсили.

— Я — за, — справившись с волнением, сказала Сюзанна — Это мудро. Но не кажется ли тебе, что наши дела и так достаточно плохи, чтобы вмешивать в них еще и народ Фэйрии? Они сами воплощение хаоса, Шин. Даже в лучшие времена наши с ними отношения были не очень гладкими, а уж сейчас-то…

— Если я попрошу — эльфы помогут, — упрямо ответил Моррисон. — У них такие волшебники и ученые, о каких нам только мечтать. Может, они разглядят то, что мы проморгали.

— Что ж, по крайней мере, попробовать можно, — сказала Сюзанна. — Но давай сначала это кое с кем обмозгуем, послушаем, что скажут другие.

— Нет. Если кому-нибудь рассказать — меня могут остановить. Я и тебе-то рассказал лишь потому, что знаю — все останется между нами.

— Конечно, Шин. Дай только минутку подумать. Ведь то, что ты предлагаешь, в корне изменит всю городскую политику. Веками Шэдоуз-Фолл и Фэйрия шли своими собственными путями, ограничиваясь заверениями и клятвами жить в мире и дружбе. Во всем, что здесь происходит, существует хрупкое равновесие, — в волшебстве и науке, в реальном и сверхъестественном, и если оно нарушится…

— Семь человек погибли, Сюзанна! Какое уж тут равновесие!

— Не знаю, — тихо проговорила Сюзанна. — Ты добиваешься жестких мер?

Моррисон нахмурился и отвернулся, и Сюзанна поняла, что ее слова заставили барда задуматься. Он тяжело вздохнул и посмотрел на реку.

— Ну, ладно. Давай переговорим об этом еще с кем-нибудь. Только не с Эриксоном Он сразу поставит на этом крест только потому, что идея — моя. Он меня терпеть не может.

— Хорошо, — сказала Сюзанна — Не с Эриксоном. Дай мне двадцать четыре часа, и я назову тебе имя.

— Двадцать четыре часа. И дай бог, чтобы никого за это время не убили…

Моррисон резко оборвал разговор, услышав шаги, нарушившие тишину полдня. Он и Сюзанна обернулись и увидели высокую фигуру, приближающуюся к ним от берега. Солнце било в глаза, и невозможно было разглядеть, кто это, но человек казался крупным и мощным, с мускулатурой тяжелоатлета. Когда мужчина подошел ближе, Сюзанна узнала его и чуть расслабилась. Лестер Голд был достоин доверия. Она тепло улыбнулась гостю, а Моррисон хмыкнул, в свою очередь тоже узнав его.

Голду было за семьдесят, но он обладал телосложением, завидным и для двадцатилетнего. Лицо его казалось наспех высеченным из камня, волосы серебрились сединой, но спина была по-прежнему прямая, как жердь, и глаза ясны, как в молодости. На нем был скромный костюм давно вышедшего из моды покроя. Улыбнувшись Сюзанне, Лестер вежливо кивнул Моррисону.

— Надеюсь, не помешал? — тихо спросил он. — Мне надо бы, Сюзанна, с тобой переговорить, если тебе сейчас удобно.

— Конечно, удобно. Рада видеть тебя, Лестер. Ты знаком с Шином Моррисоном?

Голд взглянул на Моррисона с интересом:

— Тем, что выпускает на волю стихию? Моррисон застонал:

— Мне так и будут всю жизнь пенять?

— Может, и нет, — сказала Сюзанна.

— Простите, что об этом заговорил, — извинился Голд и протянул Моррисону руку — широкую, мускулистую, со старческими пигментными пятнами.

Моррисон осторожно ее пожал, зная, что Голд при желании с легкостью может переломать ему пальцы. Словно прочитав мысли Моррисона, Голд улыбнулся, отпустил ладонь Шина и перевел взгляд на Сюзанну:

— Мне правда необходимо с тобой поговорить, дорогая.

— С удовольствием тебя выслушаю. В доме есть стул, можешь принести его сюда.

— Я вас оставлю, если не возражаете, — сказал Моррисон.

— Благодарю, — остановил его Голд, — но это не обязательно. Мне ценно будет знать ваше мнение. Схожу-ка я, пожалуй, за стулом.

Он направился в дом, двигаясь осторожно, чтобы ненароком не наступить на животных, которые играли в пятнашки вокруг дивана и под ним. Моррисон дождался, когда Голд скроется в хижине, и подался к Сюзанне:

— Имя знакомое, но что-то не припомню, кто он.

— Ты можешь и не помнить, — понизила голос Сюзанна — Лестер Голд был героем дешевого чтива в тридцатые и супергероем в сороковые, наподобие Человека-Тени и Дока Сэведжа, хотя и не таким популярным. Серию комиксов о нем прикрыли в пятидесятых, и вскоре он объявился здесь. С тех пор и живет, торгует цветами на Старом рынке, становясь реальнее и старее из года в год. Иногда за ним бегают коллекционеры, подсовывая ему старые журналы для автографа, но в большинстве своем люди давно позабыли Голда. Порой он вспоминает, кем был когда-то, и изъявляет желание поучаствовать в жизни города, но эти приступы у него скоро проходят. Память у него уже не такая, как прежде.

— Тебя он, однако, помнит, — сухо обронил Моррисон, оглядываясь на дверь в лачугу.

— Еще бы, — сказала Сюзанна — Меня все знают. Прошу тебя, будь с ним полюбезнее. Он настоящий джентльмен, и я не хочу его огорчать.

Она замолчала, как только Голд появился на пороге, с непринужденной грацией неся большое тяжелое кресло. С грохотом поставив его подле Сюзанны, Лестер уселся и утонул в нем со счастливым вздохом. Моррисон с почтением взирал на Голда: однажды ему случилось двигать эту махину, и он тогда чуть спину не надорвал.

Голд взглянул на Сюзанну, отвел глаза, затем опять посмотрел на нее, явно не решаясь заговорить или не зная, с чего начать. Опустив глаза на резвящихся зверушек, он вдруг улыбнулся по-детски.

— Вот-вот. Так примерно все и должно быть. Порой смотришь на героев сегодняшних комиксов, и плакать хочется. Маскарадные душители и неуемные убийцы. Какой пример мы подаем детям? В мои годы люди знали цену честной игры. Даже злодеи. А теперь все иначе. Теперь я все больше перестаю понимать как комиксы, так и происходящее вокруг. Думаю, все старики чувствуют то же, что и я, хотя прежде я никогда не считал себя таким уж старым. Убийства все изменили. Я не могу сидеть сложа руки в то время, как убивают людей. Пришло мое время, Сюзанна. Я нужен людям. Эриксону прежде не доводилось расследовать ни одного убийства, мне же в свое время пришлось делать это сотни раз. Я своего рода эксперт по таким делам. Кроме того, не могу я вот так просто подойти к шерифу и заявить: я берусь за это дело. Он посмотрит и увидит, что перед ним старик, которому впору греться дома у очага в мягких тапочках. Да он скорее всего и не слышал о Лестере Голде, Тайном Мстителе. Что мне делать, Сюзанна? Скажи.

Улыбнувшись старику, Сюзанна погладила его по руке:

— Вот сидит Шин и думает точно о том же самом. Думаю, вам есть что сказать друг другу. Если вы хотя бы только выслушаете один другого — это вам обоим пойдет на пользу. Шин, ты можешь начать с того, что расскажешь Лестеру про свою идею, а я схожу принесу вам пива — оно у меня в воде охлаждается.

Сюзанна поднялась и отправилась вниз к реке. Дойдя до воды, она вытянула за шнур привязанную упаковку с полудюжиной банок пива; зверушки с мультяшками тут же сбежались поглазеть, чем это она занимается. За ее спиной послышался гневный голос Лестера Голда:

— И эту нечисть ты собираешься звать на помощь?

3. ГАЛЕРЕИ ИНЕЯ И МОЩЕЙ

День катился к вечеру, когда Джеймс Харт и Леонард Эш вновь посетили парк. Тех, что прогуливались здесь днем, уже не было; люди предпочитали домашний уют и безопасность закрытых на все запоры дверей и окон. До сих пор убийства происходили ночью, и мало кто чувствовал себя спокойно после заката солнца. Уличные фонари уже горели на всех перекрестках, хотя тени еще только начали набирать рост. В воздухе чувствовалась напряженность от постоянного внимания настороженно изучающих глаз прохожих, спешивших вдоль пустеющих улиц. Даже те, кто обычно предпочитал темноту, ощущая себя вольготней при лунном свете, шли по узким улочкам беспокойно и искали компании себе подобных всюду, где это возможно. Впрочем, и в такой атмосфере всегда находились те, кто ради удовольствия или дела радовались сгустившейся темноте, — эти ходили в одиночку, с горделивой поспешностью, осторожно отводя взгляд. Проходя мимо Эша и Харта, они не обращали на них внимания.

Парк встретил их пустотой, лишь с десяток запозднившихся ребятишек играли в какую-то замысловатую игру, перебрасываясь между собой фрисби. Они почти не обратили внимание на Эша и Харта, единственно, когда мужчины приблизились, переместились от Саркофага в сторону. Легкая вечерняя дымка приятно холодила кожу, но воздух переполняла тревога — предвестница надвигающейся грозы. Пока Эш с Хартом шли к Саркофагу, температура резко упала, и Харт с удивлением заметил, что изо рта при дыхании вырываются облачка пара. Ежась от холода, он засунул руки в карманы куртки и оглянулся на ребятишек, в одних футболках игравших в слабеющих закатных лучах. Но от подростков и след простыл, они переместились в другую аллею парка, съеденную сгущающимся туманом.

С неохотой Харт повернул лицо к Саркофагу, незыблемому и вечному монолиту, покоящемуся на своем пьедестале. Ничто, ни время и ни стихия, не оставило на глыбе следов. И явственно чувствовалось, что тот, кто его поставил, вживил в камень недюжинную духовную силу. Сейчас, в непосредственной близости, Саркофаг казался Харту более внушительным, что ли. Более величественным и… И более реальным.

Харт стоял рядом с Эшем перед монументом и не мог унять в теле дрожь, возникшую от чего-то, что было много сильнее усиливающегося холода. Скрытое напряжение вечера ощутимо сконцентрировалось вокруг, стало более сфокусированным, и Харт стоял тревожно переминаясь. Эш, наоборот, был спокоен. Он глядел на Саркофаг, явно не думая ни о чем таком. Эш будто ждал чего-то.

Харт резко развернулся, краешком глаза заметив какое-то движение, и замер на месте, увидев два темных силуэта, выплывших из тумана ему навстречу. Мужчины показались ему знакомыми. Он узнал одежду и манеру держаться. Лицом к лицу стояли перед ними второй Джеймс Харт и второй Леонард Эш, непринужденно и легкомысленно улыбаясь. Эш настоящий приветливо кивнул двойникам, и те ответили ему таким же кивком.

— Известное дело: вблизи Саркофага время порой ведет себя довольно странно, — спокойно пояснил Эш. — Неудивительно, если принять во внимание, сколько способностей и возможностей у этого камня, и учитывая тот факт, что многие из нас подозревают его в обладании потрясающим чувством юмора. Самый простой пример — время, идущее обратно по своим следам так, что будущее заканчивается в прошлом. Или наоборот. Или как-то еще. Я пытаюсь создать впечатление, будто понимаю, о чем говорю, однако, как и большинство живущих здесь людей, летаю не выше собственного седалища. Но вы, наверное, уже догадались об этом.

Другой Эш посмотрел на другого Харта:

— Вы правы. Я и впрямь слишком много болтаю.

— Стойте, — прервал Харт. — Кажется, я понял. Мы смотрим на самих себя, выходящих из Саркофага после визита к Дедушке-Времени. Так?

— В самую точку, — сказал будущий Харт. — Дедушка-Время знает, что вы идете, так что не мешкайте. Он терпеть не может ждать.

Оба Эша кивнули.

— Он сегодня в хорошем настроении?

— А такое разве бывает?

— Ясно, — сказал Эш. — Джеймс, пошли.

— Погодите, — остановил его Харт. — Если вы уже с ним переговорили, может быть, расскажете обо всем нам? Тогда, возможно, вообще отпадет повод нам его беспокоить.

Оба Эша понимающе переглянулись друг с другом.

— Нет, поверь мне, Время так не работает, — сказал Эш. — Время опережать нельзя. Я, конечно, могу объяснить вам принципы расхождений временных последовательностей, математических вероятностей и теории множества дробной размерности, но делать это мне не хотелось бы, потому как я сам не очень-то во всем этом разбираюсь. — Он тоскливо вздохнул. — Я раньше надеялся: вот умру, и многое станет ясным…

Харт взглянул на своего двойника, который смотрел на него сочувственно.

— Может, хотя бы посоветуете, как нам себя вести при встрече с Дедушкой-Временем?

Другой Харт и другой Эш переглянулись.

— Не пейте саки, — сказал будущий Харт, и будущий Эш подтверждающе кивнул.

Оба они улыбнулись своим более ранним «я», повернулись и неторопливо двинулись прочь, медленно растворяясь в тумане. Харт взглянул на Эша:

— И часто такие штуки будут случаться, пока я в Шэдоуз-Фолле?

— Может, и часто, — ответил Эш. — Такое необычное здесь местечко. Очень полезно помнить, что не все так неизбежно, как это кажется. Взять, к примеру, Саркофаг. Внешне — глыба глыбой, но это только внешне. Саркофаг — это мгновение времени, которому придали образ и форму. Саркофаг — цельный, как цельна сама материя, но более долговечный, неизменный и неподвластный воздействию внешних сил и превратностей материального мира. Перед тобой отдельно взятый, специфический момент Времени — воплощение того мгновения, когда был сотворен Шэдоуз-Фолл, когда мир был совсем еще юным. В этом месте люди обычно спрашивают: во имя чего тому, оставшемуся в прошлом, мгновению надо было придавать материальный образ. Мой дежурный ответ: у меня самого от этого едет крыша. По общему убеждению, мгновение воплотилось в материю ради самозащиты, я вот только не знаю, самозащиты от чего…

— А ты вообще хоть что-нибудь знаешь? — спросил Харт чуть более резко, чем хотелось бы.

Эш выгнул бровь, и взгляд его на секунду стал холодным и задумчивым:

— Я знаю, как попасть в Саркофаг и как устроить тебе аудиенцию с Дедушкой-Временем. Ты ведь этого хотел, да?

— Да, — кивнул Харт. Он глубоко вдохнул и так же глубоко выдохнул. — Извини. Просто… Просто все здесь так ново для меня…

— Я понимаю. Неудивительно, — сказал Эш. — Я умер и похоронен, а от этого места даже меня колотит по-прежнему. — Эш порылся в кармане куртки и выудил из него сувенирный шарик — из тех дешевых, что без всяких на то причин жаждут иметь детишки, а туристы хранят как память о тех местах, которые они некогда посетили. Эш протянул его Харту так, чтобы тот мог рассмотреть сувенир, но убрал руку в то мгновение, когда Харт захотел было шарик взять. — Не надо, не трогай его, Джеймс. Просто взгляни. — Пожав плечами, Харт подался вперед, чтобы получше разглядеть безделушку. Шарик весь умещался у Эша на ладони — гладкая сфера из прозрачного, чуть потертого пластика с заключенным внутри домиком. Эш несильно встряхнул шарик, и снежинки закрутили хоровод вокруг смутно различимого домика.

— Не всем удается войти сюда и повидаться с Дедушкой-Временем, — продолжал Эш. — Он постоянно занят и не любит, когда его отвлекают. Но некоторым, к примеру мне, нельзя отказывать в доступе, поэтому каждому такому, как я, он дал ключ. Этот — мой. Не знаю, как выглядят другие ключи, но это мой личный входной билет в галереи Инея и Мощей. Время живет в галереях Инея и Мощей.

— Кто живет? — переспросил Харт, и Эш вдруг замялся.

— Никто там не живет, — понизив голос, сказал Эш. — Там находится Дверь в Вечность. Конец жизненного пути каждого, кто прибывает в Шэдоуз-Фолл. Я вернулся через Дверь, потому что был нужен здесь, но до сих пор слышу ее зов. И буду слышать всегда. И ключ у меня потому, что Дверь ждет, когда я соберусь в обратный путь. — Эш коротко улыбнулся. — Вот только ждать придется долго. Ну, ладно, мы так стоять можем до скончания века. А Дедушка-Время никогда никого не ждет. Особенно, когда приходят просить его об услуге. Ну, вперед?

— А стоит? — спросил Харт. — Что-то мне вся эта затея перестает нравиться.

— Может, ты и прав. Галерея Мощей — местечко неспокойное и довольно опасное, даже если просто заглянуть туда любопытства ради. Но раз уж мы здесь — придется идти. Ты видел себя будущего. Чую, в голове у тебя складывается словечко «произвол», только забудь об этом. Я долго ломал голову над этим вопросом, но так ничего и не придумал. Проще, наверное, будет тихо плыть по течению и не гнать волну. Постарайся особо не задумываться — голова заболит.

— Поздно, — ответил Харт.

Эш криво усмехнулся и расположил пластиковый шарик на ладони перед собой на уровне глаз. Снежинки все еще крутили свой хоровод, хотя с момента, когда Эш встряхнул шарик, прошло достаточно времени. Харт с большой неохотой вгляделся в прозрачную сферу и вдруг почувствовал: чем больше он вглядывается, тем больше она приковывает его внимание. Летящие снежинки стали как настоящие, а здание в центре снежной круговерти — обретать четкость и перспективу. Проступили детали, и в крошечных оконцах загорелись огни. Нет, они уже не казались крошечными. Прозрачный шарик стал стремительно увеличиваться в размерах, заполняя вьюгой весь мир, и вот уже Харт очертя голову окунулся в завывающую снежную круговерть. Желудок испуганно ёкнул, когда он беспомощно замолотил руками по воздуху в поисках хоть какой опоры и не нашел ничего, кроме пустоты, шквального ветра и лютой стужи, обжигающей легкие при каждом вздохе.

Ком плотно слежавшегося снега пронесся перед лицом Харта и шлепнулся ему в ноги. Не устояв, Джеймс растянулся на земле, дрожа всем телом от страха Снег был мокрым и скрипел под ладонями, и эта его материальность обнадеживала и вселяла уверенность, так что дрожь понемногу утихла и дыхание замедлилось и выровнялось. Харт встал на ноги, прикрывая лицо от снега выставленной вперед рукой. Пала ночь, и луна в зените была похожа на тарелку из чистого серебра, ее яркий пульсирующий свет торил путь сквозь снежную заверть. Снег был плотный, держал вес тела, но Харт понятия не имел, какой глубины были сугробы у него под ногами. От этой мысли голова слегка закружилась, и он приказал себе не думать об этом. Крепко обхватив плечи руками, Харт попытался не дать остаткам тепла покинуть тело, но жуткий холод выщелочил из него все силы. Стылая пустыня тянулась во всех направлениях и терялась в снежной метели. Любой выбранный путь казался сейчас неправильным и напрасным, и Харт так и стоял бы вечность на одном месте, замерзая в нерешительности, если б вдруг из бурана не вынырнул Эш и не взял его твердо за руку.

— Лиха беда начало, а? — перекрикивая рев ветра, спросил Эш. — Извини уж. Держись поближе. Здесь недалеко.

Он двинулся в крутящийся снег, наполовину ведя, наполовину таща Харта за собой. Казалось, холод Эшу совсем нипочем, но — спохватился Харт — ведь так и должно быть. Согнувшись под воющим ветром, они двигались с великим трудом, то и дело оступаясь и скользя на бугристом снегу, но сгустившаяся тьма впереди вскоре окуталась белым сиянием. Буря, разойдясь не на шутку, похоже, делала все возможное, чтобы не пустить пришельцев в святая святых, и все же Эш и Харт продвигались вперед, отвоевывая у ветра каждый шаг. Эш старался телом прикрывать Харта, но ветер, словно острым ножом, пронзал Эша насквозь. Харт сгорбился, сжал глаза в щелки и не сдавался. Он еще не настолько ослаб, чтобы уступать в борьбе непогоде. Эш обещал ему, что здесь он найдет ответы, и он получит их, чего бы это ни стоило.

Здание выросло перед ним внезапно, ошеломляюще массивная черная громадина, простая, без архитектурных излишеств, с льющимся из высоких окон ярким светом. Эш подтянул Харта за руку почти вплотную к стене, и ветер мгновенно стих. Здесь он уже не мог обрушиться на пришельцев с прежней яростью. Харт задыхался и, хватая ртом воздух, морщился, когда мороз больно обжигал легкие. Никогда в жизни ему не было так холодно, и в голове неторопливо оформилась мысль о том, чтобы поскорее отыскать вход. Причем сделать это следует как можно скорее, иначе он обморозит конечности. Руки и ноги и так уже почти ничего не чувствовали.

Эш все тянул его за руку вдоль стены, а затем вдруг остановился и замолотил по стене кулаком. Дверь распахнулась резко и неожиданно, словно только и ждала их прихода, и теплый золотой свет выплеснулся в снежную ночь. Эш втащил Харта за порог, и дверь с грохотом захлопнулась за их спинами.

Харт упал на колени на голые доски пола и не удержался от громкого стона, когда тепло стало наполнять его, вытесняя холод и возвращая чувствительность окоченевшим пальцам на руках и ногах. Эш тоже встал на колени рядом и стал быстро растирать Харту ладони, чтобы разогнать кровь.

Харт медленно выпрямился, морщась от боли, и огляделся полными слез глазами. Он и Эш стояли на коленях в огромном старинном зале с высоченными отделанными деревянными панелями стенами и накатным потолком — таким высоким, что Харт не удивился бы, увидев на его балках гнездящихся сов. Или летучих мышей. Сам зал тянулся куда-то вдаль, однако внимание Харта сконцентрировалось на огромном камине в десятке шагов от двери, где горели, громко потрескивая, сложенные в пирамиду поленья. Опираясь на Эша, Харт с трудом поднялся с коленей и заковылял прямо к камину. Тепло хлынуло в тело Харта, как в желудок восхитительный кофе — чашка за чашкой. Оно его наполняло жаром, вытапливая остатки стужи. Харт блаженно улыбался, готовый оставаться на этом месте до конца дней. Может, даже и дольше. Но мысли о судьбе и ее поворотах вновь нахлынули на него, и Харт, повернувшись к Эшу, осуждающе посмотрел на спутника:

— «Лиха беда начало»?

— А… Извини. Вообще-то надо было тебя предупредить, но обычно все проходит гораздо спокойнее.

Харт остро на него глянул:

— То есть пурга была… приготовлена заранее, специально, чтобы отбить у нас охоту идти сюда?

— Может, и так. Время вообще-то гостей не жалует. — Пожав плечами, Эш расплывчато улыбнулся и огляделся по сторонам. — Зал иногда тоже меняет облик, хотя я так и не пойму зачем. Дедушка-Время довольно эксцентричен, и его чувство юмора для меня часто непостижимо. Отдышись немного, Джеймс. Раз уж мы на месте, нам уже некуда спешить: здесь мы с тобой нагнали все часы и минуты.

Харт повернулся и подставил спину теплу.

— Этот… зал — он в том самом домике, что в твоем сувенире?

— О да. Может, и во всех таких шариках один и тот же дом — если люди знают, как попасть в него. Это Пантеон Всех Святых, Джеймс, и дом этот — в самом сердце мира. Пойдешь налево — попадешь в галерею Инея. Направо — в галерею Мощей и к самому Дедушке-Времени.

Харт задумчиво посмотрел на него:

— Галерея Инея… Дверь в Вечность…

— Точно, — кивнул Эш. — Я слышу ее зов, а здесь — особо отчетливо. Только не проси меня, Джеймс, взять тебя туда с собой. Не могу. Слишком опасно.

— Опасно для кого — для меня или для тебя?

— Неплохо, Джеймс, — похвалил Эш. — Эта комбинация здравого смысла и неприкрытой паранойи очень тебе пригодится в Шэдоуз-Фолле. Нет, я не буду отвечать на твой вопрос. Я впервые увидел тебя лишь сегодня, а ты уже успел узнать обо мне так много. Поэтому позволь придержать для тебя в запасе пару сюрпризов. Но из великодушия я разрешаю тебе задать мне еще вопрос. Один. Только быстро.

— Хорошо, — сказал Харт, твердо решив выудить хоть крупицу какой-нибудь информации. — Почему она так называется — галерея Мощей?

— Еще один хороший вопрос. Если б я только мог дать на него исчерпывающий ответ… По сути, галерея Мощей построена из ископаемых окаменелых костей чудища столь древнего, что никому не ведомо, какой оно было породы. Легенда гласит, что это кости существа, поставленного охранять Дверь в Вечность в те времена, когда Шэдоуз-Фолла еще не было и в помине, а сам мир был чертовски молод. Никто не знает, как и отчего это существо нашло свою смерть. Знать это может Время, но если старик и знает, то не говорит. Кстати, времени на разговоры уже не осталось. Дедушка-Время в курсе, что мы здесь, и чем дольше мы его заставляем ждать, тем меньше у него останется желания отвечать на твои вопросы.

Решительным шагом Эш направился в глубину зала. Тоскливо оглянувшись на потрескивающий в камине огонь, Харт вздохнул и побрел следом Некоторое время они шли молча, и единственным звуком был теряющийся в необъятном зале тихий шелест их шагов. Непонятно откуда вокруг Харта и Эша соткалось свечение, сопровождая их путь по залу; так они и шли в широком коконе золотистого света. Голые стены зала тянулись мимо плавно и однообразно. Харт думал здесь увидеть коллекцию каких-нибудь старинных пейзажей или портретов — в подобном месте они были бы уместны. Но на невыразительно голых стенах не было ни дверей, ни проходов, ведущих в ответвления коридоров. Был лишь зал. Зал — и свет, сопровождающий их движение. Харт оглянулся через плечо, оглянулся всего на миг. Позади не было ничего. Лишь сплошная черная темень.

Они шли долго, а может, им так показалось. Ориентиров не было никаких, и Харт не очень-то удивился, обнаружив, что часы его стали. Как это ни удивительно, ему уже поднаскучила их прогулка. Неожиданно в круг света навстречу им шагнула высокая стройная фигура. Харт тут же остановился, и фигура впереди остановилась тоже. Эш, стоя рядом, переводил взгляд с Харта на фигуру с теплой понимающей улыбкой.

У пришельца был облик человека с телом, составленным почти полностью из деталей часов. Колесики вращались, храповики щелкали — все части единого механизма согласно и негромко шумели. Вся фигура являла собой сложную структуру взаимосвязанных узлов, сформированных из мельчайших и замысловатых деталей. Каждая косточка, каждый мускул, каждый сустав повторялись в тысячах дубликатов из стали или из меди, однако не было кожного покрова, чтобы скрыть от глаз механизмы. Лицо — искусная фарфоровая маска с изящно нарисованными чертами. Но глаза — плоские, тусклые и пустые, а улыбка будто приклеена. Наверное, железная маска выглядела бы более человечной. Фигура терпеливо стояла перед ними и тихо жужжала, словно в ожидании вопроса или команды.

— Это… Время? — наконец вымолвил Харт.

— Нет, — ответил Эш. — Это один из тех, кто ему прислуживает. Пропусти-ка его, пусть идет.

Харт посторонился, и фигура грациозно двинулась дальше с таким изяществом и таким проворством, какие человеку не снились. Быстро перейдя световую границу, фигура растворилась во мраке. Несколько мгновений Харт еще слышал, как она размеренно движется в темноте, не испытывая нужды ни в свете, ни в тепле, ни в каких-либо других присущих человеку потребностях.

— Автомат, — оживленно прокомментировал Эш. — Время собирает таких по деталькам. Отчасти как хобби, отчасти для того, чтобы запускать агентами за границу по всему миру и иметь свои каналы связи. Чем ближе будем подходить к логову Времени, тем чаще они будут нам попадаться. Не обращай на них внимания, они совершенно безобидны: по сути — всего лишь навороченные мальчики на побегушках.

— А они… Они — как, живые? — спросил Харт, когда онипродолжили путь по залу.

— Не совсем. Автоматы — глаза и уши Времени за пределами галереи. Теперь он очень редко выходит в мир, разве что во время праздников и каких-либо церемоний, где требуется его присутствие. Чем старик древнее, тем он становится более замкнутым и нелюдимым, но и в лучшие свои годы Время никогда не был душой компании. Тем не менее, с тобой повидаться он не откажется. Надеюсь, что не откажется. Пошли.

Они продолжили путь, сопровождаемые коконом света, и автоматы, выполняя неизвестную Эшу и Харту миссию, появлялись и исчезали, их невидящие глаза были устремлены вперед, в направлении той загадочной цели, к которой они спешили. Наконец Эш с Хартом подошли к двери — высоченной, футов в пятнадцать, из полированного дерева, украшенного узорами из шляпок черных металлических гвоздей. Дверь возвышалась над ними, и Харт почувствовал себя мальчиком, неожиданно вызванным в кабинет директора школы. Он собрался с духом и усилием воли развеял охватившее его поначалу чувство. Он проситель, а никакой не мальчик. Уже не мальчик. На двери не нашлось ручки, и Харт потянулся было постучать, но не успел коснуться огромной полированной плоскости, как дверь внезапно распахнулась без всякого шума. Усмехнувшись, Эш провел Харта в галерею Мощей.

Галерея открылась бесконечными ярусами-этажами, убегающими вдаль и тянущимися вверх настолько, насколько хватало взгляда в теплом, медового цвета освещении. Харт медленно двигался вслед за Эшем, ошеломленный и подавленный размахами помещения. Ему никак не удавалось разглядеть конец прохода, по которому они шли, и даже сама попытка вычислить приблизительные размеры галереи вызывала головную боль. Вдоль обеих стен тянулись картины, бесконечные серии пейзажей и портретов, заключенных в изящные, филигранной работы серебряные рамы. Один из пейзажей показался ему знакомым — это был живой, медленно меняющийся вид Саркофага из парка: туман рассеялся, но камень был весь опутан ползучим плющом, будто с тех пор, как Харт видел Саркофаг в последний раз, минули столетья. Он перевел взгляд на соседнее полотно и увидел людей, беспечно шагающих вдоль торговой улицы. Ничто в их облике не говорило о том, что они знают, что за ними наблюдают. Эш вежливо кашлянул, и Харт испуганно огляделся по сторонам. До него только сейчас дошло, что он стоит на месте. Сделав вид, что остановился по какой-то причине, Харт поспешил за Эшем.

Картины на стенах, казалось, не кончатся никогда, и Харт ошеломленно помотал головой, вновь попытавшись постичь размеры галереи. Нескончаемой вереницей текли мимо них заключенные в рамы живые лица и виды мест; Харт будто смотрел из окна медленно идущего поезда, и каждый раз возникали новые удивительные образы, пейзажи и люди, видимые с расстояния или большого, или же настолько близкого, что порой казалось: протяни руку — и коснешься их пальцами. Картины безмолвствовали лишь до того момента, пока Харт не останавливался перед ними, — тогда в галерее оживали звуки и голоса, притягивающе робкие, словно им пришлось покрыть невероятные расстояния, чтобы достичь ушей Харта.

— Сам Время показывается наружу нечасто, — легко проговорил Эш. — Благодаря галерее он в курсе происходящего, так что выбираться отсюда ему нет особой нужды. В галерее Мощей можно увидеть каждый клочок земли и каждую живую душу Шэдоуз-Фолла. Если постоянно вести такое наблюдение, можно свихнуться, но Время именно этим и занимается. Будь это простой работенкой — с ней справился бы каждый.

Харт нахмурился:

— Погоди. Что-то не нравится мне все это. Ну а право на неприкосновенность личной жизни?

— А что тут такого? — спросил Эш. — Если учесть, что число отслеживаемых Временем мест, людей и событий близко к бесконечности, какая разница, наблюдает он за тобой или нет? А даже если и наблюдает, то, во-первых, толькотогда, когда ты делаешь что-нибудь интересное, и, во-вторых, когда то, что ты делаешь, он видит впервые. И потом ведь в большинстве своем мы полагаем, что приглядывает он не за мной, а за кем-то другим, и, если честно, по большей части мы правы. Поэтому не бери в голову.

— Ты все твердишь: не бери в голову, — а я не могу. Мне жутко не по себе от этого места — получается, настоящий Большой Брат [6], в прямом смысле слова.

— Я предпочитаю думать о нем скорее как о Большом Дяде, исполненном благих намерений, но только чересчур озабоченном. Сейчас я тебе кое-что покажу — надеюсь, это позволит тебе немого отвлечься. У картин есть и другое назначение. Взгляни-ка на эту. Уверен, тебе понравится.

Эш остановился перед необычным портретом, и Харт встал рядом с ним. На полотне была изображена решетчатая вязь переходов в стиле хай-тек [7], стиснутых плотно вместе, словно пчелиные соты, и наполненных неясными фигурами, снующими взад-вперед настолько стремительно, что успеть детально их рассмотреть не было никакой возможности. Огни подсветки конструкции на картине были болезненно ярки и слишком интенсивны для человеческих глаз, однако теней нигде не было видно. Там и здесь замысловатые механизмы, словно живые скульптуры, бесшумно трудились над выполнением непостижимых заданий.

— Что это? — понизив голос, словно боясь быть услышанным, поинтересовался Харт.

— Будущее, — отвечал Эш. — А может, прошлое. Неважно. Смотри, что будет дальше.

Один из автоматов Времени быстро и уверенно прошел по залитому ослепительным светом коридору, громко бряцая стальными подошвами по стальному полу. Он словно вырос на полотне — поначалу сделались хорошо различимы его нарисованные глаза и улыбка, а затем и сам он настолько заполнил собой картину, что Эш попятился. Харт внезапно понял, что должно произойти, и, запнувшись, тоже отпрянул назад, не в силах оторвать взгляд от картины. В воздухе медленно сгущалось напряжение, давление нарастало безжалостно, пока дуновение неприятно теплого ветерка вдруг не хлынуло с полотна в просторы галереи: он нес запахи озона и машинного масла Автомат грациозно ступил из картины на пол галереи и, не удостоив взглядом Харта и Эша, зашагал прочь. Теплый ветерок тут же прекратился, а все, что осталось, — удаляющийся автомат и угасающие запахи озона и масла.

— Ну и как тебе «хронометраж»? — спросил Эш. — Каковы были наши шансы оказаться в нужном месте в нужное время, чтобы стать свидетелями этого?

— Да-а, — протянул Харт. — Каковы шансы? Астрономические. Скорее всего, Время следит за нами, и уже давно.

Он быстро огляделся вокруг, словно ожидая увидеть Дедушку-Время здесь, в галерее Мощей, рядом с ними, но Эш лишь пожал плечами и покачал головой.

— Не факт, — беспечно сказал он. — Совпадение или стечение обстоятельств — одно из любимейших инструментов Времени. Пойдем, не стоит заставлять его ждать.

— Ну, что ты заладил одно и то же! Я сюда добирался двадцать пять лет. Ничего с ним не случится, если подождет лишних пять минут. Можно подумать, он чуть ли не король, раз ты при одном упоминании его имени вытягиваешься по стойке «смирно».

— Ты не понимаешь, — сказал Эш. — Но поймешь, когда повидаешься с ним. Он и вправду особенный.

Харт фыркнул и посмотрел вслед исчезающему автомату;

— А как много этих… штуковин у Времени?

— Не думаю, что кому-либо это известно наверняка, разве что самому Времени. Чтобы изготовить одного, ему нужны годы, и, по общему мнению, он занимается этим веками. Автоматы — его мысли и его руки в окружающем мире и, в известном смысле, его дети. Ведь других детей у него нет.

— Отчего же?

Эш посмотрел на него без всякого выражения:

— А ты подумай, Джеймс. Время бессмертен или почти бессмертен, что, черт возьми, одно и то же. Сколько детей может остаться у человека через несколько тысяч лет? И сколько детей будет у этих детей? Нет, Джеймс, не было никаких детей и в ближайшем будущем не предвидится.

— И его это не заботит?

— У него было достаточно времени свыкнуться с этим, — пожал плечами Эш. — Но вообще-то — да, конечно заботит. Иначе, как ты думаешь, зачем он делает автоматы?

Харт перевел взгляд на картины на стенах, а затем вновь огляделся по сторонам. Он знал, что хочет сказать, но не знал, как это сказать поточнее, не боясь показаться наивным. И все же решился:

— Леонард, а Время — человек?

— Прекрасный вопрос! — улыбнулся Эш. — Вопрос, который вот уже много веков будоражит умы людей — жителей Шэдоуз-Фолла. Выглядит он достаточно человечным, и человеческих недостатков и слабостей у него с избытком, но рожден он не был и смерть ему не грозит. Время появляется на свет ребенком, за один год проживает жизнь мужчины и умирает стариком лишь для того, чтобы восстать из собственного же праха. Одни называют его фениксом из древней легенды, другие — концепцией Времени как такового, но во плоти и крови человеческой. Мнений множество, но правды толком не знает никто, а Время на этот счет помалкивает. Есть лишь одна вещь, по которой у всех единое мнение насчет Дедушки-Времени.

— Что за вещь?

— Он терпеть не может ждать. По этому поводу ты и набросился на меня, Джеймс.

— Ничего я не набросился. Просто не люблю, когда на меня давят.

— Как скажешь, — сказал Эш. — Пошли.

В молчании они отправились дальше, только гулкое эхо шагов замогильно отдавалось в пустой галерее. Пейзажи и портреты плыли навстречу, чтобы пропасть у них за спиной, и иногда какой-нибудь автомат, тихо жужжа, плавно шествовал мимо по заданию хозяина. Харт начал уже гадать, долго ли им идти, — ему казалось, что весь сегодняшний день он провел на ногах, так они у него гудели. Галерее же, как и залу некоторое время назад, не было ни конца ни краю. Он обернулся взглянуть на пройденный путь, но за спиной не было и намека на дверь, через которую они вошли в галерею. Куда бы он ни смотрел — галерея тянулась в оба конца покуда хватало глаз, будто не было у нее пределов. Это беспокоило Харта, и он подумал, что бы такое сказать, чтобы отвлечься от беспокойства. Долго думать не пришлось.

— Леонард, ты все твердишь о том, что Дедушка-Время так важен для Шэдоуз-Фолла. Чем же на самом деле он занимается в свободное время, когда не следит за горожанами и не копается в механизмах часов?

— Сложно сказать, — отвечал Эш; тон его не вызывал сомнений: говорить об этом ему не хотелось.

— А ты попробуй сказать попроще, — жестко настоял Харт.

— Прежде всего, — начал со вздохом Эш, — тебе необходимо понять, что Шэдоуз-Фолл по своей сути в высшей степени нестабилен. Новые временные пласты постоянно возникают и исчезают — по целому ряду причин. Люди и существа всех видов приходят и уходят, некоторые из них невероятно сильные и потенциально несут в себе дестабилизирующее начало. Кто-то должен держать их в узде, иначе город в мгновение ока развалится на части. Время поддерживает порядок, следя за балансом между различными временными зонами, регулируя споры и конфликты прежде, чем события вырвутся из-под контроля, и в основном применяя на практике планово-предупредительные меры. И очень важно, что Время так могуществен: абсолютно никому и в голову не приходит перечить ему. Хотя.. Грязную работу он по большей части перекладывает на плечи своих агентов.

— Ты имеешь в виду автоматы?

— Да. И кое-кого еще. Харт нахмурился:

— Мне не все понятно. Что же делает его таким могущественным? И как он справляется в тех делах, которые не по силам его агентам?

— Честное слово, все гораздо проще, чем ты думаешь: чаще всего он просто отправляет сообщение через автомат, и этого оказывается достаточно. Кому охота злить Время? В редчайших случаях, когда кто-то отказывается следовать его рекомендации, Время направляет к нему Джека Фетча. Надеюсь, тебе повезет и ты никогда не встретишься с ним. Это… довольно жуткий тип.

— А как ко всему этому относится шериф? — медленно проговорил Харт. — Я о том, что шериф здесь вроде как представитель законной власти?

— Время более могуществен, чем закон. Закону не по силам справиться с таким укладом жизни, как в Шэдоуз-Фолле, закон негибок. Все это принимают, хотя не все — как, например, наш славный шериф — с этим согласны. Однако большинство людей имеют достаточно здравого смысла не слишком раскачивать лодку. Время добросовестен и честен, он с головой в трудах, и ему абсолютно все равно, что люди думают о нем. Или о том, сколько подошв ему надо стоптать, чтобы выполнить какую-то работу. Шериф и Время почти всегда ужасающе вежливы друг с другом и изо всех сил стараются как можно реже объединять свои усилия.

Эш вдруг замолчал, и оба резко остановились, когда им навстречу неожиданно выплыл автомат и стал как вкопанный прямо перед ними. Фарфоровая голова повернулась сначала к Эшу, затем — к Харту. На лице были нарисованы усы и монокль, и Харту хватило мгновения понять, что они делают лицо автомата много реальнее, чем лица других слуг Времени. Джеймс спокойно и уверенно выдержал взгляд маски; у него не было сомнений, что плоскими глазами автомата его пристально разглядывает кто-то другой.

В автомате что-то прожужжало и щелкнуло, будто он обработал какую-то команду, и тут в голове Харта, словно истекшие из-под купола массивного колокола, гулко зазвучали слова — четко, ясно и настолько громко, что заставили его вздрагивать при каждом произнесенном слоге. Вот так же, наверное, Господь Бог гудел в голове ветхозаветного пророка, когда хотел завладеть его вниманием.

«Леонард Эш. Ты прибыл наконец, чтобы пройти через Дверь в Вечность?»

— Нет, — спокойно ответствовал Эш. — Я просто решил еще раз воспользоваться вашим радушием. Я привел кое-кого познакомиться с вами. Пришельца зовут Джеймс Харт. Правда, он здесь не совсем новичок: когда ему было десять лет, он покинул Шэдоуз-Фолл с родителями. Помните, было пророчество…

«Да, я помню. Веди его ко мне. Кукла укажет дорогу. Ступай строго за ней — это в интересах вашей безопасности».

Голос резко прервался, и Харт оторопело помотал головой. В ушах звенело — будто он только что ушел с рок-концерта, где стоял у самых динамиков. Харт глянул на Эша — тот понимающе улыбался. Вещий голос, похоже, его абсолютно не взволновал.

— Что, ошарашила неопалимая купина? Не робей, он всегда так наезжает на новеньких. Одна из его причуд. Время придает большое значение тому, чтобы произвести правильное впечатление. А сам любит быть грубым с людьми. Одно из немногих преимуществ его работы.

Автомат дважды громко прожужжал, плавно развернулся на каблуках и зашагал по коридору. Харт и Эш поспешили следом. Некоторое время они шли молча, затем Харт вздохнул обреченно:

— Ну хорошо, Эш, что же тогда ты так беспокойно высматриваешь? Эта кукла ведет нас туда, куда мы с тобой и шли, так ведь?

— Так, но именно это меня и тревожит. Честно говоря, я ждал возражений: Время ведь терпеть не может визитеров. А больше визитеров он не терпит лишь чужеземцев, а ты олицетворяешь собой и тех, и других. Думаю, мы не ошибемся, если предположим, что он заранее знал о твоем приходе.

— Погоди-ка, — сказал Харт. — Если он увидел меня через одну из своих картин, мог он тут же узнать, кто я такой и кто были мои родители, а?

Эш вздохнул, задумчиво глядя в спину автомата:

— Время знает многое из того, что, по нашим соображениям, знать не может. Это одно из его самых неприятных преимуществ. Я уже начинаю сомневаться, правильно ли я поступил, приведя тебя сюда. Насколько я слышал, пророчество о каком-то отношении вашей семьи к уничтожению города довольно специфично. Вдруг он решил, что ты слишком опасен, чтобы разрешить тебе свободно разгуливать по Шэдоуз-Фоллу. А у Времени есть очень неприятные способы ведения дел с опасными личностями.

Харт остро глянул на Эша:

— Что умолк? Выкладывай, какие такие у него методы для тех, кого он считает опасным? Сажает в клетку? Командирует в юрский период играть в прятки с динозаврами? А?

— Посмотри налево, — ответил Эш.

Харт посмотрел и замер. Эш тоже остановился, а в нескольких шагах впереди плавно притормозил автомат: он не стал разворачиваться и смотреть, что делают люди, — просто терпеливо ждал, когда они продолжат движение. Впечатление складывалось такое, что он готов прождать их целую вечность, если потребуется. Харт, однако, не замечал ни Эша, ни автомата Его взгляд был прикован к портрету напротив. Сперва ему показалось, что на картине очередное незнакомое лицо, но в то мгновение, когда Харт встретился со сверлящим взглядом исступленных глаз, которым они смотрели на мир, он понял, что здесь стряслось нечто ужасное. Рот был искривлен непреходящей досадой, руки мужчины были в ярости стиснуты в кулаки так, что побелели костяшки пальцев, но сам он при этом оставался неподвижен. Неправдоподобно неподвижен, словно застигнутый между двумя мгновениями: шагнув из одного, не успел войти в следующее.

— Его «удалил» Время, — пояснил Эш, осторожно понизив голос. — Замуровал в мгновении, как муху в янтаре. Он торчит здесь в галерее, а время идет дальше без него. Все, кого он когда-либо знал, умерли. Его друзья, родные, знакомые — канули в лету так давно, что уже и праха не осталось. А он так и стоит здесь, в галерее: наглядный урок каждому, кто осмелится думать, что может противиться Времени.

— И как долго Время собирается его так держать? — помолчав, спросил Харт.

— Не знаю. Старик пока еще никого не отпустил. Пошли, Джеймс. Давай не будем испытывать его терпение.

Харт с трудом вызволил взгляд из капкана неистовых глаз застывшей на портрете фигуры и отрывисто кивнул Эшу. Возобновил движение автомат, даже не озаботившись оглянуться, следуют за ним гости или нет. Харт быстро зашагал за куклой, хмуро глядя в ее бесчувственную спину. Он не смотрел на Эша, безмолвно шедшего рядом и погруженного в свои мысли. Харт хмурился. Он доверился Эшу. Эш ему понравился, и он ему доверился. Он хотел поверить, что наконец-то в этом ненормальном городе у него появился хотя бы один человек, друг, знавший его когда-то мальчишкой. Еще он хотел поверить, что у Дедушки-Времени найдутся ответы на его вопросы, что Время поведает ему, кто он есть на самом деле. В результате же получается, что Эш не друг, а предатель, и у Времени не найдется для него ничего лучше, чем заморозка на веки вечные в этой картинной галерее Ужасов. Мелькнула мысль о бегстве, но куда бежать-то? Он даже не знает, как вернуться в Шэдоуз-Фолл без помощи Эша. Он проделал колоссальный путь, он так верил и надеялся — и все напрасно! Неожиданно Харт улыбнулся, хотя в этой его улыбке веселого было мало. Он еще не сломлен, и если Время думает иначе — старика ожидает неприятный сюрприз. Харт не знает слово «сдаваться».

— И много народу он вот так заморозил? — спросил наконец Харт, все еще не глядя на Эша.

— Неизвестно. Вернее, известно ему, Времени. Однако в склонности обсуждать эту тему он замечен не был.

— Иными словами, он тут и судья, и присяжные, и палач — и все смотрят на это сквозь пальцы?

— А кому придет в голову его остановить? Это же смысл его бытия — служить городу и защищать его от опасностей.

— Но ведь Время в одиночку решает, кто виновен, а кто опасен. Или потенциально опасен.

— Кому же это лучше знать, как не ему? Картины в галерее обеспечивают его полноценной информацией. И в любой отдельно взятый момент он знает о происходящем в Шэдоуз-Фолле больше, чем кто-либо другой.

— И ты доверяешь ему, даже несмотря на его безграничную власть?

— Я доверяю ему делать то, что он считает правильным и лучшим для Шэдоуз-Фолла, — осторожно проговорил Эш. — Прошу тебя, поверь мне, Джеймс, я привел тебя сюда не для того, чтобы бросить на растерзание волкам. Единственный, кто может ответить на твои вопросы, — это Время. И гораздо лучше тебе самому явиться к нему, чем если бы он послал кого-то за тобой. Доверься мне, Джеймс: так лучше. Если он решит помочь тебе, у него имеется доступ к таким людям и к такой информации, каких нет здесь ни у кого. И Дедушка-Время вовсе не такой плохой. Учитывая, что на самом деле он не человек.

Гнев Харта начал понемногу таять. На Эша трудно было сердиться подолгу: своей беззащитной искренностью он напоминал щенка, который все время спотыкается, путаясь в собственных непомерно больших лапах.

— То есть, — проворчал Харт, позволяя своему голосу чуть смягчиться, — он просто замораживает тех, кто его раздражает, так?

— Ну, не совсем так уж конкретно. Здесь собрано много народу — это те, кто должны были пройти через Дверь в Вечность, но не нашли в себе мужества сделать это. Речь идет о людях, в которых перестали верить, у которых не осталось никаких предназначений и занятий в реальном мире, а они отказывались поверить этому. Вот они и болтались по Шэдоуз-Фоллу, становясь реальнее и злее, в то время как мир, оставляя их не у дел, двигался дальше. Они же по-прежнему были не в состоянии подойти к Двери. В конце концов они потеряли контроль над собой и стали кидаться на всех и вся, что ни подворачивалось им под руку, и Время привел их сюда и заморозил — ради всеобщей безопасности. Подобный компромисс мало кому по душе, за исключением, пожалуй, Времени, потому как подобных им осталось еще больше. — Эш вдруг умолк, задумчиво вглядевшись в очередной портрет. — Я и сам могу вот так же застыть. Неутешительная мысль.

Повернув за угол, они внезапно остановились: галерея обрывалась тупиком с закрытой дверью. Автомат недвижно стоял перед ней, будто ждал дальнейших инструкций. Харт посмотрел через его плечо. Дверь на вид была обыкновенная, непритязательная и простая, абсолютно нормальных размеров и пропорций. Харт взглянул на Эша, выжидательно смотрящего на дверь, и уже было собрался спросить ехидно, не пора ли, мол, постучаться, как вдруг дверь тихо и плавно распахнулась сама по себе.

Автомат, грациозно отступив в сторону, жестом пригласил их войти. Эш последовал приглашению, Харт шагнул за ним, стараясь держаться от автомата как можно дальше. Нарисованное на фарфоре лицо казалось чуждым и загадочным как никогда. Харт почувствовал себя еще более подавленным, когда вошел в комнату и не увидел никого, кто мог открыть им дверь. Ее, конечно, могли открыть и автоматически — дистанционно, но что-то подсказывало ему, что это не так. За их спинами, будто ставя точку на завершенном этапе, дверь тихо затворилась, но Харт не подал виду, что его это интересует: он расправил плечи и ненароком огляделся по сторонам, как будто происходящее ему не в новинку.

Разумеется, Харт не знал, чего ему следовало ожидать от частных владений Времени, но уж только не того, что он увидел. На первый взгляд просторная, комната оказалось битком, от стены до стены, набитой грохочущим и вибрирующим оборудованием, напоминающим механизмы времен викторианской Англии. Изобилие трубок, и сальников, и вращающихся колес наводило на мысль о сложной системе нагнетания давления пара. Циферблаты и круговые шкалы, по большей части противореча друг другу в показаниях, торчали повсюду, где только для них находилось свободное пространство. В углу напротив неслышно и плавно вздымался и опускался массивный противовес, однако, к чему он был прикреплен, оставалось загадкой. Отовсюду шел ровный низкий гул движущихся частей механизмов, в который периодически вмешивался свист выпускаемого избыточного пара. Кое-где из швов чуть подтекало и редкими каплями падало на пол масло, но под каждой такой протечкой была заботливо подставлена емкость. В приятно теплом воздухе висела чуть заметная дымка.

Через скопище механизмов виднелся узкий проход, и Харт неторопливо двинулся по нему. Эш медленно последовал за Хартом. В воздухе, казалось, стоял «запах» единой цели, будто все громоздко и неуклюже соединенное оборудование было занято работой над чем-то значительным и жизненно важным. Внезапно Харт почувствовал, что он каким-то образом забрел в рабочий цикл механизма одного из автоматов Времени, но не в состоянии постичь ею истинные форму и назначение из-за необъятности масштаба последнего. Он был мышонком внутри старинных дедушкиных часов, насекомым на дисплее компьютера, силящимся разглядеть вещи такими, какими он их привык видеть, но не в состоянии ухватить суть процесса и реальность места его протекания, потому что его разум был недостаточно сложен.

В дальнем конце помещения с грохотом распахнулась дверь, и некто в нее вошедший быстрым шагом хозяина направился через лабиринт станков. Харт с трудом собрал разбегающиеся мысли и решил, что подготовил себя к встрече с Дедушкой-Временем, однако был застигнут врасплох, завидев молодую стройную женщину. Подойдя ближе, она остановилась и принялась остро всматриваться в лица гостей. Ее крупные татуированные кулаки угрожающе лежали на бедрах. Девушка казалась чуть старше подростка,одета была в потертую черную кожу с цепями и, судя по выражению ее лица, была обижена на весь белый свет. Короткие жесткие волосы торчали по-могикански, а на висках были высоко выбриты; лицо наполовину пряталось за кричащей маской черно-белого макияжа. Мочку одного уха пронизывала английская булавка, с другой свисало лезвие бритвы. Харт растерялся: то ли ему улыбнуться и в приветствии протянуть руку, то ли медленно отступить. В конце концов он коротко улыбнулся, сделал шаг назад и оглянулся на Эша, прося помощи.

— Молодую леди зовут Маделейн Креш, — легко сказал Эш. — Можно просто Мэд. Ее все так зовут. Она у Времени компаньон, ассистент, личный секретарь и так далее и тому подобное, все, что угодно, кроме, пожалуй, одного — она ему не родня. Просто как-то утром возникла на его пороге девушка, замерзшая и дрожащая, он привел ее к себе, налил кружку молока, и с тех самых пор она здесь. Мэд — что-то вроде комбинации телохранителя и сторожевого пса, и каждый, кто хочет видеть Время, должен сначала предстать пред ее светлые очи. Так ведь, Маделейн?

— Не называй меня Маделейн! — рявкнула девушка хриплым грудным голосом, сверля Эша глазами. — И забудь о том, чтобы повидаться с Временем. Он занят. Проваливай.

— Ну, не надо так, Маделейн, — спокойно сказал Эш. — Я понимаю, твое сердечко начинает биться чаще, как только ты видишь меня. Кстати, цепи твои мне нравятся: они выглядят круче с тех пор, как ты надраила их. А теперь будь паинькой, доложи Времени, что мы здесь. Он нас ждет.

— Я сказала, к нему нельзя! И кончай вякать, умник. Я давно раскусила тебя. Ты считаешь, что для тебя правила не писаны потому, что ты мертв, но только со мной этот номер не пройдет. Ты всего лишь еще одна тень, у которой не хватает духу пройти через Дверь в Вечность. Не видать тебе сегодня Дедушки-Времени. Вали отсюда, не то я спущу на тебя собак.

— Нет у тебя никаких собак, Маделейн. У тебя на них аллергия. А что касается крайней необходимости нашего визита, то Время всегда в процессе выполнения чего-то важного, это ведь его работа Но с нами он повидается. А еще лучше — с Джеймсом, прямо здесь. Так что, дорогуша, поскольку твоя неусыпная суперзащита давно приелась, прекращай транжирить наше драгоценное время и доложи старику, что мы прибыли.

Харт думал, что Маделейн не в состоянии рассердиться больше, чем есть, но когда девушка угрожающе двинулась на Эша, у нее чуть ли не повалил пар из ушей. Внезапно в руке у нее оказался нож, лезвие которого выскочило с коротким звонким щелчком, прозвучавшим на удивление громко и отчетливо. Харту не понравился вид Мэд и вид ее ножа. И то и другое выглядели чересчур опасно и одинаково неумолимо. Внезапно остановившись перед самым Эшем, Маделейн резким движением приблизила свое лицо вплотную к его лицу.

— Тебе ясно сказано, Эш: закончили! Проваливай отсюда, или я порежу тебя и твоего смазливого дружка. Мне не нравится, что ты сюда пришел, Эш. Тебе здесь нечего делать, и ты постоянно расстраиваешь Время, ввязывая его в дела, которые его совершенно не касаются. Я не знаю, зачем ты здесь, и знать не хочу. Путь в галерею тебе закрыт. Ты — ничто, ты — отбросы, ты — ноль, пустое место! А теперь кругом и шагом марш туда, откуда пришел, пока я не выяснила, сколько повреждений я могу нанести твоему мертвому телу!

Голос Маделейн звучал так резко и так беспощадно искренне, что Харт готов был поверить каждому ее слову. Он в тревоге взглянул на Эша, а тот и не подумал даже сдвинуться с места Когда Эш заговорил, голос его был спокоен:

— Много на себя берешь, Маделейн. Ты тепло здесь устроилась, присматриваешь за Временем, что тоже неплохо: кому-то надо заниматься и этим, а не у многих из нас хватило бы на это терпения. Да только ты ошибаешься, если думаешь, будто ты здесь главная только потому, что Время становится малость рассеянным в предчувствии своего конца. Можешь козырять своей татуировкой «НЕНАВИЖУ» на пальцах, но это не означает, что ты настолько крута, что тебе хватит силенок тягаться со мной. Будь паинькой и делай, что тебе говорят, Маделейн.

— Не называй меня так!

Маделейн помахала рукой с ножом у лица Эша, затем вдруг замерла и отступила на шаг. Ничего не произошло, но все вдруг разом переменилось. Не двинув и мускулом, не проронив ни слова, Эш вдруг сделался пугающе, невыразимо опасным. От него, словно холодным ветром, повеяло ледяной угрозой, и сердце Харта болезненно сжалось. Вся его смелость уменьшилась до размеров горошины, растворилась, исчезла вовсе, и ему стоило невероятных усилий заставить себя не попятиться в страхе от своего спутника. Где-то в глубине сознания сверкнула мысль, он понял, кто такой Эш в реальности — мертвец, как он и говорил. Смерть ворвалась в комнату и наполнила ее целиком. Протянув руку, Эш вынул нож из трясущихся пальцев Маделейн. Он улыбнулся девушке, и улыбка эта не была ободряющей. Хотя, подумалось Харту, была ли это улыбка вообще.

— Ты слишком вольно разглагольствуешь о смерти, Маделейн, а сама ничегошеньки не знаешь. Может, стоит показать тебе, что есть смерть на самом деле? Раскрыть тебе секреты могилы и рассказать о прелестях сырой земли?

Все краски схлынули с лица Маделейн, а макияж потускнел на фоне застывшего взгляда распахнутых глаз. Тело ее била дрожь, но, даже несмотря на это, она не отступила ни на шаг. Улыбка Эша расползлась еще шире, и живого в ней не осталось ни капли.

— Пожалуй, достаточно.

Ровный бесстрастный голос остудил накалившуюся обстановку, словно холодный душ. Эш огляделся по сторонам в поисках сказавшего эти слова, а Мэд провела дрожащей рукой по губам, словно пробудившись от ночного кошмара. Дыхание Харта выровнялось, и сковавший жилы лед начал потихоньку таять. Харт коротко глянул на Эша уже по-новому, а затем так же, как Эш, поискал глазами говорившего. Из лабиринта механизмов прямо к ним направлялся сухопарый мужчина лет шестидесяти, одетый по моде середины викторианской эпохи. Его длинный черный сюртук был изящного, строгого покроя, и, если не брать в расчет золотую цепочку для часов, ярко блестевшую поперек жилета, единственным цветным пятнышком в наряде этого человека был шарф абрикосового цвета, прикрывавший горло. Мужчина стоял перед ними, добродушно осклабившись, — ни дать ни взять, любимый дядюшка. Словно мантия, его фигуру окутывала атмосфера невидимой власти, чуть замутненная некой неопределенностью.

— Пора бы тебе уже перестать провоцировать бедную Мэд, — строго обратился он к Эшу. — Негоже забывать правила хорошего тона только оттого, что ты мертв. А теперь верни ей нож.

— Мне очень жаль, — проговорил Эш, небрежно протягивая девушке нож. — Больше не повторится.

— Во-первых, нисколько тебе не жаль, и, во-вторых, повторится это еще не раз, но в настоящий момент пусть будет как есть. Рад тебя видеть, Леонард. Могу я надеяться, что ты наконец решился поступить так, как тебе надлежит, и пройти через Дверь в Вечность?

— Я не могу уйти, — покачал головой Эш. — По крайней мере сейчас. Я все еще нужен родителям. Ведь именно их нужда вернула меня сюда, и именно из-за их отказа отпустить меня я все еще здесь.

Время втянул носом воздух.

— Недавно ты мне это уже рассказывал, и я тебе тогда не поверил. Ладно, это твоя жизнь, а точнее, твоя смерть, и я не могу указывать тебе, как ими распоряжаться. — Старик повернулся к Харту, который мгновенно выпрямился, став будто чуточку выше ростом под твердым, пристальным, но вполне доброжелательным взглядом. Время был достаточно привлекателен в своем старомодном стиле, с красиво очерченными подбородком и линией бровей. У него была редеющая грива длинных светлых волос, зачесанных назад с высокого открытого лба, но внимание привлекали прежде всего глаза. У Времени были очень старые глаза — старые и чуть-чуть усталые. И знающие очень и очень много. Харт ощутил себя шестилетним мальчиком, чересчур взволнованным близостью к этому человеку, чтобы чувствовать беспокойство. Время понимающе улыбнулся.

— Значит, ты сын Джонатана Харта? Да, вы с отцом как одно лицо. Вот уж не думал, что вновь увижу его здесь, хотя мне как никому из людей положено знать, что слово «никогда» говорить не следует, а? Особенно, когда речь идет о Шэдоуз-Фолле. — Время уничижительно фыркнул и покачал головой, а затем его внимание отвлек ближайший прибор, и он, протянув руку, несколькими оборотами регулятора подравнял давление, вновь бросил взгляд на шкалу и, явно недовольный показаниями, постучал по стеклу прибора костяшкой согнутого пальца. Подождав секунду, вновь недовольно фыркнул, но на этот раз, видимо, удовлетворенный новыми показаниями, и повернулся к Харту.

— За всем этим нужен глаз да глаз, ни минуты покоя. Тем не менее не принимай увиденное здесь буквально, молодой человек, включая и меня самого. Всем нам свойственно слегка изменяться, в соответствии с оценкой очевидца. Человеческий разум склонен подстраиваться и приглушать или смягчать вещи, которые он находит чересчур сложными или волнующими. Воспринимай эти вещи как метафоры, если тебе так спокойнее. А теперь, юноша, давай побеседуем. Ты сейчас вовлечен в эпицентр событий, происходящих в настоящий момент или могущих произойти вскорости.

— Я? — изумился Харт. — А что я такого сделал? Я же только что приехал.

— Этого достаточно, — отвечал Время. — Твое возвращение, Джеймс, привело в движение цепочку событий, которые затронут всех нас: колесо судьбы, которое наконец сделало полный оборот. И хочется тебе этого или нет, ты, Харт, фигурально выражаясь, во всем этом по кончик носа и быстро идешь ко дну. Пророчество сбудется, вне зависимости от того, что можешь сделать ты, я либо кто-то другой.

— Я могу, например, уехать из Шэдоуз-Фолла, — предположил Харт.

— Да нет, не можешь, — мягко возразил Время. — Город тебя не отпустит.

— Но разве не вы здесь главный…

— Ха! Нет, мой мальчик, я скорее смотритель, арбитр, следящий за тем, чтобы все играли по правилам. Я ведь даже не человек в привычном тебе понимании этого слова. Я — материальное воплощение некой абстракции. Я существую потому, что необходим. Но даже я, более чем кто-либо другой, обязан соблюдать правила. Я даже не бессмертен, строго говоря. Жизни мне отмерено ровно год: от младенчества до глубокой старости, после чего меня ждет смерть, а затем — возрождение из праха, процедура, поверь, малоприятная. Каждый раз, обретая новую жизнь, я получаю доступ ко всем моим воспоминаниям, но остаюсь ли я прежним человеком или же просто новым разумным созданием с доступом к чьим-то воспоминаниям? Довольно интересное свойство, и именно над ним я размышляю веками, так и не приближаясь к сути ответа на вопрос. Примерно как твои воспоминания о Шэдоуз-Фолле. Я — та власть и сила, что объединяет и хранит этот город, но свое будущее город определяет сам. Все, что от меня требуется, — это подталкивать определенные процессы в нужном направлении. Частенько меня не оставляет ощущение, что я участвую во всем этом чисто из любопытства, как случайный попутчик.

— «Подталкивать», — повторил Эш. — Я бы употребил другое слово. Кстати, о последователе дьявола, где Джек Фетч?

— Он занят, — ответил Время. Его глаза вдруг стали холодны, но улыбка, обращенная к Харту, была обнадеживающей. — Вряд ли тебе захочется поверить всему, что говорят о Джеке. Он мой помощник: помогает обязывать кое-кого следовать моим правилам, когда это требуется. Джек, конечно, не самый простой в общении парень, но я им доволен. Нет, правда, он не так плох — может, чересчур прямолинеен в своих действиях.

— «Прямолинеен», — снова повторил Эш. — Еще одно подходящее словечко.

— Ты здесь из милости, Леонард, — сказал Время. — Не испытывай судьбу. В чем дело, мой дорогой Джеймс, ты глядишь на меня довольно странно? Что-то не так?

— Да нет, все нормально, только… Никак не возьму в толк… К чему этот викторианский стиль?

— Не спрашивай, — отвечал Время. — Это происходит у тебя подсознательно. Не сомневаюсь, что Эш, например, видит меня абсолютно иначе, но в то же время, будучи мертвым, он лучше приспособлен к тому, чтобы сносить адекватность моей подлинной сущности. А мою подлинную сущность, боюсь, мало кто в состоянии вынести. Пусть это тебя не тревожит, мальчик мой. Ты же видишь меня — и этого вполне достаточно. Я… Я всего лишь трансформирован твоим рассудком в нечто более удобное для того, чтобы со мной можно было иметь дело, согласен? Здесь, в Шэдоуз-Фолле, тебе предстоит встретиться с массой подобных вещей.

— Выходит, я не могу видеть, как вы выглядите на самом деле, а Эш может?

— Мертвые иллюзий не питают, — проговорил Время.

Эш решительно покачал головой, когда Харт посмотрел на него.

— Не надо, Джеймс. Поверь мне, не надо тебе этого знать.

— Давайте вернемся к разговору о том, чем вы фактически занимаетесь, — попросил Харт. — Вы решаете, как должно все крутиться, или же решает город, а вы утверждаете, а затем Джек Фетч разбирается с любым, кто с вашим решением не согласен. Правильно?

— В большой степени, — проговорила Мэд тоном человека, который долго не хотел вступать в разговор, затем сделал это с огромной неохотой. — Время принимает жизненно важные решения. Он защищает город и Дверь.

— Защищает? — переспросил Харт. — От кого защищает?

— У Шэдоуз-Фолла есть враги, — с чувством сказала Мэд. — И тот, кто осуществляет контроль над Дверью в Вечность, тот контролирует и город. Наша безопасность в руках Времени. Периодически появляется какой-нибудь мерзкий ублюдок, готовый нарушить временные процессы, поломать действительность, а тем самым — порушить последствия. Ворье, заговорщики, мошенники. Время вычисляет их и отправляет по следу Джека Фетча, а тот с ними разбирается. — Она неприятно улыбнулась Харту. — Перед тем как уйти, обязательно познакомьтесь с Джеком. Он жутко интересный малый!

— Достаточно, дорогая, — мягко прервал ее Время. — То, что Джек нереален, не означает, что в душе у него ни капли добра. Джек обладает множеством прекрасных качеств, они проявляются в стиле его работы, однако он старается их не выставлять напоказ. А теперь, Джеймс… Не отвлекайтесь, молодой человек! Я говорю не для того, чтобы насладиться своей речью.

— Простите, — пробормотал Харт, отводя взгляд от шкалы прибора, привлекшего его внимание: стрелка бежала назад. — Я слушаю. Пожалуйста, продолжайте.

— Итак, — гневная искорка в глазах Времени подсказала Харту, что тот не вполне смягчился. — Достаточно сказать, что я присматриваю за правильным течением различных временных процессов и действительности, задействованных в Шэдоуз-Фолле в силу уникальности его природы. В двух словах суть происходящего в следующем: люди и пространства постоянно приходят и уходят, а я с помощью картин веду наблюдение за ними. Поэтому знаю почти всех и вся и стараюсь быть объективным. — Он резко умолк и улыбнулся Мэд: — Что-то в горле пересохло. Я редко говорю вот так помногу. Не будешь ли так добра приготовить нам по чашечке чаю?

Мэд отрывисто кивнула и сверкнула глазами на Эша и Харта.

— Я мигом.

— Уже соскучился… — галантно проговорил Эш. Мэд фыркнула, развернулась на каблуках и пошла прочь — ее удаляющаяся спина, казалось, излучала презрение.

Время начал что-то выговаривать Эшу, но замолчал и взглянул через его плечо:

— Джеймс, ты хотел видеть Джека Фетча и, похоже, тебе повезло. Вот он, легок на помине.

Эш и Харт резко обернулись, заслышав приближающиеся к закрытой двери шаги. Поступь была неторопливой и ровной и какой-то… мягкой, словно ее обладатель был обут в подбитые войлоком тапочки. Эта догадка глубоко встревожила Харта, хотя он не мог сказать почему. Была во вкрадчивости звуков шагов некая странность — слишком быстро эти звуки рассеивались. Наконец они замерли у двери, и в течение последовавшей долгой паузы казалось, что каждый из присутствующих в помещении задержал дыхание. Харт почувствовал, как у него волосы на загривке встают дыбом, и внезапно понял, что желание видеть того, кто стоял за дверью, у него пропало.

А затем ручка повернулась, дверь открылась, и на пружинящих ногах вошел Джек Фетч. Это было пугало — конструкция из жердей, соломы и лохмотьев. Он мог бы показаться этаким старомодно-привлекательным очаровашкой в традиционном сельском стиле, однако на самом деле ничего умиротворяющего и утешительного в пугале не было. Внешне очень похожее на человеческое, тело Джека Фетча было полностью сформировано из безжизненных, неодушевленных деталей, начиная со спадающей до тоненьких щиколоток рубахи и заканчивая причудливо вырезанной из репы башкой. Пугало напомнило Харту его старую, еще из детства игрушку, непостижимым образом устрашающе выросшую в его комнатке, как только в ней погасили свет. Джек Фетч был сделан из того, что никогда не жило и никогда бы не жило, но сейчас двигалось, подчиняясь какой-то сверхъестественной воле. Он не был марионеткой или безвольным орудием, как автоматы Времени: Джек был живой и мыслящий и при этом нисколько не человек. Харт чувствовал это каждой клеточкой. Широкая физиономия репы медленно повернулась на деревянной шее, ведя взглядом от Харта к Эшу и к Времени, и из всех них лишь один Дедушка-Время смог встретить этот темный немигающий взгляд. Также медленно пугало двинулось к ним, связанные палки его ног производили негромкие царапающие звуки на голом деревянном полу — так крысы скребутся под полом сарая, — и затем остановилось прямо перед Временем, рывком поклонилось и замерло. Харт смотрел на недвижимую фигуру и не знал, чего ему хотелось больше — ударить пугало или удрать отсюда

— Джек Фетч, — медленно проговорил Эш. — В Шэдоуз-Фолле матери велят детишкам слушаться, не то за ними придет Джек Фетч. И иногда он так и делает. Скольких ты сегодня порешил, Джек Фетч? У тебя руки в крови.

Харт автоматически взглянул на изношенные кожаные перчатки, укрывавшие кисти пугала, и сердце его чуть не выпрыгнуло из груди, когда он разглядел темные пятна.

Время досадливо поморщился:

— Джек, ты разве не знаешь, что, прежде чем являться ко мне, необходимо помыться? Что могут подумать наши гости, а? Даже если и так, Леонард, я тебя уже просил: не груби ему. Он очень раним, и тебе хорошо известно, как трудно в эти дни рассчитывать на настоящую помощь. Джек — моя надежная опора, и я полагаюсь на него в том, чтобы видеть и знать, что все идет так, как следует ради блага города. Даже самый снисходительный отец должен иногда проявлять суровость.

— К кому ты посылал своего волкодава сегодня? — спокойно спросил Эш.

— Лорды Порядка и герцоги Хаоса по-прежнему спорят о разделе сфер влияния, и спорят так горячо, что крушат мебель. Новая интерпретация теории Хаоса вызвала в небесных сферах бед больше, чем можно было представить. Не возьму в толк, почему они не могут просто согласиться или не согласиться. Случись так, Джек утихомирил бы их достаточно легко. Этот парень умеет убеждать, когда хочет. Отличная работа, Джек. Возвращайся в галерею Инея, поговорим позже.

Чучело долго стояло не двигаясь, затем медленно повернуло голову и уставилось на Харта. В вырезанных улыбочке и пустых глазницах не было ни тепла, ни эмоций, но в пристальном взгляде, показавшемся Харту замораживающе жутким, чувствовалось неторопливое, взвешенное обдумывание. Его словно тщательно изучил, оценил и признал виновным некий безмолвный суд, апелляцию на вердикт которого подавать было некуда. Харт невольно шагнул назад, и пугало подалось к нему. Время резко приказал Джеку остановиться, однако пугало продолжало молча надвигаться на Харта, в то время как он отступал. Не говоря ни слова, Джек двигался в полной тишине, нарушаемой лишь царапающим звуком деревянных ног по деревянному полу, однако Харт по-прежнему остро чувствовал некое намерение в его медленном, неспешном наступлении.

Время зашел за спину пугалу и позвал его — в голосе старика прозвенел нарастающий гнев — и в конце концов взял его за руку. Джек стряхнул ее, даже не оглядываясь. В безжизненном теле чувствовалась неестественная силища, и проснувшееся вдруг в Харте какое-то первобытное чутье подсказало, что если Фетч схватит его, то разорвет на куски легко, как ребенок тряпичную куклу. Спиной Харт врезался в стену, и отступать стало некуда. Дыхание его было поверхностным и частым, как у птицы, в клетку к которой забрался кот, однако мысль о сопротивлении Харту по-прежнему не приходила в голову: отчего-то он знал, что это бесполезно, что Джека Фетча человек остановить не в силах.

Затем раздался крик, следом вопль, и одетая в траур фигура яростно бросилась на Джека, заставив его качнуться в сторону. Маделейн Креш оседлала спину пугала, как жокей, обняв ногами его руки пониже плеч и раздирая ему лицо-репу руками. Мгновенно восстановив равновесие, Джек потянулся вверх руками в кожаных перчатках. Мэд плюнула на них и полоснула ближайшую кисть ножом. Не обращая внимания на атаки Мэд, Джек крепко ухватил ее за руки и легко стянул со спины. Опустив девушку на пол, он с силой оттолкнул ее в сторону. Мэд вновь подскочила к пугалу и нанесла три стремительных удара ножом в его тряпичное пузо, но ни капли крови не вытекло из прорезей в рубахе. Глупо раскрыв рот, Мэд замерла, а пугало вновь переключило внимание на Харта.

Эш сделал шаг и встал между ними, его побелевшие беспокойные глаза сфокусировались на пустых глазницах пугала. И тут, ухватив вдруг истинную суть Джека, Эш ужаснулся. Испытав на себе его мощь, отступила и Мэд. Даже Харт отчасти почувствовал эту мощь, и, хотя она не была направлена на него, кровь его застыла в жилах. Джек Фетч стоял и пристально глядел на мертвеца, а затем, протянув руки в кожаных перчатках, взял Эша за руки и осторожно, но уверенно сдвинул в сторону. Эш споткнулся и чуть не упал, будто одно лишь прикосновение рук пугала вытянуло из него все силы. Затем Джек вновь взглянул на Харта и, неторопливо шагнув вперед, очутился прямо перед ним — от пугала несло спертым запахом прокисших опилок, и, вдохнув, Харт почувствовал, как они больно оцарапали ему горло.

«Он пришел за мной, — промелькнула единственная мысль. — Вот так он приходил за моими родителями, но уже не застал их. Теперь он пришел за мной».

В комнате повисла тишина, Время, Мэд и Эш беспомощно наблюдали за происходящим. Из всех присутствующих лишь Время не сделал никакой существенной попытки остановить Джека, наверное оттого, что знал: коль скоро Фетч начал действовать, ничто не в силах его удержать. И в то время как Харт остановившимся взглядом широко распахнутых глаз смотрел на Джека, тот, резко дернувшись, упал на одно колено и склонил перед ним голову. А затем поднялся, развернулся и пошел прочь, выйдя через приоткрытую дверь. Вздох облегчения буквально взорвал тишину, и Время с удивлением посмотрел на Харта:

— За все то время, что я знаю Джека, он никому не кланялся. Даже мне.

— Ну, и что это значит? — спросила Мэд, неохотно убирая нож.

— Не знаю, — отрывисто сказал Время. — Однако чрезвычайно любопытно. Мне надо подумать над этим.

Харт с трудом прочистил пересохшее горло, и, когда наконец смог заговорить, голос его был ровным и бесстрастным:

— А вы посылали… этого к моим родителям, когда они решили уехать из Шэдоуз-Фолла? Из-за него они боялись возвращаться сюда?

Время в задумчивости поджал губы, прежде чем ответить:

— Пророчество, касавшееся тебя и твоих родных, было раздражающе туманным и неконкретным, как и большинство прорицаний такого рода, но общий его смысл был достаточно очевиден. Судьба Двери в Вечность и города в целом неким образом теперь связаны с тобой. Если б ты не уехал, тебя бы не тронули — лишь наблюдали бы и делали выводы. Мы могли бы воспрепятствовать твоему отъезду, но решили не делать этого. Для всех людей и нелюдей у Шэдоуз-Фолла одна политика: стараться обращаться с ними только цивилизованными методами.

— Ага, — хмыкнул Эш, — особенно если цивилизованные методы внедряет Джек Фетч.

— Ну вот, — сказал Харт, не пряча глаз от пристального взгляда Времени, — я вернулся, и что вы намерены делать?

— Наблюдать и пытаться понять, — спокойно ответил Время. — Пойми, пожалуйста, и ты, Джеймс: Шэдоуз-Фолл — прежде всего. Миру необходимо такое место, где границы возможного тают и все заблудившиеся души могут наконец отыскать путь домой. Дверь в Вечность — это «клапан избыточного давления», через который мир может безопасно выпустить «пар», то есть избавиться от вещей, которые ему больше без надобности. А ты, мой мальчик, одним только своим присутствием здесь олицетворяешь собой угрозу всему этому. Если Дверь когда-либо будет уничтожена или же исчезнет город, духовное потрясение швырнет мир в пропасть безумия и насилия. Пожары будут полыхать вечность, и падет ночь, которой не будет конца. Есть во Вселенной силы, которыми нельзя пренебрегать, Джеймс, ни в Шэдоуз-Фолле, ни за его пределами.

— Так чего же вы ждете от меня? — спросил Харт.

— Не знаю, — сказал Дедушка-Время. — Но, полагаю, ответы надо искать в твоем прошлом — в тех временах, когда прозвучало пророчество. Почему бы тебе не сходить домой повидаться с родными? Леонард может показать дорогу.

— Хорошо, — кивнул Харт, — пожалуй, это мне по душе. Мы можем идти?

— Конечно, мой мальчик, ступайте. Однако на дорожку я дам тебе кое-что — это согреет тебе кровь.

Он подал знак Мэд, и та протянула им неведомо откуда взявшийся поднос с четырьмя крошечными фарфоровыми чашечками. Время взял одну, осторожно отпил и улыбнулся. Эш и Харт взяли по чашке, Мэд забрала последнюю. Девушка невинно и чуть лукаво улыбалась, и Харт дождался, пока Мэд выпьет первой, что она и сделала с невероятным апломбом. Харт одним глотком осушил свою чашку и выпучил глаза, — содержимое остро обожгло ему горло. Язык завернулся к небу и онемел, глаза крепко зажмурились так, словно им никогда уже не суждено открыться.

— Что за гадость? — выдавил он наконец.

— Саки, — ухмыляясь, сказала Мэд. — Мощная штука, если впервой.

Эш тоскливо поглядел на свою чашку и улыбнулся Харту:

— По крайней мере, ты не можешь отрицать, что тебя не предупредили, Джеймс. Уверен, в следующий раз, когда твой двойник из будущего что-нибудь предречет тебе, ты не пропустишь это мимо ушей…

— Ну и язык у тебя… — обронил Харт, глядя на Эша полными слез глазами.

4. ПРОЩАНИЕ

Кладбище Всех Душ было крошечным, в несколько десятков могил, заботливо вынесенное подальше от людских глаз будто бы для того, чтобы никого не расстраивать своим существованием. Высокие деревья закрывали кладбище от прохожих, и лишь одна гравийная дорожка вела к нему, петляла меж аккуратных рядков надгробий и выводила обратно. Шэдоуз-Фолл был построен на пороге смерти или, по крайней мере, для проходящих через Дверь в Вечность, но, как и повсюду в других краях, никто по-настоящему не имел желания думать о смерти до тех пор, пока к этому не вынуждали обстоятельства. Кладбище Всех Душ было опрятным, без навязчивых крикливых склепов и статуй или величественных монументов. Они не были запрещены каким-либо уставом или законом, но как-то само собой подразумевалось, что это не место для вульгарной показухи. Тем же, кому по душе были манерная вычурность и бахвальство, вежливо рекомендовали проявить свои вкусы где-нибудь в другом месте. И подобные места отыскать можно было даже в Шэдоуз-Фолле, но воспитанные люди не говорили о них. Кладбище Всех Душ было местом для покоя и размышлений. Шериф Эриксон же считал, что не было в мире места унылее и тоскливее.

Он покорно стоял рядом с мэром Фрейзер и торжественно-мрачно наблюдал за тем, как отец Кэллеген мирно отправляет службу перезахоронения Лукаса Де Френца. Человек, пришедший из мертвых, заявивший, что обладает ангелом-хранителем, забыл о своем предназначении и был убит до того, как о нем вспомнил. Теперь он покоился в новеньком гробу, стоявшем у края могилы, и дожидался, когда его вторично предадут земле, на этот раз, вероятно, на более долгий срок.

Эриксон украдкой взглянул на часы. Служитель культа, как ему показалось, гудел уже бесконечно долго, освящая специальную процедуру, предназначенную для тех, чей покой был нарушен, с повышенными тщательностью, выразительностью и даже с явным налетом театральщины. По-видимому, оттого, что подобный ритуал был редкостью, священник решил выложиться полностью. Разумеется, в Шэдоуз-Фолле знали о возвращении из мертвых, тем не менее всякий раз, когда возвращение происходило, это воспринималось как нечто новое.

Эриксон втянул носом воздух и беспокойно переступил с ноги на ногу. Похороны он не любил: отчасти за то, что они напоминали ему, что и сам он смертен, но главным образом оттого, что казались ему процедурой невыносимо скучной. Ушел человек — и ладно, нечего тянуть резину. Эриксон любил, когда все предельно четко и ясно, особенно это касалось его собственных эмоций. Бесспорно, отец Кэллеген делает все из добрых намерений, да только его бесконечные фразы о суженых благах стали вдруг сливаться воедино, и шериф мысленно молил его поскорее закругляться. Эриксон был не из тех, кто мог убивать время в безделье; он не умел простаивать, он должен быть постоянно чем-то занят. И дело не в том, что шериф так уж хорошо знал Лукаса. Но расследование обстоятельств его второй смерти, вернее убийства, зашло в тупик, и единственное, что оставалось, — это поприсутствовать на его похоронах и надеяться: может, здесь произойдет что-нибудь интересное.

Эриксон покосился на стоявшую рядом Рию. На ней было элегантное, но скромное черное платье, аккуратная маленькая шляпка с вуалью. Мэр казалась спокойной и невозмутимой — впрочем, как всегда. Рии прекрасно удавалось держать себя в руках в любых ситуациях. Мышь ли вскарабкается по ее ноге, шляпка ли вспыхнет пламенем — ничто не поколеблет ее самообладания мэра. Она пока не распространялась о том, что делает на похоронах Лукаса, но Эриксон решил обязательно выяснить это перед уходом. Он еще раз взглянул на Рию, завидуя холодному самообладанию на откровенно скучающем лице. Вот она, суть политика: вежливая улыбочка, сердечное рукопожатие и ничего не выражающая физиономия. Он уже не в силах припомнить, сколько лет знает Рию, однако так и не стал ближе к пониманию — что может вывести ее из себя. Эта мысль беспокоила его. Эриксон верил в человеческое взаимопонимание: в его работе очень важно было предугадать, кого в какую сторону может занести. Но вот она, Рия, стоит рядышком, едва не касаясь рукой, его друг с самого детства, но с таким же успехом она могла сейчас быть и на Луне.

Эриксон тихонько вздохнул и, не таясь, огляделся по сторонам. Никто из родных Де Френца не явился на похороны. Однажды пройдя это испытание, они не изъявили желания его повторить. Шериф говорил с родней покойного накануне — они были вежливы, но непреклонны. Последнее «прости» они уже сказали человеку, которого знали, и отказались принимать какое-либо участие в судьбе того, кто вернулся из мертвых, назвавшись Лукасом. Кто-то из родственников прислал средней величины венок, но на нем была ленточка лишь с фамилией их родни без указания имени отправителя. Прислоненный к надгробию, венок казался маленьким и сиротливым в своем одиночестве. Больше цветов не было. Может, и мне следовало купить цветы, подумал было шериф. Давненько он не посещал похороны и связанный с ними этикет припоминал смутно. А затем он вдруг подумал, что мэр тоже пришла без цветов, и успокоился. Рия всегда знала, что и как надо делать.

За исключением шерифа, мэра и священника, единственными наблюдателями были двое могильщиков, стоявших на почтительном расстоянии и потягивавших на двоих одну сигарету. Они тихо переговаривались — слова заглушались громким и монотонным гудением священника. Оба были высокими, мускулистыми и, как казалось Эриксону, совсем не похожими на могильщиков. Не то чтобы он твердо был уверен, как именно должны выглядеть кладбищенские рабочие, — в его смутном представлении они должны были стоять, облокотившись на лопаты. Однако нигде поблизости лопат видно не было. Наверное, такие предметы старательно убирались с глаз до тех пор, пока безутешные близкие не уйдут — дабы не расстраивать их сверх меры. Эриксон кисло улыбнулся: лично его бы не расстроило, даже если б сюда пригнали экскаватор. Он поймал на себе строгий взгляд священника — будто тот подозревал шерифа в недостойно малом внимании к церемонии. Чуть выпрямившись, Эриксон сотворил наилучшее свое «должностное» выражение лица, с тоской гадая, как долго еще осталось терпеть до обеда.

Дерек и Клайв Мандервилли, могильщики и чернорабочие кладбища Всех Душ, а также доброй полудюжины других мест, терпеливо ожидали окончания церемонии, чтобы приступить к следующей работе. День выдался холодный, хмурое серое небо грозило дождем и мокрым снегом, но братья знали: раз уж их вызвали — трудиться им в поте лица Что копать могилу, что закапывать — все одинаково тяжело, хотя мало кто ценил такой труд.

Было много причин, по которым люди не очень-то жаловали могильщиков, частенько говаривал Дерек своему младшему брату Клайву. Особенно в таких городах, как Шэдоуз-Фолл (даже если, говоря техническим языком, подобных городов больше не существовало), где не было уверенности в том, что человек упокоится в том месте, где его закопали. Семь потов с тебя сойдет, пока ты им выроешь яму, аккуратненько их уложишь, зароешь и разровняешь все так же аккуратненько и с уважением, а потом вдруг — на тебе: опять выкапывать, опять грязь разводить.

Дерек считал, что надо принять закон, запрещающий подобные безобразия, на что Клайв непременно отвечал, мол, очень даже может быть надо, да только скорее всего новеньким ожившим покойникам до этих законов как до лампочки. Точно, говорил Дерек, решительно кивая головой, будто только что заимел особую точку зрения.

«Да, — подумал Клайв, вынимая изо рта сигарету и передавая брату, — бывает, что и Дерек выдает толковую мысль».

— Пожалуй, стоило раскопать чуть пошире, — сказал Дерек, принимая у брата сигарету. — Может, если на него навалить еще полтонны грязи, он больше не вылезет?

— Думаешь?

— Я не знаю, да только он у меня не первый, кто вылезает, — посетовал Дерек. — Леонарда Эша мы тоже закапывали. Помнишь Эша, три года назад? Классный такой гроб из красного дерева с золоченым орнаментом. Красота. Три года тому мы опустили его в яму и завалили землей, а на днях гляжу — Эш разгуливает по городу, как ни в чем не бывало. Некоторые совершенно не ценят, сколько ты для них сделал.

— Ты прав, — согласился Клайв, поглядев на Рию и подумав, ценит ли она их труд. Держалась она так, будто ценит.

Глухо проворчав, Дерек мрачно покачал головой:

— Они так резво повалили обратно, что я теперь и не знаю, зачем вообще мы заколачиваем крышки гробов. Понаделать крышки на петлях — и всего делов.

— Может, вернешь сигарету-то?

— Если забыл — так сегодня твоя очередь покупать новую пачку. Стой и жди очереди… Не помнишь, как звали этого?

— Де Френц. Вообразил себя ангелом.

— Мания величия, — фыркнул Дерек. — Вот что я тебе скажу, Клайв, причем бесплатно. Если он еще раз встанет из гроба, я размозжу ему лопатой голову. Копать ему могилу я больше не собираюсь.

Получив наконец от Дерека дюймовый окурок, Клайв кивнул. Братья немного помолчали, слушая, как сворачивает службу отец Кэллеген. Прекрасный оратор, этот Кэллеген. Что за вдохновенные слова. Во всяком случае, Клайву они показались вдохновенными. Половина из них была на латыни. Но звучали они так проникновенно, а остальное — неважно.

— Слышь, — заговорил Дерек, — если честно, дело даже не в трупах, которые нам прибавляют работы. Помнишь, мы как-то хоронили пустой гроб?

Клайв вздрогнул.

— А что, так и не выяснили, куда подевалось тело?

— Нет. Сами виноваты — нечего было выкапывать. Больше толку было бы оставить всех в покое, да и нам с тобой меньше головной боли. А еще как-то раз мы закопали парня, который был не до конца мертвый.

— К тому времени, как мы его выкопали, — уже был.

— Вот-вот, я сказал тогда в точности то же самое. Он не ладил с властями. Не разделял их чувства юмора

Служба закончилась, и отец Кэллеген произвел серию ритуальных движений над зевом пустой могилы. Как правило, он не одобрял вкраплений белой магии в церковные церемонии, но обряд перезахоронения восставшего из мертвых был довольно специфичен, и священник знал, что делал. Он был ответствен — а в его лице и Церковь — за то, чтобы еще раз не потревожить семью Де Френца и чтобы Лукас Де Френц наконец упокоился с миром. Даже невзирая на то, что покойный был одержимым манией величия безбожником и богохульником. Священник резко взмахнул рукой, и белое пламя опоясало гроб, на веки вечные отрезав его от мира материального и мира духовного. Второй жест — и гроб чуть приподнялся в воздухе и затем, чуть задев стены ямы, плавно погрузился в поджидающую его могилу. Отец Кэллеген приступил к сериям связывающих и оградительных заклинаний, которые будут иметь силу вплоть до Судного дня.

Догадавшись, что служба окончена, шериф кивнул Рии: можно отойти от могилы. С непроницаемыми лицами оба удалились на почтительное расстояние. Похороны всегда оставляют тягостное впечатление на живущих, в особенности когда убийца остается на свободе. Эриксон остановился у чьей-то неухоженной могилы и равнодушно взглянул на надгробный камень — время и непогода не пощадили его, и надпись читалась с трудом: «Я не умер, а лишь уснул».

«Если ты кого и дурачишь — то лишь себя», — подумал Эриксон.

— Ты хочешь показать мне на этой могиле что-то особенное? — спросила Рия.

— Нет, — быстро проговорил шериф. — Но я твердо убежден: последнее слово в деле Лукаса остается за нами. Мы еще столького не знаем, и я терпеть не могу оставлять дела незавершенными. Ведь так и не удалось доказать, чем он на самом деле владел или кто владел им самим.

— А также, — кивнув, продолжила Рия, — мы не выяснили, в чем же заключалась его миссия. Все, что он смог припомнить, — это то, что он был жизненно необходим каждому в Шэдоуз-Фолле. И когда он замораживал тебя своими жуткими глазами, трудно было с ним не согласиться. Лукас заявил, что его память была умышленно заблокирована кем-то неизвестным или какими-то неведомыми силами, так? Мне все больше кажется, что этот человек был жертвой навязчивых идей. Возвращение из мертвых никогда бесследно не проходило для целостности рассудка. Ну ладно, допустим, с ним очень тяжело было находиться в одном помещении, но из этого сложно сделать вывод о том, что он ангел и носитель воли Господней.

— Возможно, если Михаил был в самом деле ангелом, он вернется в другом обличье? — предположил Эриксон, но Рия скривилась.

— Очень надо… Знаешь, родня Де Френца хотела кремации тела Лукаса главным образом для того, чтобы телом снова кто-нибудь не завладел, но Время заявил: «Нет». Громко и решительно заявил. Разъяснений, разумеется, не последовало. Небеса хранят Дедушку-Время, наставляя его действовать разумными методами, и благоволят нам пускать поменьше возвращенцев сюда. Уверяю тебя, действуй Время иначе, нам бы несдобровать, потому как это кратчайший путь к концу света.

Их взгляды одновременно пересеклись на часовом автомате, в картинной позе застывшем у дерева чуть поодаль. Когда мэр и шериф пришли на службу, он уже был там, но присоединиться к церемонии не пытался — полускрытый в тени листвы, просто стоял с бесстрастным, нарисованным лицом и казался таким же безжизненным, как могила перед ним. Но глаза его были глазами Времени, а уши — ушами Времени, и сам факт его присутствия здесь был очень важен. Дедушка-Время мог бы наблюдать за похоронами при помощи одной из картин в галерее Мощей, однако вместо этого он прислал одного из своих механических чад — как материальное напоминание своего присутствия и своей власти в Шэдоуз-Фолле.

«Ему что-то известно, — думала Рия. — Он не позволил кремировать тело Лукаса и хочет, чтоб мы помнили об этом. Зачем?»

«А могло обернуться и хуже, — думал Эриксон. — Он мог бы прислать Джека Фетча».

Некоторое время Рия и шериф Эриксон молча наблюдали за автоматом, но тот ни единым жестом не давал знать, видит он их или игнорирует. Наконец оба отвернулись и стали смотреть, как отец Кэллеген проворно творит магические действа над открытой могилой. Поэтому они не заметили стоявшего за деревьями еще одного зрителя: в тени укрывался высокий худой мужчина, одетый во все черное. Наблюдая за Рией, Эриксоном и Кэллегеном в миниатюрный бинокль, он время от времени что-то записывал в блокнот. В кобуре на его бедре прятался пистолет, а рядом к стволу дерева была прислонена винтовка. Гнев ли, страх ли или то и другое вместе отражались в его лице. А также нечто очень схожее с отвращением.

— Может, имеет смысл с этого дня держать на контроле каждую смерть в Шэдоуз-Фолле? — предложила Рия с беспечной уверенностью человека, знающего, что этим делом предстоит заниматься не ей. — На тот случай, если Михаилу вдруг вздумается вернуться в другом теле.

— Как ни странно, я уже подумал об этом, — сказал Эриксон. — А ты и городской Совет готовы санкционировать расходы на оплату круглосуточной работы моих сотрудников?

Рия болезненно поморщилась:

— Давай я тебе отвечу чуть позже. В этом году бюджет скудноват.

— Он у вас каждый год скудноват, — сухо откликнулся Эриксон. — Особенно когда прошу я.

Рия мягко засмеялась, и шериф тоже улыбнулся невольно. Сколько раз в прошлом они бились по денежным вопросам, с переменным успехом то одной, то другого. Их соперничество по своему пылу и сути было вовсе не в духе политики маленького города, а по напору было слабее, пожалуй, только неистового пира пираний. Шериф и мэр неловко улыбнулись друг другу, одновременно окунувшись в общие воспоминания, и ни один из них не был уверен, хотят ли они продолжить внезапно возникшую близость. События последних недель сблизили их почти вопреки желанию обоих. Эриксон пытался придумать, что же сказать еще, и мысленно поморщился, когда понял: единственная тема, о которой он мог сейчас говорить, вовсе не упростит их отношений. Но не сказать об этом было нельзя — и потому, как это была его работа, и потому, что это могло быть важным.

— Кстати, о возвращенцах… Я на днях видел Леонарда. Хорошо выглядит, все у него в порядке. Ты в курсе, что он взял шефство над Джеймсом Хартом?

— В курсе, — ответила Рия. — Ко всем радостям нам не хватало здесь только Джеймса, черт его подери, Харта: все, кому не лень, болтают о старом пророчестве. Видно, помимо пророчества двадцать пять лет назад произошло что-то еще, и это что-то окончательно замутило воду. Но будь я проклята, если я в силах понять, что именно. У меня порой возникает такое ощущение, будто каждый в городе подстрелил альбатроса [8]. А беда, как известно, одна не ходит. Сначала убийства, потом возвращение Джеймса Харта. Что на очереди? Весь город сметет какая-нибудь идиотская комета?

— Тс-с! Не подбрасывай судьбе идей.

— Я все думаю о Леонарде… — Голос Рии был спокоен и бесстрастен. — О нем мне напомнили сегодняшние похороны. Тогда тоже не было плакальщиков. Ты, я да его родители. Было сыро и ветрено, а флорист прислал не те цветы. Разве так прощаются…

— Ты бы поговорила с ним.

— Нет. Мой Леонард умер. — Хмурый, враждебный взгляд Рии подсказал Эриксону, что она собиралась сменить тему. — Я так поняла, ты познакомился с Хартом? Каков он?

— На удивление нормальный. Достаточно приятный. Не очень разговорчивый, однако это неудивительно: первый раз в Шэдоуз-Фолле. Свое детство здесь он абсолютно не помнит. Леонарду кажется, что он знал Харта мальчишкой, а вот я его не помню. А ты?

— Нет, — покачала головой Рия. — Я проверила старые записи, как только услышала о его возвращении. Мы учились в одной школе, в одном классе, все мы четверо, но ни ты, ни я, ни кто-либо другой, с кем я тогда общалась, не может его вспомнить. И это не просто совпадение. Мне кажется, это Время опять вмешивается в наши воспоминания.

— Леонард же его помнит.

— Леонард мертв. От мертвых скрывать проще.

— Может, поэтому Леонард отвел Харта на встречу с Дедушкой-Временем. Леонард всегда любил докапываться до сути. — Эриксон неожиданно улыбнулся. — Хотел бы я установить жучка на стене во время их беседы. Но что бы там ни произошло, они все как воды в рот набрали. Харт отправился поглядеть на свой старый дом. Надеюсь, он готов к потрясению. С тех пор, как его родители скрылись, никто там не жил. Я поручил одному из моих людей приглядеть за Хартом. Так, на всякий случай. А что с Леонардом — не в курсе. Его нигде нет. Как бы там ни было, Харт мог попасть и в худшую компанию.

— То есть ты считаешь, что они с Леонардом встретились не случайно?

— А ты считаешь, Время вмешивается так открыто? — сдвинул брови Эриксон.

— Время. Или город. — Покачав головой, Рия пожала плечами и опять сменила тему. Эриксон не возражал. Даже спустя столько времени воспоминания об Эше причиняли ей боль. Рия посмотрела на город, простирающийся внизу. — Все разваливается, Ричард. Пророчество Харта лишило мужества очень многих. Они боятся самих себя и самого города. Люди перестали доверять друг другу. Если бы только убийства или только возвращение Харта, я думаю, мы бы справились, но то и другое вместе сводит город с ума. И я, черт возьми, никак не могу подобрать слов, чтобы успокоить народ. В поисках убийцы мы теперь не ближе, чем тогда, когда нашли тело Лукаса в луже крови на полу в доме Сюзанны. Город ищет кого-то или чего-то, кого можно было бы обвинить, и если мы в скором времени не покажем им козла отпущения, они найдут его сами. Все ждут следующего убийства, последней капли. А когда это произойдет, люди нашего города ринутся к обрыву, как накаченные амфетаминами лемминги.

— Восхищаюсь твоим даром выражаться нестандартно, — сказал Эриксон, чтобы что-то сказать. Ему никогда прежде не приходилось видеть Рию такой угнетенной и подавленной. Такой уязвимой. — Мы делаем все, что в наших силах, — сбивчиво проговорил он. — Мои помощники защитят Харта от нападения, поскольку он сам пока скромничает. Помимо этого, мы пока ничего не можем поделать. У нас на руках все судебные и волшебные доказательства, но все это, вместе взятое, пока не дало нам ключа. Нет у нас ни мотива, ни свидетелей, ни орудия убийства. Как нет и ничего объединяющего жертвы. Они могли быть выбраны наобум по причинам, разобраться в которых под силу лишь безумцу.

— Все так, — согласилась Рия. — Продолжай. Вдохни в меня надежду, прошу тебя.

— Если ищешь оптимизма, ты нашла не того утешителя. Сам факт моего присутствия здесь может дать тебе лишь надежду на чудо.

— Кто знает… — устало пожав плечами, сказала Рия. — Вдруг нам повезет. Кладбища — места специфичные, особенно в Шэдоуз-Фолле. Здесь, в такой близости от смерти, реальность истончается. А в свете последних событий, может, нечто или некто подаст нам знаки, которые мы будем в состоянии понять. Как ты считаешь, это звучит так же безнадежно, как я это выразила? Нет, не отвечай, я не хочу знать.

— Ты и вправду готова выслушать по-настоящему плохие новости? — спросил Эриксон, не глядя на нее. — Я не собирался рассказывать тебе ничего до тех пор, пока не найду достаточно крепких доказательств… Да ладно, черт с ними, с доказательствами! Мне надо выговориться, иначе сойду с ума. Еще двое пропали. Никаких предпосылок, никаких угроз. И никаких следов. Выводы делать рановато, но готов спорить, они будут жертвами номер восемь и номер девять.

— Еще двое? — Рия на мгновение крепко зажмурилась, будто в попытке спрятаться от страшных вестей. Эриксон было протянул к ней руки, но момент слабости миновал: Рия открыла глаза и прямо посмотрела на шерифа. — Кто на этот раз? Личности известные?

— Да нет, не очень. Один — человекоподобный, Джонни Квадратный Фут, а другой — он из Мерлинов, поздне-европейской версии. Личности если и известные — то в основном в пределах своей семьи. Но в масштабах города — невелика потеря. И, как в предыдущих случаях, никаких видимых мотивов их исчезновения или убийства. Ни проблем, ни врагов. Просто еще два несчастных содомита были вырваны из нашей среды, и никто этого не заметил.

Рия нахмурилась, притоптывая носком туфли аккуратно постриженную траву:

— Новость о двух последних исчезновениях еще не стала достоянием общественности?

— Нет пока. Постараюсь держать ее в секрете как можно дольше, но это как получится. Кто-нибудь наверняка проговорится. Вот тогда разразится скандал. Нам еще повезло, мы благополучно избежали бунта, когда стало известно о последнем убийстве. Боюсь даже представить, что начнется в городе, когда вскроются еще два.

— Но должен же быть у нас хоть какой-то выход!

— Готов рассматривать предложения! Я делаю все, что в моих силах. Если этого недостаточно — в течение часа мой значок и мое заявление об отставке будут у тебя на столе.

— Не обижайся, Ричард. Я тебя не виню. Просто чувствую себя такой… беспомощной.

Они немного постояли молча, не глядя друг на друга. Отец Кэллеген картинным жестом и быстрой скороговоркой на латыни завершил ритуал, перекрестился, быстро кивнул Рии и Эриксону и, не оглядываясь, торопливо зашагал прочь. Два могильщика с надеждой посмотрели на Рию и Эриксона и обреченно вздохнули, поняв, что ни мэр, ни шериф уходить пока не собираются.

— Раз уж Михаил заявлял, что он ангел, — медленно проговорил Эриксон, — может, стоит потихоньку переговорить с Августином?

Рия вздрогнула. Святой Августин постоянно проживал в Шэдоуз-Фолле. Он был благочестивым, добрым, великодушным и действовал всем на нервы. Есть что-то в нескончаемом, назойливом благочестии, что сводит простых людей с ума. Августин всегда был радушен, весел, энергичен и дурного слова никому не сказал. Большинство людей, пробывших с ним в компании минут тридцать, хватал столбняк — они начинали неимоверно потеть, отпускать непристойные шуточки о своих родственниках, мочиться в цветочные горшки и вообще вести себя довольно экстравагантно. Не будь он хорошим специалистом по выведению бородавок и лечению ревматизма и геморроя, его давным-давно выгнали бы отсюда взашей.

Сверх того, он обращал воду в вино. Галлонами.

— Знаешь, давай оставим Августина как последнее средство, — твердо сказала Рия. — И без него все у нас страшно запутано. Наш бухгалтерский отдел все еще не пришел в себя после того, как Августин потребовал изгнания бесов из компьютеров финансового управления и стирания информации со всех жестких дисков. Ладно, компьютеры прекратили печатать богохульства и отравлять кабинеты серой, но какова позиция! Знаешь, Ричард, по-моему, тот факт, что в последнее время святые да ангелы вдруг возникают из ниоткуда, свидетельствует о том, что Господь проявляет повышенное внимание к нам, как ты считаешь?

— Могу выдать мыслишку пострашнее, — сказал Эриксон. — Если призадуматься, то это очень напоминает проделки Дедушки-Времени. Все в курсе, что он наблюдает, но никто не знает за чем, за кем и в какой момент.

— Пути Господни неисповедимы.

— Как и его чувство юмора

— Тс-с! — улыбнулась Рия, несмотря на снедавшую ее тревогу. — Не богохульствуй. А то всех нас поразит молния.

За их беседой наблюдали Мишка и Козерог, гадая, вмешиваться им или не вмешиваться. Мишка был четырехфутовым плюшевым медвежонком с золотисто-медовой шерстью и темными смышлеными глазками. На нем были ярко-красные штаны и жилет, ярко-синий шарф плотно укутывал его шею. Многие люди находили подобное сочетание цветов не совсем подходящим, но Мишка ведь был не из породы людей. Даже несмотря на то, что на запястье у него красовался «Ролекс», а в ухе — золотая серьга. Дети пятидесятых-шестидесятых просто души не чаяли в медвежонке, но с годами он не менялся и был забыт всеми, кроме нескольких коллекционеров. И все же Мишка старался оставаться жизнерадостным и занимал себя тем, что помогал попавшим в беду. Именно это он делал и во время своих приключений в Золотых землях, не собирался он останавливать себя и сейчас только из-за того, что, придя из сказки, стал вдруг реальным. В Шэдоуз-Фолле у него много друзей. И люди на все пойдут ради него, потому что он сам готов на все ради них. По-другому он не умел. Такой вот был Мишка.

Козерог был его многолетним спутником в жизни и приключениях. Почти все люди радовались встрече с Мишкой, но далеко не все рады были видеть Козла: закутанный в длинный плащ, он очень напоминал человека — от плеч и вниз, — если не вынимал рук из карманов. Но на плечах его была огромная голова козла с длинными витыми рогами и с не сходящей мерзкой ухмылкой. Его серая шерсть была грязной и спутанной, глаза всегда налиты кровью. Плащ на нем тоже всегда был грязным, половина пуговиц отсутствовала. В одной руке он постоянно держал бутылку водки, по каким-то законам волшебства никогда не пустеющую. Козерог тяжело переживал свою непопулярность, но его не заботило, как к этому относились другие, и лишь многолетняя дружба с Мишкой удерживала его от соблазна утешиться исходом через Дверь в Вечность.

Мишка не решался уйти через Дверь, пока знал, что кто-то нуждается в его помощи и поддержке. Козерог же не желал по своей воле. Отчасти потому, что понимал, каково будет здесь Мишке одному, без него.

— Может, вернемся сюда попозже? — нерешительно предложил косолапый. — Что-то уж больно расстроенными они выглядят.

— Да уж, расстроены они — охренеть можно. И похороны охрененные. А ты чего ждал, песен и плясок?

— Мы, кажется, договаривались, чтоб ты не пил до полудня…

— Ну, если разобраться, в какой-то точке Шэдоуз-Фолла полдень уже наступил. Время, — важно заявил Козерог, — штука относительная. А непослушный я с детства. Черт тебя дери, Медведь, ну-ка улыбнись! Шутки у меня, может, и не ахти, но они — единственное, что у меня осталось. Может, поторопишь эту парочку или предоставишь сделать это мне?

— Не надо, я сам, — сказал Мишка — И, пожалуйста, когда я буду говорить, помолчи.

— Ага, тебе стыдно за меня, да?

— Вовсе нет.

— Да ладно, не ври. Стыдно. Я твой лучший друг, а ты меня стыдишься. И это правильно. От меня одни неприятности. Больше ничего. Большая такая мерзкая куча неприятностей.

Две громадные слезы медленно покатились вниз по длинной козлиной морде. Потянувшись к нему, медвежонок вытер слезы концом своего шарфа.

— Прекрати. Ты мой друг и навсегда им останешься. Так что не плачь, а то я написаю в твою любимую бутылку, когда ты отвернешься.

Козерог громко фыркнул и улыбнулся, обнажив длинные желтые зубы:

— Мишенька, дорогой, да от этого водка будет только приятней! Так, а теперь ткни пальцем, покажи мне нужное направление: я пойду, буду тебя прикрывать, пока ты будешь биться с той парочкой.

Тихонько вздохнув, Мишка усилием воли изобразил улыбку и направился к мэру и шерифу; Козерог, спотыкаясь, побрел следом. Услышав громкое приветствие медвежонка, двое людей разом оглянулись и улыбнулись ему — каждый по-своему. Такой вот был Мишка. Козла они словно и не заметили, да он к подобному отношению уже привык.

— Привет, Мишка, — сказала Рия. — Какими судьбами здесь?

— Ходят слухи, Джонни Квадратный Фут пропал. Мы волнуемся, вдруг с ним что приключилось… Может, вы знаете?

— Да пока ничего конкретного, — уклончиво ответил шериф. — Как только узнаем что-либо наверняка, полиция сразу же выступит с заявлением. Сожалею, что не могу сообщить вам большего, но поверьте, серьезно беспокоиться рано. Однако в такую даль вы пришли не затем, чтоб задать мне этот вопрос?

Козерог принялся что-то тихо напевать на гаэльском. На него по-прежнему никто не обращал внимания — только заговорили громче.

— Нет, — ответил Мишка — Сегодня утром здесь были другие похороны. Вчера вечером умер Добряк Пуджи.

— Как жаль… — сказала Рия. — Не знала…

— В общем-то, к его уходу мы были готовы, — вздохнул Мишка — Да только от этого не легче. Он угас прямо на глазах…

Рия кивнула. Сколько раз она видела подобное прежде. Звери из мультиков или сказок, оказавшиеся в Шэдоуз-Фолле, жили здесь лишь до тех пор, пока кто-то в них верил. Как только эта последняя зацепочка исчезала, они начинали медленно возвращаться к своему исходному образцу, становясь обыкновенным животным, с которого был «списан» их образ. Частичка за частичкой они теряли свой разум и индивидуальность и проживали короткую счастливую жизнь дикого животного на воле. Если только не находили в себе мужества пройти через Дверь в Вечность.

Несколько недель назад Рия видела Пуджи плачущим на улице. Он всегда был каким-то неприметным — всего лишь еще одним героем субботних мультиков, изъятых из проката после показа начальных серий. Пуджи был довольно мил, но лишен яркой индивидуальности, что обрекало его на недолгое существование. Рия увидела Пуджи сидящим у магазина и горько плачущим оттого, что он был не в состоянии подсчитать монетки на своей лапе и понять, правильно ли ему дали сдачу. Попав в Шэдоуз-Фолл, он умел считать, однако теперь цифры сделались для него загадкой. Немногим позже Пуджи разучился говорить. И вот теперь умер. Как жаль, подумала Рия, что в последний раз она видела его плачущим, а не смеющимся.

В Шэдоуз-Фолле обитало множество животных всех возможных видов, степеней реальности и уровня интеллекта. По большей части они держались замкнуто, живя почти незаметно в своем Нижнем мире. Теперь вот исчез Джонни Квадратный Фут, возможно даже, он мертв: убийства, похоже, затронули даже их, самых невинных и уязвимых потерянных душ Шэдоуз-Фолла.

— На похоронах Пуджи наших было мало, — сказал Мишка. — Многие ведь боятся выходить наружу даже при свете дня. Но мы не могли не проводить его в последний путь. Отец Кэллеген замечательно отслужил над гробом. Даже выдал премилый панегирик в конце.

— Во-во! — подал голос Козерог. — Я был бы тронут до глубины души, если б он правильно выговаривал фамилию покойного.

— Как бы там ни было, — продолжал Мишка, — он сказал нам, что здесь будут еще одни похороны, вот мы с Козлом и решили дождаться и выразить соболезнование… Мистер Де Френц был вашим другом?

— Не совсем, — ответила Рия. — Но мы подумали, что кому-то надо присутствовать.

— Чертовски верно! — снова встрял Козерог. — С каждой человеческой смертью становится меньше и нас. Вот только Добряк Пуджи если нас и уменьшил, то ненамного. Угораздило же иметь такое идиотское имя — Пуджи?

Козерог помотал головой и сделал большой глоток из бутылки. Рия сверкнула на него глазами.

— Как можно вот так пить целыми днями?

— Практика, человек, практика… — ответил Козерог, засмеялся и икнул. Мишка строго посмотрел на него.

— Пожалуйста, извините моего друга, — сказал медвежонок. — Он пьян и груб, но намерения у него добрые.

— Давай-давай, наври им еще, какое у меня золотое сердце.

— Мы знали Лукаса Де Френца еще до его смерти, — затараторил медвежонок, словно боялся, что кто-то сейчас переменит тему. — То есть до его первой смерти. Хороший был человек. Всегда остановится, поговорит… По-моему, он и Козерога любил. У него было доброе сердце. А когда он вернулся из мертвых и мы пришли навестить его, он нас не узнал. Михаил был не похож на того счастливого человека, каким он был прежде. Как вы думаете, он и вправду был ангелом?

Рия было собралась ответить, когда внезапно все изменилось. Сначала послышалась музыка. Хор голосов, множества голосов, но каждая взятая нотка различима и ясна, словно перебирание струн гигантской арфы. Звук нарастал, становился невыносимо громким, заставляя тела звучать в резонанс. Все прижали руки к ушам, но звук приглушить не удавалось. Он трепетал в их плоти и отзывался эхом в костях. В небе возник свет и затмил все окружающее. Он слишком слепил глаза, чтобы можно было определить его цвет: неистовое пламя иллюминации, будто падающая на Землю звезда, иссушало глаза, хотя глаза у всех были плотно зажмурены. Свет и музыка затопили мир. И все же они открыли глаза и увидели: на землю спускались ангелы и становились все ярче и красивее, чем что-либо и когда-либо виденное человеком или животным.

Ангелы спускались все ниже — пламенеющие и не тающие снежинки, блистательные и искрящиеся, каждый из них по-своему уникален и восхитителен. Рия хотела отвернуться и не смогла. По щекам ее текли слезы: ангелы были слишком, слишком красивы, чтобы быть реальными. Ангелы были больше чем реальными, как будто она сама и все другое было не чем иным, как небрежным, неоконченным наброском. Эриксон тоже смотрел и плакал, плакали Мишка и Козерог. Они присутствовали при явлении власти, благодати и красоты, стоявших выше реального мира, и все сознавали это.

Ангелы парили над открытой могилой и пели о любви и потере, о делах, оставшихся незавершенными. Они взмывали и планировали в воздухе, ни на мгновение не оставаясь без движения и не приземляясь. Они медленно и плавно взмахивали огромными крыльями, а затем стремглав взмыли вверх, растворившись в небе. Слепящий свет и оглушительное пение резко оборвались, и вернулась действительность, хотя эхо великолепия все еще трепетало в тех, кто наблюдал за ними. Рия вытянула из рукава платочек и быстро промокнула наполненные слезами глаза и влажные щеки. Мир показался серым и унылым без ангелов, однако в душе своей Рия не нашла сожаления о том, что ангелы улетели. Они были слишком красивы, слишком совершенны. Они испугали ее. В них не было ничего похожего на жалость или сострадание. Ни признака участия или милосердия. Они были ангелами, Божий мир создал их, а миру людей они были чужими. Рия перевела взгляд на могилу перед собой и медленно улыбнулась, увидев ясный бесцветный огонь, горящий на верхушке надгробного камня Лукаса. Не имеющий источника и неколебимый порывами ветра, огонь горел, и Рия знала наверняка, хотя никто ей об этом не говорил, что вот так он будет гореть всегда — в память о человеке, который, пусть ненадолго, принес с собой на Землю ангела.

— Ну, что ж, — Эриксон обрел наконец дар речи: голос его чуть дрожал. — Вот вам и ответ на вопрос, был у покойного ангел или нет.

— Ага, — сказал Козерог. — Ну и ну! Видали, а? Вот это эффекты! — Он поднес ко рту бутылку и затем вдруг опустил ее, не отпив. В это мгновение в алкоголе он не нуждался. Что-то более значительное сжигало Козерога изнутри. Он ухмыльнулся Мишке, и бутылка в его руке дрогнула.

Мгновением позже прилетел звук выстрела. Козерог тупо уставился на отбитое горлышко, все еще зажатое в кулаке. Эриксон выхватил пистолет и крикнул, чтобы все залегли. Припав на одно колено, он дико озирался по сторонам. Рия бросилась на землю и прижалась к ней, вцепившись пальцами в траву, словно пытаясь содрать, как покрывало, дерн. Медвежонок нырнул под лапу козлу. Прогрохотал второй выстрел, и Козерог, покачнувшись, отступил на шаг. Широко раскрытыми испуганными глазами он глянул вниз на расплывающееся на брюхе кровавое пятно. Мишка крепко взял его за руку и изо всей силы дернул вниз.

Просвистели еще две пули, но их приняли на себя надгробия. Эриксон наконец разглядел человека в деревьях и дважды выстрелил в него. Фигура с винтовкой даже не попыталась уклониться. Коротко выругавшись, Эриксон тщательно прицелился. Много труднее, чем большинство может себе представить, подстрелить человека из пистолета на расстоянии. Даже в Шэдоуз-Фолле. К несчастью, у стрелка в деревьях была винтовка с оптическим прицелом. В то мгновение, когда эта мысль обожгла Эриксона, он забыл о прицеливании и резко нырнул за надгробие, за которым лежал. Только он успел укрыть голову за надгробный камень, как две пули просвистели в воздухе там, где только что была его голова. Эриксон быстро прикинул, что в сложившейся ситуации здравый смысл пригодится больше, нежели героизм. В частности, здравый смысл призывал не отрывать от земли голову и не пытаться бороться с кем-то, кто превосходит тебя оружием.

Оглядевшись вокруг, шериф убедился, что спутники в безопасности. В нескольких футах от него лежала Рия, защищенная рядом надгробий. Шерифу было видно, как шевелятся ее губы, но молится она или ругается, было неясно. Эриксону подумалось, что он смог бы угадать. Мишка лежал рядом с постанывающим Козерогом, пытаясь заслонить семифутовую тушу своим миниатюрным телом. Двое рабочих укрылись в отрытой могиле. В любое другое время Эриксон нашел бы это забавным, но сейчас забавляться было недосуг. Он осторожно высунул ствол пистолета из-за надгробия и дважды пальнул вслепую — так, чтобы снайпер не застаивался.

Ответных выстрелов не последовало, и, выдержав долгую паузу, Эриксон очень осторожно выглянул из-за камня. Держа в руке уоки-токи, снайпер с кем-то переговаривался. Эриксон чуть улыбнулся. Теперь снайпер мог говорить, с кем его душа пожелает: из Шэдоуз-Фолла ему деваться некуда, он себя обнаружил. Краешком глаза шериф вдруг заметил движение и, обернувшись, увидел, как автомат Времени быстро вышел из-за деревьев и направился к снайперу. Убрав радио, тот быстро поднял винтовку и выстрелил. Пуля попала в галстук на груди автомата. Покачнувшись от удара, металлическая фигура продолжила движение. Снайпер выстрелил второй раз — голова автомата взорвалась. Автомат остановился в нерешительности там, где в него угодила пуля, и снайпер двумя выстрелами поразил его колени. Упав на землю, автомат неуклюже задергался. Эриксон нахмурился. Автоматы Времени были чертовски практичны, однако предел жесткой эксплуатации существовал и у них. Далее в дело вступал Джек Фетч. Значит, скоро он появится здесь. Такого Время, конечно же, не потерпит. Эриксона даже передернуло при мысли об этом. Снайпер может себе думать, что ситуация у него под контролем, но пугало все расставит по местам. От Фетча снайперу даже убежать некуда. Но, заслышав звук приближающегося вертолета, Эриксон понял, что снайпер собирается уносить ноги.

Звук быстро усиливался, и через несколько секунд над кладбищем завис черный военный вертолет без опознавательных знаков. Деревья с неохотой гнулись под струями воздуха от ревущих винтов, но снайпер не покидал позиции. На борту вертолета открылась дверь, вниз полетел веревочный трап. Закинув за плечо винтовку, снайпер стал карабкаться по нему в вертолет.

Эриксон поднял пистолет и тщательно прицелился.

«Не-е-ет, приятель, так запросто тебе не уйти».

Шериф нажал на спуск, но трап качался туда-сюда, и пуля прошла мимо.

Вертолет развернулся носом к Эриксону, и он мгновенно понял зачем.

«О дьявол…»

Едва шериф успел припасть к земле, как заработали пулеметы. Вокруг засвистели пули, глухо плющась о камень и скалывая его края. Эриксон сжался в комок.

«Да кто они, черт возьми, такие? Наемники? Чьи?»

Можно было уже не высовываться, чтобы следить за снайпером: тот наверняка в вертолете, и ничем его теперь не достанешь. А он, шериф, лежит, прижатый к земле превосходящей огневой мощью. И ничего не может поделать. И никто ничего не может поделать.

Мишка был другого мнения.

Он выбежал из-за надгробий — коротенькие ножки несли медвежонка удивительно быстро — и рванул к вертолету. Оружия у него не было никакого, но на мелкой мохнатой мордочке была решимость и никакого сомнения. Пули взрывали землю по обеим сторонам от него, но ни разу не попадали в цель, потому что… Потому что это был Мишка, и потому что он еще сохранил остатки своего волшебства. Стремглав преодолев остававшееся до лестницы расстояние, он вскарабкался в вертолет следом за снайпером. Стремительно выбросив мохнатую лапу, Мишка ухватил стрелка за лодыжку. Вскрикнув, тот ударил медвежонка ногой, но от захвата избавиться не смог.

— Отцепись, сатана! Выродок! — В крике снайпера звучал гнев, но было также и что-то похожее на страх и отвращение. Мишка не отцеплялся.

— Ты подстрелил моего друга, — выдохнул он. — Ты подстрелил моего друга!

Из-за двери вертолета высунулся человек в камуфляже и стал целиться из пистолета в голову Мишке. Волшебная сила, хранившая его, имела предел, и Мишка знал это. Его лапа резко сжалась, ломая лодыжку снайперу, затем ослабила хватку, и косолапый полетел вниз. Сильно ударившись о землю, через секунду он был уже на ногах и беспомощно наблюдал за удаляющимся вертолетом.

Из-за надгробий медленно поднимались на ноги Рия и Эриксон и, желая сделать что-то полезное, принялись старательно отряхивать друг друга от пыли.

— Кто это были? — спросила Рия голосом не таким уверенным, как ей хотелось бы.

— Понятия не имею, — ответил Эриксон. — Но выясню обязательно.

К ним рысцой возвращался Мишка.

— Вы слышали, как он обозвал меня? Сатаной! А еще выродком! Что, я похож на сатану, что ли? Да я хренов плюшевый мишка!

Не дожидаясь ответа, он прошмыгнул мимо Рии и Эриксона и опустился на колени рядом с Козерогом, которому удалось сесть, привалившись спиной к могильному камню. Плащ его спереди был мокрым от крови. Дышал он мелко, часто и прерывисто, но глаза были ясными. Мишка осторожно взял его грубую переднюю лапу в свою.

Рия повернулась к рабочим, выкарабкивавшимся из могилы:

— Вы двое! Живо за доктором. Или, если найдете, каким-нибудь лекарем-чародеем. Будет упираться — скажите, я велела. Бегом!

Могильщики разом кивнули и так рванули, будто от расторопности зависели их жизни. Рия присела на колени перед Козерогом и начала расстегивать пуговицы его плаща.

— Я бы не стал, — быстро проговорил Эриксон. — Возможно, плащ — единственное, что удерживает его тело от разложения. Оставь это специалистам.

— Конечно, — ответила Рия. — Ты прав. Просто я… Я думала, что могу что-нибудь для него сделать.

— Не мучьте налогоплательщиков, — охрипшим голосом произнес Козерог. — Ради Бога. Я не привередлив.

— Как себя чувствуешь? — спросил Эриксон.

— Хреново. Еще дурацкие вопросы будут?

— Побереги-ка силы, — сказал Мишка.

— Видел, как ты рванул, — сказал ему Козерог. — Неплохо для такого низкопопого, как ты. Снайпер от страха надул в штаны. — Засмеявшись было, он болезненно поморщился и умолк, из уголка рта вытекла струйка крови. — Дьявол, — пробасил он. — Дурной знак. Люди, сделайте кто-нибудь доброе дело, вытащите меня отсюда куда-нибудь на фиг. Подыхать на кладбище я расцениваю как надругательство над личностью и категорически отказываюсь делать это.

— Тебя нельзя трогать, это опасно, — сказал медвежонок. — Лучше заткнись и лежи спокойно, не то я тебя свяжу.

— Кто угодно, только не ты, Мишка. Не в твоем это стиле. Однако спасибо за идею.

Рия поднялась с колен и, сделав головой знак шерифу следовать за ней, отошла в сторону. Удалившись на достаточное расстояние, Рия прямо взглянула на Эриксона.

— Давай без дипломатии, Ричард. Каковы его шансы?

— Не очень хорошие, — признался шериф. — Ранения в живот всегда опасны. На спине у него выходное отверстие в палец толщиной, а судя по тому, что он кашляет кровью, можно с уверенностью сказать: пуля зацепила легкое. Из людей мало кто выживает после таких ранений, но раз он… В общем, кто бы он ни был, шанс у него все же есть.

— Но почему стреляли в него? — спросила Рия. — Если снайпер пришел сюда в такую даль кого-то убить, почему не избрать мишенью кого-нибудь поважнее, тебя или меня например? Мишенью, которая с лихвой окупит все усилия?

— Логично. Но ответа у меня нет.

Рия устало покачала головой.

— Что, черт побери, происходит в Шэдоуз-Фолле? Сначала убийства, потом Джеймс Харт, теперь снайпер с армейским прикрытием. Здесь что — все с ума посходили?

— Не знаю, — проговорил шериф. — Может, и посходили. Но я так думаю: кто-то приводит в действие четко продуманный план игры. Вертолет не мог бы долететь досюда незамеченным столькими службами контроля — естественными и сверхъестественными. Или проспала наша безопасность, или…

— Или в Шэдоуз-Фолле завелся изменник, — медленно договорила Рия. — Кто-то предал нас внешнему миру.

5. ПОТАЕННЫЕ МЕСТА

На скорости, вдвое превышающей разрешенную, ревя мотором и визжа покрышками, машина Лестера Голда вильнула за угол и помчалась по пустой дороге, будто преследуя по пятам самого дьявола. Шин Моррисон, рок-певец и по совместительству бард конца шестидесятых, обеими руками вцепился в ремень безопасности и полными страха глазами смотрел вперед, в одно мгновение припомнив всю свою жизнь. Ужасающе большая часть ее прошла в барах, и Моррисон сейчас страстно мечтал оказаться в одном из них со стаканом двойного бренди в руке. Бренди хорошо снимает стресс. Лестер Голд, Тайный Мститель и Человек Действия, казалось, пребывал в счастливом неведении по поводу того, что его манера вести машину далека от общепринятой. Он продолжал жизнерадостно рассказывать о своих былых подвигах на ниве искателя приключений и, проворно орудуя рычагом переключения передач, выжимал последние капли скорости из вибрирующей от натуги машины.

Моррисон еще раз освежил в памяти мысль о баре и вновь скептически вслушался в речь рассказчика. Старик за рулем по-прежнему разглагольствовал о своих приключениях в тридцатые и сороковые, словно было все это не далее как вчера. В другой, более спокойной обстановке Моррисон нашел бы их занимательными, однако в данный момент его больше заботило, чтобы машина развалилась на части как можно позже. Будь машина лошадью — она сейчас бешено выпучивала бы глаза, а во рту ее пузырилась бы пена. По мере приближения к городу движение на дороге начало возрастать, и Голд нехотя сбросил скорость до уровня, близкого к разрешенной. Моррисон вздохнул с облегчением и решил: как только они остановятся у ближайшего светофора, он выскочит из машины и бросится куда глаза глядят. Но, похоже, на красный свет они останавливаться не собирались…

Городская окраина мелькнула размытым мазком домов-близнецов с аккуратно постриженными лужайками и автомобилями на подъездных дорожках. Люди останавливались помахать вслед машине Голда, и он каждый раз радостно махал им в ответ. Лучше б не махал, думал Моррисон. Он чувствовал себя более безопасно, когда обе руки Голда покоились на руле. Внезапно Лестер бросил машину вправо, не заботясь о второстепенных деталях — таких, как зеркало или поворотник, — и с визгом затормозил на подъездной дорожке возле симпатичного дома.

Моррисон решил чуть-чуть посидеть в машине — пока не успокоится дрожь в ногах — и стал рассматривать дом снаружи. Ожидал он несколько другого. Это был обыкновенный дом на обыкновенной улице, в самом центре тихой окраины Шэдоуз-Фолла. Не большой и не маленький, с аккуратно разбитым цветником и каменной чашей пруда, полной темной и вязкой на вид воды. Далеко в конце улицы кто-то выгуливал собаку и полдюжины мальчишек пинали мяч. Не такой ожидал он увидеть штаб-квартиру Тайного Мстителя.

Тем временем Голд, выйдя из машины и обойдя ее, уже придерживал открытую со стороны Моррисона дверь. Он так и не закрыл рта, продолжая что-то рассказывать об убийствах, связанных с Голубым карбункулом, и о Повелителе Боли (Моррисон расслышал только первые фразы). Еще не вполне очухавшись от сумасшедшей езды, Шин Моррисон выбрался из машины и, дождавшись короткой паузы в словесном потоке Голда, кивком головы показал на дом:

— Это он и есть, тайный приют Тайного Мстителя?

— А ты что ожидал увидеть? — радостно кивнул Голд. — Замок на горе? Я всего лишь садовник на пенсии. И садом своим горжусь. Видел бы ты его летом, Шин! Летом от него глаз не оторвать. Ну, ладно, пойдем, только постарайся не наступить на эту клумбу: я только-только посадил в нее пару луковок.

Моррисон прошел вслед за Голдом в дом, ступая как можно осторожнее, и, войдя, обнаружил, что интерьер здания под стать его внешнему виду. Симпатичное жилье пенсионера-дачника с ковриками в тон обстановке, удобной мебелью и картинами на стенах, изображавшими смышленых детишек с огромными глазами. Моррисона едва не стошнило, в точности как после того, как он смешал однажды в стакане польскую водку и бренди «Наполеон» — просто так, чтобы попробовать, каково оно будет на вкус (Вообще-то на вкус получилось довольно неплохо, но это «неплохо» было только первые десять минут, пока его желудок не вывернуло наизнанку.) Моррисон вымучил вежливую улыбку. Голд осклабился в ответ, мол, его не проведешь, но за внимание — спасибо.

— Домик маленький, зато — свой. Банку все выплачено, и теперь каждый квадратный дюйм здесь принадлежит мне. Предполагалось, что это будет дом для меня и жены, когда мы уйдем на заслуженный отдых и продадим цветочный магазин. Но Молли умерла буквально через год после того, как мы вышли на пенсию. Это было для меня ударом. Всю жизнь думал, что преклонные годы мы скоротаем вместе. Не судьба. И дом без нее кажется таким пустым. Мы с женой задумали столько всего: кое-куда съездить, кое с кем повидаться… Но как только я остался один, все наши планы вдруг потеряли привлекательность… В общем, никуда я не поехал. Остался здесь, поддерживаю чистоту и порядок, ухаживаю за садом. Было время, подумывал продать дом и купить что поменьше, но так и не решился. В комнатах столько вещей Молли, и до тех пор, пока они там, я не могу избавиться от чувства, что она где-то в доме, в другой комнате или вышла на минутку. Понимаю, глупо, конечно, но я так по ней скучаю… Ну ладно, не затем ты здесь, чтобы выслушивать стариковские бредни… Ты же пришел узнать о Тайном Мстителе, правильно? Пойдем.

Он стал подниматься по ступеням к следующей двери. Моррисон скорчил рожу Лестеровой спине, однако послушно последовал за ним.

«Небось сейчас откроет шкаф и станет показывать старое тряпье. Потом заставит торчать над альбомами с вырезками и фотографиями. Когда же я научусь говорить людям “нет”?!»

Голд остановился у первой двери в конце лестницы, достал массивный медный ключ и отпер замок. Толкнув дверь, он шагнул в сторону, пропуская Моррисона вперед. Тот, изобразив на лице внимательную заинтересованность, улыбнулся, кивнул Голду и шагнул в другой мир.

Комната не отличалась особой вместительностью, но от стены до стены и от пола до потолка была забита коллекцией сувениров, личных вещей и атрибутов актера, исполнявшего роль искателя приключений. Книжный шкаф заполняли старые дешевые журналы на газетной бумаге и книги в бумажных переплетах. Стеклянная витрина тоже была полна странными и малопривлекательными предметами, каждый с аккуратной бирочкой — из какого приключения привезен. Всюду были фотографии старых друзей и врагов и даже афиша черно-белого фильма сороковых годов, изображавшая Тайного Мстителя в полный рост. А еще там был костюм — на манекене, стоявшем в застекленной витрине. Наряд этот больше напоминал бронежилет, но было в нем определенно что-то показное и щегольское. Моррисон медленно бродил между стеллажей с книгами и витрин, и в душе его просыпалось что-то от маленького мальчика тех времен, когда он еще верил в героев и злодеев. Шин оглянулся на ухмылявшегося ему от порога Голда.

— Добро пожаловать в мою берлогу! — весело воскликнул старик. — В основном тут, конечно, хлам. По уму-то в комнате давно пора сделать генеральную уборку, очистить место, но жалко буквально каждую мелочь. Даже несмотря на то, что большинство моих приключений — вымысел.

Моррисон очнулся от задумчивости перед афишей с огромной фотографией Тайного Мстителя в полном облачении, висевшего на дверце мчащегося автомобиля с автоматом в руке:

— Так это… вы?

— Нет. Здесь снят Финлей Джекобс, актер, игравший меня. А с костюмом они сделали все неправильно. Говорили, он недостаточно драматичен. Возможно, оно и так, но, вступая в схватку, я должен быть уверенным в том, что не споткнусь, наступив на полу собственного плаща. Сериал приносил прибыль, но недостаточную для съемок продолжения. Студия уже приобрела права на «Тень» и на «Паука», и рейтинг обоих сериалов был выше моего. Ко мне потеряли интерес. Но, знаешь, я не очень-то переживал. Они напортачили с сюжетами, переврали все детали. Даже заставили меня болтаться на тросе, переброшенном между зданиями. Не приходилось пробовать? Поначалу ничего, а потом начинает здорово резать руки. Ведь я обычно передвигаюсь на автомобиле. Я опережу твой вопрос — нет, это был бэтмобиль. Автомобиль мне нужен был лишь затем, чтобы как можно быстрее добраться из одного места в другое. А супердвигатель, по реву которого можно было меня узнать издалека, мне нужен был в самую последнюю очередь. На перекрестках собирались бы толпы охотников за автографами.

— Простите, не понял, — медленно проговорил Моррисон. — Похождения в журналах и книгах ваши, а в сериале — не вы?

— Я отлично помню все приключения, — Голд пожал плечами, — но ни одно из них не было настоящим, пока я не появился здесь. Я стал реальным в тот самый момент, когда решил остаться в Шэдоуз-Фолле, как и всякая легендарная личность, которая приходит сюда. Прежде чем умереть, необходимо стать реальным. Но до этого было столько различных версий меня самого, что я потерял им счет. Так что мне решать — что было, а чего не было. По-моему, прав на это у меня больше, чем у кого-то другого, а?

Моррисон кивнул и оглянулся на застекленные витрины. Одна была полна игрушек и безделиц времен сороковых-пятидесятых. Бровь его поползла вверх: нынешние коллекционеры за все, что он видит перед собой, готовы выложить уйму денег. Особенно если вещи еще и с автографом их владельца… Однако все это было в другом мире, и в тот, другой, мир возврата отсюда нет. Он подошел к отделанному кожей альбому и принялся переворачивать тяжелые толстые страницы. В альбоме были вырезки из старых газет, аккуратно вставленные в рамки и датированные — от конца шестидесятых и далее. Все они были о помощи Тайного Мстителя, которую тот оказывал в связи с удивительными и странными преступлениями, происходившими в Шэдоуз-Фолле. В заметках Голд фигурировал когда консультантом, когда помогал детективам вести расследование, изредка появлялась фотография его самого, снятого в полном облачении на месте задержания злодея. Было что-то почти сюрреалистическое в том, что костюм никогда не менялся, а человек, облаченный в него, с годами неуклонно старел. Моррисон оглянулся на Голда.

— А эти вырезки… Все это на самом деле происходило в Шэдоуз-Фолле?

— О да. Официально я был на пенсии, занимался своим цветочным магазином, чтобы хоть чем-то занять себя, но время от времени, как только действующий шериф сталкивался с чем-то странным и необъяснимым, он мне потихоньку давал знать — мол, нужна твоя помощь. Я всегда пытался сделать все, что в моих силах, и не опозорить мою легенду. Я не надевал костюма, за исключением вызовов на фотосъемку. Старому человеку трудно выглядеть достойно в плаще и трико. Мне нравилось думать, что я полезен людям, но не назойлив. Не то чтобы это все были, так сказать, серьезные правонарушения. По большей части они серьезными не были. Та заметка, которую ты сейчас открыл, — о деле, когда я помог задержать Пугающего Призрака, полупрозрачного джентльмена в длинном дождевике, который заявлялся в общественные места и пугал людей, демонстрируя им свои внутренности. Насколько я помню, довольно неприятный тип. Вскоре вслед за этим я вытащил ребенка Крэмптона из завала и помог задержать женщину, убившую жену своего любовника и затем пытавшуюся повесить убийство на него самого.

Моррисон долистал альбом до конца. Последняя вырезка была трехлетней давности. Даже не колонка, а полколонки, без фотографии. Почтительно закрыв альбом, он опять обернулся к Голду.

— Потрясающая комната, — наконец заговорил он, интонацией пытаясь дать понять, насколько искренне он поражен. — Никак не думал, что вы участник стольких… настоящих серьезных дел.

— Для меня все они были настоящими. Я отлично помню все, что написано обо мне, даже теми любителями скандалов, которые на закате моей карьеры сделали из меня супергероя. События всех историй для меня так же реальны, как реально содержание этого вот альбома. Даже если что-то и не происходило реально. Понимаю, это звучит сложновато, но для меня все просто. Мир, в котором я живу теперь, кажется чуть бледнее и скучнее, чем есть, но я думаю, он кажется таким большинству пожилых людей. Тайный Мститель — герой не нашего времени, это герой прошлых, не таких мудреных, как наши, лет. И когда мы с Молли занимались цветочным бизнесом, я был по-настоящему счастлив.

Моррисон неторопливо кивнул:

— Много людей видели эту комнату?

— Не очень. Нынче только самые преданные коллекционеры помнят меня, а остальным нет дела. Шэдоуз-Фолл полон вымышленных персонажей, ставших легендами, и большинство из них куда более знамениты, чем я. Близких у меня нет, а родственников Молли всегда смущало мое прошлое. Вот я и собрал это прошлое в одной комнате и запер на замок. Время от времени захожу сюда — пыль вытереть, что-то вспомнить… Но как же все круто повернулось-то. Эти убийства просто выходят из-под контроля. Шериф Эриксон слишком молод, чтобы помнить меня, зато я ничего не забыл. Я полон сил как никогда прежде. Пришло время выйти из запаса. Городу нужен Тайный Мститель.

Если б кто другой выдал такую длинную речь, Моррисон наверняка отвернулся бы, скрывая душащий смех. Но что-то в голосе Голда, в его поведении и спокойном достоинстве, с которым он все это произнес, вселяло в Моррисона надежду. Ему очень хотелось верить этому человеку, и впервые в жизни, теряясь, он не находил слов и только молча кивал.

— Не тревожься. — Голд улыбнулся. — Костюм надевать я не собираюсь. Трико и накидка с капюшоном — это все игрушки для подростков. Я только возьму кое-какие вещи, и пойдем.

Моррисон собрался было кивнуть, но вдруг замер: открыв витрину, Голд как бы ненароком вытянул оттуда самыйвнушительный пистолет, какой только приходилось видеть Моррисону когда-либо. С легкостью Голд взвесил его на ладони, проверил, заряжен ли он, и положил рядом, занявшись пристегиванием наплечной кобуры. Затем, вложив пистолет в кобуру, немного порепетировал: несколько раз быстро выхватил его оттуда и вложил снова.

— Я, Шин, всегда выбираю большую пушку, — мимоходом обронил Голд. — На тот случай, если кончатся патроны, можно использовать ее, как дубинку.

Моррисон подозрительно посмотрел на Голда, но тот, похоже, совсем не шутил. А затем Голд опять полез за стекло, и Моррисон обомлел опять: Голд вытащил оттуда что-то очень похожее на гранату.

— Лестер, вы шутите?

— Мудрый человек всегда предусмотрителен, — спокойно пояснил Голд. Выпрямившись, он задумчиво посмотрел на Моррисона. — Эти твои… эльфы… Стрельба не очень их потревожит, а?

— Не очень, — сказал Моррисон. — Поверьте, Лестер, они полюбят вас.

Голд пристально посмотрел на Шина, не до конца уверенный, что ему понравился тон в голосе барда, пожал плечами и натянул пиджак, пошитый так, чтобы полностью скрывать наплечную кобуру с пистолетом. Небрежно опустив гранату в карман пиджака, Голд вежливо притворился, что не заметил, как поморщился Моррисон.

— Эти твои эльфы, Шин… Нам и в самом деле так уж необходимо иметь с ними дело? Я вот о чем: много ли проку от стайки остроухих людей с крылышками, когда ищешь безжалостного убийцу?

— Вам никогда не приходилось встречаться с народом Фэйрии?

— Не приходилось. И никогда не думал, что у нас будет что-либо общее.

— Прежде всего, никакие они не мои. Они принадлежат самим себе и никому другому, и сама мысль принадлежать человеку определенно им не понравится. Они о нас вообще-то не самого высокого мнения. Иногда, правда, балуют, как любимых домашних животных. Во-вторых, эльфы совсем не такие, как вам кажется. Они народ древний, дикий и величественный. А еще они — гордые, заносчиво-надменные и откровенно порочные. Они получают удовольствия в дуэлях, вендеттах и вообще в резне как таковой, и никому еще не удалось воззвать к их голосу разума. Но поскольку я тоже гордый, заносчивый и рисковый парень, мы прекрасно ладим друг с другом. Люди почти забыли старые сказки и легенды, давшие жизнь Фэйрии, и давно уже подвергли цензуре и приукрасили страну эльфов и ее жителей на свой лад, представив их чем-то вроде Диснейленда. Отчасти это правда. Есть там места, где вам шагу ступить не дадут маленькие порхающие существа. Я не любитель часто бывать там, особенно на трезвую голову. Эльфы потрясающий народ: изначально невероятно жестокие, они отчаянно великодушны и честны. Живут они замкнуто, и все вокруг будут только счастливы, если так будет продолжаться и дальше.

— Чем больше ты мне о них рассказываешь, — Голд взглянул на него с сомнением, — тем меньше во мне уверенности, что это хорошая идея. Может, мне стоит прихватить винтовку и немного зажигательных патронов — так, на всякий случай?

— Не помешает, — загадочно улыбнулся Моррисон.

Голд отвернулся, бормоча под нос, и стал набивать карманы всякой всячиной — должно быть, полезной. Моррисон взглянул на небольшую стопку старых комиксов о супергерое, каждый в чехле из полиэтилена, предотвращающем старение бумаги. Нелегко было соотнести Голда и идеализированного, мускулистого героя, красовавшегося на обложках. Голд тоже был крупным мужчиной и находился в великолепной для его лет форме, но ничего сверхчеловеческого в нем не чувствовалось. Впрочем, подумалось Моррисону, трудно ожидать большого реализма от той среды, где женщин, как правило, отягощали тяжелые груди, но не головы. Подняв глаза, он увидел, что Голд закончил приготовления и смотрит на него выжидающе.

— Я дороги не знаю, Шин, так что машину вести тебе. Моррисон улыбнулся и покачал головой:

— На машине мы не поедем, Лестер. Эльфы живут в своем обособленном мире — в стране-под-горой. Это древний мир, много древнее нашего, и входы туда можно пересчитать по пальцам. Когда-то давным-давно все было по-другому, но эльфы вели жестокую и кровопролитную войну с кем-то или с чем-то, о которой они до сих пор не хотят говорить. Непонятно, выиграли они эту войну или проиграли, но тысячи лет назад они отступили к подножию горы и перекрыли почти все пути к себе. Что, по сути, означает: отсюда к ним не попасть. Только по приглашению. К счастью, я значусь в их гостевом списке, поскольку я бард, так что стоит мне щелкнуть пальцами, а потом каблуками — и мы на месте.

— Шин.. Ты сегодня случаем не курил ничего такого? — задумчиво глядя на Моррисона, спросил Голд.

— Знаю, знаю, — рассмеялся Моррисон, — это звучит по-дурацки даже для Шэдоуз-Фолла, но эльфы живут по своим законам, и образ мысли у них тоже не такой, как у нас Доверьтесь мне: я уже делал это не раз. У вас шкаф есть?

— Разумеется, у меня есть шкаф. Что за странный вопрос?

— Не мог бы я на него посмотреть? Прошу вас.

Голд тяжелым взглядом окатил Шина, сильно подозревая, что тот над ним издевается, и повел гостя из своего музея. Тщательно закрыв дверь на замок, он предложил Моррисону пройти в следующую комнату. Это была спальня — чистенькая, уютная и почти начисто лишенная индивидуальности. Создавалось впечатление, что оборудованием и меблировкой спальни занимался опекун, к тому же начисто лишенный воображения. Моррисон внутренне содрогнулся, но быстро погасив неприязнь, все внимание сосредоточил на шкафе — напоминающей большой монолит и вызывающе заурядной махине, стоявшей у дальней стены. Одобрительно кивнув, Моррисон подошел к шкафу и открыл дверцу. Аккуратные ряды одежды на вешалках встретили его взгляд.

— И что теперь? — поинтересовался Голд. — Скажем «привет» и будем дожидаться ответа?

— Не совсем так. — Сдвинув в сторону тяжелое пальто, Моррисон забрался в шкаф. — За мной, Лестер. Здесь полно места.

С сомнением покачав головой и пригнувшись, Голд шагнул к Моррисону и встал рядом.

— Даже не верится, что я это делаю, — сказал он. — И очень рад, что никто меня сейчас не видит. А то могут подумать, будто мы с тобой занимаемся некой странной сексуальной практикой.

— Я в практике не нуждаюсь, — отрывисто бросил Моррисон. — Опыта хватает.

Голд остро посмотрел на него. Моррисон засмеялся, протянул руку и плотно захлопнул дверцу. Долгое мгновение ничего не происходило. Было темно, душила клаустрофобия, но Голд находил утешение в родном запахе висевшей в шкафу одежды. Не видя, а скорее чуя Моррисона рядом с собой, он вдруг начал чувствовать, как стало шириться расстояние между ними. Затем появилось ощущение пространства вокруг него самого: то ли шкаф вдруг начал расти вширь, то ли сам он стал невероятно сжиматься. Он попробовал было рукой дотянуться до Моррисона, но остановил себя. Это могло показаться слабостью, а Голд в последнее время не позволял себе слабостей. Ржавчине только дай начаться, и потом уже ничем не остановишь. Позволь себе только раз почувствовать старость…

— Поехали, — раздался рядом голос Моррисона, и желудок Голда съежился от того, что пол под ногами резко пошел вниз — как в лифте. Скорость спуска быстро росла, но из-за темноты Голд не мог определить, насколько быстрым было движение. Висевшая в шкафу одежда куда-то исчезла, и Голд осторожно протянул вперед руку — потрогать, что находилось перед ним. А перед ним была пустота — по крайней мере, на расстоянии вытянутой руки. Но шагнуть вперед он не решился, остановленный тревожным видением себя и Моррисона, спускающихся в недра земли на платформе размером с дно платяного шкафа. Он отчетливо представил себе бесконечное падение в черную глубину, и холодные бусинки пота выступили на висках героя.

Скорость снижения резко замедлилась, заставив Голда чуть-чуть присесть, следом темноту разрезал ослепительный свет, и Лестер непроизвольно вскрикнул. Быстро заморгав, он стал тереть слезящиеся глаза и лишь затем, опустив руки, огляделся по сторонам.

Они с Моррисоном стояли на казавшейся здесь совершенно неуместной маленькой деревянной платформе посреди зеленой равнины, простиравшейся на все стороны света, покуда хватало глаз. Ни домов, ни строений — бескрайнее спокойное море шелковистой травы. Полуденное солнце было болезненно ярким, но сам воздух — приятно прохладным. Глубоко вздохнув, Моррисон обратился к Голду с беспечной улыбкой:

— Приехали, Лестер. Добро пожаловать в страну-под-горой.

— Что-то эльфов не видать, — безучастно проговорил Голд. — И вообще я ничего не вижу, кроме травы.

— Терпение, Лестер. Здесь нельзя торопить события. В Фэйрии понятие о времени сильно отличается от нашего. Собственно говоря, поэтому они и могут так независимо существовать. Старик-Время способен контролировать Фэйрию лишь отчасти. Возможно, когда-нибудь или Фэйрия, или сам старикан перейдут границы условно дозволенного, и развяжется битва битв, в итоге которой выяснится, кто здесь на самом деле главный. Но поскольку ни он, ни эльфы толком не знают, каковы будут последствия, они просто оставили все как есть и счастливы этим, стараясь не гнать волну.

— Все это очень хорошо, — сказал Голд тоном, выдающим его противоположное мнение, — ну а где эльфы-то?

— Наблюдают за нами. Меня они знают, а вот вас — увы. Прошлая их война черт разберет с кем сделала их осторожными, подозрительными и немножечко параноиками. Как правило, эльфам нет особого дела до визитов людей. Сейчас они решают, пустить нас или прибить на месте. Причем обоих. Лестер, постарайтесь выглядеть обаятельным и интересным.

— Прошу прощения. Это не мой типаж. Рискового и грозного я еще могу изобразить, если от этого будет прок.

— Главное, Лестер, не заводитесь. И будьте другом, уберите руку и не тянитесь за своей пушкой. Давайте не будем давать им повода, а?

— Я начинаю думать, что идея ваша была не слишком остроумна. Мне не нравится это место, мне не нравится способ передвижения, приведший нас сюда, и я совершенно точно знаю, что желания знакомиться с эльфами у меня нет. Как насчет того, чтобы вернуться домой?

— Боюсь, Лестер, что в этом я вам не помощник. Здесь так не делается. Мы вошли в приемную и не можем уйти, пока нам этого не позволят. И не смотрите на меня так: я знаю, что делаю. Я бывал здесь сто раз, и ни разу они меня не прогнали. Правда, я никогда с собой никого не брал. Не хмурьте так брови, Лестер, а то споткнетесь. Я ведь бард, пою старые песни, рассказываю старые сказки, а эльфы питают особую слабость к бардам. Да они готовы пустить нас только затем, чтобы спросить, что вы за фрукт и какого черта я притащил вас с собой.

— Хороший вопрос, — протянул Голд. — И зачем же я здесь?

— Вы — герой. В Фэйрии герои в почете. Эльфы восхищаются бардами, но героев просто обожают. И если в ходе дискуссии и прений мне не удастся склонить их встать на нашу сторону, тогда, возможно, это сделаете вы, подключив свое очарование. Эльфы очень нужны нам, Лестер. Если мы уговорим Двор Унсили помочь нам, эльфы в мгновение ока отыщут нашего загадочного убивца. Они имеют доступ к волшебству и наукам, лежащим за пределами человеческих мечтаний. Помимо этого, их точка зрения кардинально отлична от нашей. Никто не видит мир так отчетливо, как те, кто живет вне его пределов.

— Слишком много «если» и «возможно».

— Ну да, потому что эльфы по большей части такие и есть. А, наконец-то. Долгожданный вызов на ковер.

Обширный пласт дерна вдруг провалился, обнажив секцию опускающихся в темноту ступеней. Голд беспокойно переступил с ноги на ногу, прежде чем подойти к ним. Глиняные ступени казались примитивными и древними, будто вырубленными из сырой земли в допотопные времена. Они опускались на добрый десяток футов, а затем терялись в темноте. Голд взглянул на Моррисона:

— И что — надо лезть туда? Там даже света нет!

— Свет будет. Доверьтесь мне, Лестер, я ведь здесь не впервой. Просто впитывайте и держитесь. И делайте вид, что поражены. Парадные входы бывают разные, и этот, конечно, так себе, но эльфы свято чтят традиции. Если у них что-то работает со времен оных, они оставляют это без изменений. Вам ведь такое не в новинку — вы же бессмертны.

— А они и в самом деле бессмертны?

— По сути, нет, просто живут подолгу. Только не вздумайте намекать им на это. Эльфы терпеть не могут, когда им противоречат.

Шагнув вперед, Моррисон начал спускаться. Голд покачал головой и последовал за ним. Вскоре дневной свет остался за спиной, и их окутала темнота. Голд остановился. Он чувствовал, что лестница ведет дальше вниз, но опасался, что без освещения потеряет равновесие на неровных ступенях. Беспомощно щурясь, он вглядывался в темень. Почему он не захватил фонарь? Взял ведь с собой практически все необходимое, а фонарь забыл!

Тут яркая искра, словно поплавок из воды, неожиданно выплеснулась из тьмы. Следом — еще, целое облако искр взметнулось и медленно осело вокруг пришельцев, будто вспыхнувшие мотыльки. Их сияние будто дневным светом залило ступени, и Голд с Моррисоном увидели, что ступеней осталось совсем немного — они обрывались перед входом в туннель. Голд протянул руку, пытаясь коснуться одного из порхающих светлячков, но тот с легкостью ускользнул от его пальцев.

— Оставьте их в покое, — сказал Моррисон, стоявший на пару ступеней ниже. — Это блуждающие огоньки. В общем-то, твари дружелюбные, но могут доставить неприятности, если им досадить.

— Ты хочешь сказать, это живые существа? — поразился Голд, опустившись на одну ступеньку с ним.

Моррисон пожал плечами:

— И да и нет. Никто толком не знает. Даже они сами.

— А есть хоть что-то определенное в этом месте, куда ты меня привел?

— Разумеется, нет. Это страна-под-горой. Здесь все по-другому.

Закончив спуск, он направился к туннелю, и Голду пришлось прибавить шаг, чтобы не отстать. Блуждающие огоньки полетели рядом, весело искрясь и кувыркаясь в воздухе. Их свечение было удивительно ровным и неизменным, но что-то в их облике не давало Голду покоя. Он ненароком огляделся и внезапно похолодел: ни он, ни Моррисон не отбрасывали тени.

Туннель постепенно шел под уклон, что тоже тревожило Голда, а затем выровнялся, приведя к туннелю более широкому, лежавшему под травянистой долиной. Стены его были из земли, без какого-либо крепежа или подпорок. Здесь и там черви толщиной в большой палец выползали из земляных стен, свиваясь кольцами или свисая с потолка. Между головой Голда и потолком оставался просвет в добрый фут, однако он невольно вжимал голову в плечи и сутулился, опасаясь, как бы такой червяк не упал на голову. Он старался не думать о том, что свод туннеля ничем не укреплен, но вновь и вновь поднимал глаза. Затем ему пришла мысль о невероятной тяжести нависшей сверху земли, но он тут же отогнал ее в сторону. Моррисон бодро вышагивал впереди, такой веселый, такой беспечный, будто прогуливался по пригородной улочке. Поглядывая ему в спину и спотыкаясь, Голд брел дальше.

Некоторое время они шествовали в полном молчании. Моррисон, похоже, не собирался отвечать на его вопросы, Голд же в свою очередь не собирался их ему задавать — слишком было Голду не по себе от звуков тихого голоса своего молодого спутника, эхом отдающегося в туннеле. Ему казалось, если прислушаться, можно услышать, как поют блуждающие огоньки — тоненькими голосками, с придыханием, на языке ему незнакомом, но их пение по-прежнему вселяло страх в его душу, будто он уже слышал эти песни когда-то, быть может во сне.

Время шло. Никаких ориентиров, по которым можно было бы определить пройденный путь, не попадалось, и Голд без особого удивления отметил, что часы на его руке стоят. Единственной мерой пройденного пути оставалась усиливающаяся боль в ногах и в согнутой спине. Но вот наконец они подошли к воротам и остановились. Ворота перекрывали туннель от стены до стены и от земли до самого свода — огромные, массивные, высеченные из бледно-серого с прожилками камня в форме гигантской головы какого-то зверя. Но в замысловатых очертаниях морды явно угадывалось что-то слишком уж человеческое. Морда была вытянута в сторону туннеля, преграждая путь огромными стиснутыми клыками. Глаза были закрыты, но создавалось полное впечатление, что зверь слушает и ждет. Голову обойти было невозможно, и Голд застыл, уставившись на нее и не в силах оторвать от нее взгляда. Все его инстинкты единодушно вопили: уноси отсюда ноги да поскорее! Все его чувства заглушило неодолимое ощущение опасности и угрозы.

— Эльфы называют его Сторожем, — тихо пояснил Моррисон. — А закрытые глаза лишь иллюзия. Он в курсе, что мы тут. Не спрашивайте меня, живой он или неживой. По легенде зверь этот здравствовал, когда эльфы посадили его сторожить их дом, и с тех пор он так долго здесь сидит, что обратился в камень. Никто не знает ни его имени, ни породы, да какая теперь разница, на нем его порода и кончилась. Эльфы сами уже не помнят. Они говорят, Сторож может разглядеть в душе правду и измену и в состоянии отличить честного человека от злодея. Он может заглянуть в самые темные уголки души и увидеть там самые потаенные секреты — даже те, которые ты сам себе запрещаешь вспоминать, разве что во сне. Сделай шаг вперед — челюсти раскроются, и если ты храбр и честен, то войдешь в подземную страну Фэйрию.

— А если ты не храбр и не честен? — чуть более запальчиво, чем ему хотелось, спросил Голд.

— Тогда Сторож слопает вас с потрохами. Прелестная легенда, не правда ли? Но таков закон Фэйрии. Сказка — ложь, да в ней намек… Ну как, Лестер, что будем делать? Возвращаемся или — вперед? Вам решать.

Голд посмотрел на Сторожа, и закрытые глаза каменной морды вернули Лестеру его взгляд. На огромных зубах виднелись темные подтеки — возможно, крови, засохшей когда-то давным-давно. Лестер взглянул на Моррисона, пристально за ним наблюдавшего, и холодно улыбнулся. Он же Боец, Тайный Мститель, смотревший в глаза и не таким опасностям.

— Вперед, — решительно сказал Лестер. — Судьба сводила меня лицом к лицу с Джиббетом-Губителем и Воющими Черепами, с Призраком Кровавой башни и Орденом Кровавых Мясников, так чего же стоять на месте!

Моррисон одобрительно кивнул, а Голду в этот миг очень захотелось обрести ту уверенность, что прозвучала в его словах. От одного только взгляда на Сторожа по телу бежали мурашки, и порывы легкого бриза, менявшего направление то к зверю, то от него, с каждым мгновением все больше казались ему дыханием каменного стража

Лестер вежливо кивнул Моррисону:

— После тебя.

— Нет-нет, — откликнулся тот, — только после вас.

— Нет, что ты, я настаиваю.

— По старшинству…

Голд жестко взглянул на Моррисона:

— Кажется, ты говорил, что уже бывал здесь?

— Бывал.

— Тогда чего ради ты осторожничаешь?

— Вовсе нет! Просто отдаю дань вежливости.

— Пусть я покажусь менее вежливым, но будь я проклят, если тронусь первым! Мне очень не нравится выражение этой каменной физиономии. Такое впечатление, будто у этого изваяния извращенное чувство юмора..

— Мне казалось, что вы настоящий супергерой, — поднял бровь Моррисон.

— Да, я был им. Но я никогда не пытался тупо рисковать. Итак, ты пойдешь в пасть этой штуки добровольно или я сгребу тебя в кучу и сам зашвырну туда?

— Ну что ж, раз вы так ставите вопрос… — вздохнул Моррисон.

Густо облепленный светлячками, будто зачарованными предстоящим зрелищем, он приблизился к оскаленной пасти. Челюсти медленно распахнулись, заскрежетав камнями. Рулады скрипучих звуков наполнили туннель, словно заработал веками простаивавший древний чудо-механизм, пробудив к жизни и расправив свои затекшие мышцы. Моррисон шагнул в пасть зверя и оглянулся на Голда:

— Видите, не стоило так волноваться, Лестер. Удивляюсь, как вы до сих пор не заработали язву желудка.

— Это потому, — ответил Голд, настороженно наблюдая за ним, — что мои писатели никогда не использовали меня в качестве пушечного мяса.

Моррисон прошел вперед и исчез из виду, и челюсти так же медленно сомкнулись, снова став непреодолимым барьером. Голд теперь был наверняка уверен, что их оскал стал красноречивее, чем до этого. Взглянув на облачко блуждающих огоньков, с любопытством паривших вокруг него, Лестер набрал побольше воздуха в легкие, расправил плечи и смело пошел вперед. Челюсти снова раскрылись, распахнув перед ним широченный зев. Голд ни на мгновение не сомневался в том, что он человек прямой и честный, а значит, бояться ему нечего, и тем не менее… Нельзя отрицать, что жизнь его много раз круто менялась с тех пор, как он стал реальным. А мир реальный был настолько сложнее, что и сам он стал тоже… сложнее. Высоко подняв голову, Лестер шагнул в чрево зверя, и дыхание его постепенно успокоилось, когда стало понятно: ничего не происходит. Голд, в общем-то, в этом нисколько не сомневался, но все равно чертовски приятно было сознавать, что он отважен и честен. Напряжение отпустило плечи и спину, и Лестеру даже удалась кисленькая улыбка: видно, Моррисон просто морочил ему голову. А осторожность никогда не помешает. Лестер оглянулся и, видя, как медленно смыкаются каменные клыки, коротко поклонился:

— Благодарю вас, Сторож.

«Милости просим», — проскрежетал бесстрастный голос в его мозгу.

Голд вздрогнул и испуганно оглянулся, затем подозрительно посмотрел на Моррисона, терпеливо дожидавшегося в туннеле чуть впереди. Ему очень хотелось спросить Моррисона, может, он тоже слышал голос, но, почти не сомневаясь, что в ответ прозвучит: «Какой еще голос?», решил не давать барду повода позубоскалить. Мысленно пожав плечами, Лестер направился к Шину.

Казалось бы, живя все эти годы в Шэдоуз-Фолле, можно было привыкнуть к такого рода штучкам, но тридцать лет работы флористом послужили своеобразным буфером, ограждая Голда от странных аспектов городской жизни. Что отчасти и являлось причиной его удовлетворенности в таком длительном сроке работы в цветочной лавке. После восьмидесяти семи приключений и сорока девяти выпусков его комиксов герой чувствовал, что заслужил мирный отдых.

Лестер с Моррисоном снова шли по земляному туннелю, окруженные игристым сиянием блуждающих огоньков, то обгонявших их, то чуть отстающих, но ни на мгновение не терявших своих подопечных. Долгое время ничего не происходило, и Голду снова наскучил их однообразный поход. От нечего делать он начал с любопытством рассматривать сходящиеся над ним своды туннеля. Они были ровными, чуть ли не полированными, без каких-либо намеков на то, каким образом был проложен туннель. Голд шел и хмурился. Ну хоть что-то же должно быть: следы каких-то инструментов, следы укрепления почвы, следы транспорта… Или еще чего-то.

Моррисон остановился внезапно, и Голд замер рядом. Молодой бард чуть повернул голову, словно прислушиваясь к каким-то далеким, слышным лишь ему одному звукам. Голд сосредоточился, но все, что он различал, — тихое дыхание их обоих. Они были очень глубоко под землей, далеко-далеко от звуков реальной жизни. И тут до Голда донеслись едва слышимые шаги — неторопливые и размеренные, они приближались из царившей в туннеле темноты. Часть огоньков рванулась вперед полюбопытствовать, кто это сюда шел, а затем, видимо передумав, поспешила назад к Голду и Моррисону. Постепенно звуки шагов становились громче, по-прежнему оставаясь подозрительно приглушенными. Голд впился взглядом в темень перед собой, затем оглянулся назад. Звук шагов, казалось, несся со всех сторон. Голд бросил взгляд на Моррисона, но и тот выглядел озадаченным. А затем от стены прямо перед ними отделилась фигура — так из густого тумана выплывает чей-нибудь силуэт. От неожиданности Голд невольно попятился и почувствовал, как рука барда цепко ухватила его за локоть, удерживая от каких-либо дальнейших движений.

Фигура помедлила перед ними. Она едва заметно дрожала, словно мерзла на несуществующем ветру. Непонятное существо очень напоминало человека — только невероятно высокого и высохшего до такой степени, что он казался набором костей, удерживаемых лишь кожей и хрящами. Кожа на едва различимом лице чуть прикрывала оскал черепа и огромные, сверлящие, раскрытые широко глаза. Фигура подняла костлявую руку в напоминающем приветствие жесте, сделала шаг вперед и растворилась в противоположной стене, слившись с землей, словно призрак. Голд не успел моргнуть, как тут же еще несколько тонких фигур вышли из стены справа, пересекли путь ему и Моррисону и исчезли в стене напротив. Все это происходило в течение секунды, не более, и промелькнуло как мимолетное видение. Наконец Моррисон отпустил руку Голда, и тот сильно растер ее, чтобы разогнать кровь.

— Прошу прощения, — сказал Моррисон. — Я хотел удержать вас от рискованных импульсивных телодвижений. На первый взгляд может показаться, что эти доходяги сотканы из ершиков для чистки бутылок, а на деле в своих владениях они чертовски сильны. Они не любят чужаков, не любят, когда на них пялятся, и большинство из нихлюдей на дух не переносит, разве что когда те для аромата приправлены добрым белым соусом и горсткой грибов.

Голд остановил хмурый взгляд на месте, где силуэты вошли в земляную стену. Стена там была такой же сплошной, как и повсюду, и оказалась такой же твердой, когда он ткнул в нее пальцем.

— А эти… Они эльфы? — наконец спросил он, оглянувшись на Моррисона.

— В некотором роде. Это кобольды. По сути своей это шахтеры, в основном они занимаются всем, имеющим отношение к земле, и тем, что находится под землей. И не думайте, что они такие призрачные, как кажутся: они могут быть невероятно сильными и, когда надо, неудержимо свирепыми. Не очень милые создания, прямо скажем, но положение обязывает…

— Выходит, это они прорыли туннель? — спросил Голд.

— Нет. И никто его специально не рыл. Постойте-ка… О черт! — Моррисон опустился на колени и приложил ладонь к земляному полу. — Замрите на месте, Лестер, не шевелитесь. Сейчас вы увидите того, кто в ответе за этот туннель. Если нам повезет, он нас не заметит.

Шин выпрямился и напряженно всмотрелся вперед. Голд быстро огляделся, но вытаскивать пистолет не решился. Отчасти потому, что чувствовал — Моррисон этого не одобрит, но в основном из-за того, что целиться было некуда. Пол под ногами задрожал, сначала мелко, затем более длинными волнами, все более нарастающими. Что-то приближалось. Что-то очень большое.

В дюжине футов перед ними земля всколыхнулась и раздалась, давая дорогу чему-то поднимавшемуся из ее глубин. Теперь почва дрожала ритмично, будто под ней билось сердце, и из ширящегося разлома появилось нечто. Оно было болезненно белым, поверхность его тела ярко светилась и блестела, а ширина тела составляла футов десять, а то и больше. Из-за невероятных размеров далеко не сразу Голд распознал, что это было, но когда над земляным отвалом показался толстый гребень, а немного погодя — еще один, он наконец понял, что приковало его взор. Это был первый сегмент гигантского червя, буравившего поверхность. Голд начал пятиться, но вдруг спохватился и замер. Волосы на затылке встали дыбом, желудок свело в первобытном страхе. Белая плоть влажно блестела, в то время как огромные сегменты неуклюже двигались, выползая из ямы в полу. Каждый сегмент длиной был футов десять-двенадцать, и казалось, конца им не будет, пока червь выползал из земли. Голду больше незачем было спрашивать, кто и как прокопал туннель.

— Кромм Круач, — в полголоса пояснил Моррисон. — Великий Червь.

Наконец блестящие сегменты вновь погрузились в землю, и та сомкнулась над чудищем. Рокот угас, и дрожь в полу туннеля утихла. Моррисон перевел дух и коротко улыбнулся Голду:

— Надеюсь, вы оценили? Верно, эльфы запустили его, чтобы произвести на вас впечатление. Кромм Круач, как правило, не показывается перед посторонними.

— А зачем им понадобилось производить на меня впечатление? — удивился Голд. — Сомневаюсь, что они когда-либо слышали обо мне. Может, они даже не знают, что я к ним иду.

— О нет, знают, — сказал Моррисон. — Вы еще поразитесь тому, как много они знают. Ладно, пойдемте. Мы уже почти на месте.

Бард направился в туннель, осторожно перешагнув через разрыхленную землю пола, и Голд последовал за ним. Воздух понемногу теплел, к острому запаху сырой земли стали примешиваться едва уловимые ароматы. Неясные приглушенные звуки начали дробить тишину туннеля, звуки слишком отдаленные, чтобы распознать их источник, но с явными признаками чего-то очень знакомого. Понемногу блуждающие огоньки исчезали, оставляя яркие искорки света где-то впереди. Голду было жаль расставаться со светлячками. Они казались вполне дружелюбными, и он уже начинал думать, что обрел в их лице новых друзей в этом странном никогда не виданном месте, куда привел его Моррисон.

Туннель неожиданно свернул влево, и Моррисон остановился. Остановился и Голд, и Моррисон серьезно взглянул на спутника:

— Все, Лестер, пришли. Фэйрия. Страна-под-горой, последний оплот эльфов. С этого момента будьте внимательны, любезны и следите за своей речью. В их народе широко распространена традиция, имеющая силу неписаного закона; за все сказанное необходимо нести ответственность. Не принимайте из их рук еду или питье, не принимайте подарков. Но при этом, ради всего святого, будьте предельно вежливы. Они здесь все прожженные дуэлянты и крайне щепетильны во всем, что касается чести. Помните, здешний народ — все поголовно аристократы, высшие из высших. Не подведите меня.

— Успокойтесь, — сказал Голд. — Я знаю, когда надо дать на чай дворецкому и в какой рукав сморкаться.

Моррисон вздрогнул:

— М-да, похоже, теперь и мне перестает нравиться наша затея. Ну, дай бог удачи…

Шин быстро зашагал вперед, огибая плавный поворот туннеля, лицо его было несчастным и напряженным, как у человека, опаздывающего к зубному врачу. Голд догнал его и пошел рядом. Туннель вливался в огромнейшую пещеру в сотни ярдов высотой и такую широкую, что дальняя стена терялась вдали. В центре пещеры расположился как бы внутренний двор, достаточно просторный, чтобы вместить целый округ, и в придачу ко всему обнесенный высоченными стенами из массивных блоков бело-голубого камня. Там и здесь скульптуры диковинных зверей и каких-то незнакомых людей чередовались со странными конструкциями, неизвестно что олицетворявшими. Но вовсе не это приковало внимание Голда. В первую очередь он заметил, что внутренний двор являл собой настоящие джунгли. Деревья росли повсюду, пробиваясь сквозь трещины и разломы в каменном плитняке. Не зная удержу, причудливые растения и цветы, лозы и десятки разновидностей плюща обвивали любые поверхности, до которых могли дотянуться.

Всюду сновали мелкие зверушки, то перебегая открытое пространство, то перепрыгивая с ветки на ветку. Ярко светящиеся глаза таращились из сотен теней, воздух наполняли незнакомые крики и завывания вперемешку с резкими и хриплыми голосами ярко окрашенных птиц, парящих в вышине над всем этим пышным зеленым великолепием. Голд молча стоял рядом с Моррисоном перед высоченными воротами из ржавеющего железа, безвольно повисшими на сломанных петлях. После прохлады туннеля прикосновения жаркого и влажного воздуха к обнаженной коже казались неприятными. Богатое тропическое разнообразие ошеломляло неимоверным количеством мелких деталей. Голд толком не знал, чего он ждал от Фэйрии, страны эльфов, гоблинов и забытых легенд, но только, черт побери, не такого.

Моррисон дал ему несколько мгновений прийти в себя, а затем решительно нырнул в заросли, следуя прихотям тропы, которую видел лишь он. Спотыкаясь, Голд отправился за ним с широко распахнутыми глазами и едва ли не раскрыв рот. Воздух был почти осязаем — густой и переполненный запахами многообразной жизни. Птицы вспархивали по приближении двух спутников — внезапные сполохи кричащих красок и хлопающих крыльев — и бесшумно садились, когда люди проходили. Статуи были всюду: высеченные из какого-то темного с прожилками мрамора, вопреки явной своей древности казавшегося при прикосновении все еще гладким. Лица некоторых изваяний были выщерблены и обесформлены, то у одной, то у другой не хватало конечностей, будто оторванных наступающими джунглями. Усеянные колючками длинные пряди ползучих плющей обвивались вокруг выступающих мраморных бицепсов и мечтательных лиц, свисая вялыми тяжелыми кольцами. Голд поймал на себе взгляд сверкающих глаз, устремленный на него из зеленого мрака, но стоило ему с Моррисоном приблизиться, невидимое существо рванулось сквозь заросли наутек. Оно было ростом с человека, но двигалось совсем не как человек.

Джунгли неожиданно раздались, открыв взору две живые фигуры, стоящие друг к другу лицом в окружении вьющихся, покрытых шипами и шипящих, как змеи, роз. Голду не понадобилось пояснение Моррисона — это были эльфы. Высокие, семи-восьми футов, их тела были худощавы и жилисты, лишенные подкожного жира, смягчающего контуры мышц. Кожа была не по-человечески бледной, а лица — до измождения худы. У них были огромные золотистые глаза и длинные заостренные уши. Они не пошевелились, когда подошли Голд с Моррисоном, лишь розы вдруг стали свиваться в кольца, трепетать и громко шипеть, предупреждая людей не подходить ближе. Только по медленным вздыманиям грудных клеток эльфов можно было определить, что они еще живы. Сцепившись взглядами горящих глаз, они, казалось, завораживали друг друга. Шипы роз в сотне мест впились в их тела, но крови не было. Голд и Моррисон прошли мимо, оставив эльфов за спиной, и Голд беспомощно гадал, как же долго эти двое стояли там, что вокруг успело вырасти столько роз.

Почти час они шагали через внутренний двор, то и дело меняя направление под диктовку бегущей через джунгли тропы, и наконец подошли к высоким узким воротам в дальней стене и проследовали через них, оставив за спиной буйство зелени. Ворота выводили в широкий коридор, ярко освещенный невидимым источником света. Коридор был с балочным потолком и высокими стенами из неполированных каменных плит. Голд быстренько оглянулся и отметил, что теней они оба по-прежнему не отбрасывали.

Моррисон уверенно шагал по коридору, глядя вперед, словно бывал здесь так часто, что ему не было нужды таращить глаза, как туристу-новичку. Голд прибавил шагу, чтобы поравняться с ним, но каждая минута путешествия приносила новые чудеса. Время от времени прямо из стен появлялись эльфы, будто рождались из камня и исчезали в нем, растворяясь, как в объятиях гипосульфитной ванны. Твердыня камня тут же намертво смыкалась за ними. А эльфы оставались живы, неглубоко и размеренно дыша и порой провожая широко распахнутыми глазами проходивших мимо Голда и Моррисона. Один раз навстречу попался эльф, подошел к ним, медлительный и величавый, будто человек на ходулях. Моррисон отвесил низкий поклон, но эльф даже ухом не повел, не заметив его.

— Где мы? — прошептал Голд, понизив голос не из боязни быть услышанным, но скорее просто из-за неодолимого чувства благоговения. Невероятные размеры коридора заставляли его ощущать себя мальчишкой, впервые в жизни вторгшимся на территорию мира взрослых.

— Это Каер Ду, последний оплот Фэйрии, прибежище Двора Унсили и всех существующих видов эльфов. Это страна-под-горой, стезя, по которой нельзя пройти дважды. Не спрашивайте меня, сколько ей лет, я не уверен, что даже эльфы об этом знают. Это место древнее Шэдоуз-Фолла. Древнее человечества. Фэйрия была мечтой самой природы, но оставалась такой недолго: она была слишком образцовой для остального мира и он прошел мимо — своим путем.

Они продолжали идти. По-прежнему всюду маячили массивные статуи — людей, эльфов и удивительных созданий, тревожащих и пугающих своими формами и деталями, существ, словно пришедших из снов, которые поутру не хочется вспоминать. Невиданные механизмы стояли брошенные в своих закутках, громоздкие и загадочные, недоступные пониманию человека

Голд и Моррисон повернули за угол и неожиданно натолкнулись на группу эльфов, собравшуюся вокруг большой ямы в земле. Безмолвно немигающими глазами они смотрели на то, что скрывалось в яме. Остановившись, Моррисон жестом предложил Голду тоже взглянуть. Эльфы не обратили ни малейшего внимания на то, как он, осторожно пройдя между ними, подошел к краю ямы и заглянул вниз. На дне два эльфа, зажав по ножу в каждой руке, калечили друг друга. Их тела раздувались, сокращались, мгновенно вырастали и уменьшались, следуя прихоти бойцов. Оба не делали никаких попыток защитить себя, получая ужасные раны, которые через несколько мгновений затягивались.

Два эльфа бились в полном молчании, и лишь горячее дыхание и постоянные глухие звуки ранящей плоть стали неслись из ямы. Наблюдавшие эльфы тоже молчали, однако с каждой новой атакой и контратакой Голд чувствовал растущее напряжение поглощенных схваткой эльфов. Все зрители улыбались, но ничего похожего на веселье не было в их лицах. Голд начал пятиться от края, охваченный почти болезненным и почти осязаемым чувством жажды крови, звеневшим в воздухе. Интенсивность этого ощущения была всеобъемлющей и достигала нечеловеческого порога. Он выбрался из толпы, мелко дрожа, как будто только что стал свидетелем жуткой дорожной аварии. Один из стоявших с краю толпы эльфов повернулся к другому и протянул руку. Тот достал нож, взял протянутую руку и отхватил ножом один из пальцев. Голд отшатнулся, не в силах отвести глаз от хлынувшей из раны крови. Моррисон ухватил его за локоть и вытянул на свободное место.

— Что за чертовщина здесь происходит? — дрожащим голосом спросил Голд, когда они с Моррисоном двинулись дальше по коридору.

— Дуэль, — беззаботно ответил бард. — На самом деле все не так драматично, как это кажется с виду. Эльфы не могут умереть, разве что под действием сильных чар или при полном уничтожении. Их раны заживают в считанные секунды. Они испытывают настоящую боль, но ни один эльф не обращает на это внимания. Главное — честь. Мне приходилось видеть, как подобные дуэли длились часами, когда у обоих дуэлянтов сил совсем уже не оставалось.

— А зачем пальцы резать?

— Проигранное пари. Эльфы ребята азартные, но золото и серебро здесь в малой цене. Они бьются об заклад на боль, услугу или унижение. Палец — мелочь. Ставка будет расти.

— Идиотизм. Они просто больные!

— Нет. Это человеческие критерии, а эльфы — не люди. Неспособность умереть меняет взгляд на многие вещи. Боль и раны суть преходящи. Потеря собственного лица и чести может длиться веками. Вот поэтому-то мы никогда толком не понимали жителей Фэйрии. Они гораздо дальновиднее. Они мыслят масштабами столетий, и отдельно взятый текущий момент значит для них гораздо меньше, чем для нас.

Голд попытался мысленно представить жизнь, спланированную в масштабе столетий, свободную от страха смерти, и не смог — ему стало не по себе.

— А сколько в среднем эльфы живут? — наконец спросил он.

— Они сами это решают. Единственное, что может убить их, это мощное колдовство и волшебное оружие, а и то и другое — большая редкость.

— Секундочку. А как же дети? Если они все-таки смертны…

— Детей нет. Новые эльфы рождаются взрослыми, при помощи волшебства, и заменяют эльфов умерших. Да, да, понимаю, это порождает ворох новых вопросов, но ответов на них у меня нет. Некоторые аспекты своей жизни эльфы ни с кем не обсуждают, в том числе и происхождение своего вида. Чувствую, если б мы когда-нибудь это и выяснили, удовольствия бы не получили.

Оставшуюся часть пути они продолжали молча, каждый занятый своими мыслями, и наконец пришли ко Двору Унсили, попав на Дворянское собрание Фэйрии. Обе створки больших дверей сами собой распахнулись настежь при их приближении, открывая взору обширный зал, от стены до стены битком набитый эльфами самых благородных кровей. Высокие, худощавые и импозантные, облаченные в замысловатые одеяния неистовых и ярких расцветок, у каждого на бедре меч, лица всех — само совершенство, без изъяна или какого-нибудь дефекта Грациозные и важные, пылкие и чувственные — эльфы были красивы. Одно то, что они здесь присутствовали, было сродни ощущению горячей волны из открытой печи. Все эльфы стояли не шевелясь, замерев не по-человечески — так замирает изготовившееся к броску насекомое или хищное животное, наблюдающее, куда метнется выслеженная им жертва. На одних были маски из металла с искусной чеканкой, закрывающие половину лица, на других — звериные шкуры с мордами, покоящиеся на плечах хозяев. Необычные запахи парфюмерии витали в воздухе — густые, душные и пьянящие, будто кто-то растолок целое поле цветов и наполнил воздух получившимся из цветов экстрактом. Но больше всего потрясала тишина — тишина полная, не нарушаемая ни вздохом, ни шелестом случайного жеста. Голд и Моррисон глядели на собравшихся эльфов, а знать Фэйрии смотрела на них — и казалось, что это мгновение будет тянуться вечность.

И тут стоявшие в середине эльфы подались назад, открывая проход к центру Двора. Спокойный и уверенный, Моррисон двинулся вперед, Голд — за ним. Эльфы медленно поворачивали головы, провожая взглядами двух людей, и Голду с большим трудом удавалось подавлять в себе дрожь. Их взгляды на себе он ощущал как физическое давление, и ничего напоминающего дружеское расположение в этих взглядах не было. Ранее Моррисон ясно дал понять: никаких гарантий безопасности в этом месте не существует. Что бы ни делали эльфы, ничто и никто не в состоянии призвать их за это к ответу. Может, Моррисон и бывал здесь раньше в качестве барда и почетного гостя, но это могло происходить и по требованию эльфов. Сегодня же он заявился без доклада и без приглашения, да еще привел с собой незнакомца.

Можно было ожидать чего угодно.

Голд и Моррисон наконец остановились перед широким возвышением, на котором стояли два трона. Оба были сделаны из слоновой кости и украшены искусно вырезанными фигурами и поражающими подробностями миниатюрами. На тронах восседали два эльфа. На левом — мужчина полных десяти футов высотой и с бугрящимися мощными мускулами, закутанный в кроваво-красное одеяние, подчеркивавшее бледность его молочно-белой кожи. Свободно свисающие светлые волосы обрамляли удлиненное худое лицо с огромными глазами, холодными и пронзительно-голубыми. Он был неподвижен, будто застыл в терпеливом ожидании сто лет назад и при надобности прождет еще столько же. Справа от него сидела женщина, одетая во все черное с серебряной тесьмой по краям одежды. Она была на несколько дюймов выше сидящего на троне мужчины и уступала ему в мощности мышц, а кожа ее отливала такой белизной, что на висках отчетливо просматривались голубоватые вены. Волосы ее были черными, в тон одежде, коротко и грубо обрезанными, и темные глаза смотрели задумчиво с сердцевидного овала лица. В руке женщина держала красную розу, не обращая внимания на шипы, коловшие ей ладонь. Ореол благородства и величия окутывал их обоих, будто старая мантия, обветшавшая от длительного использования. Голд не нуждался в пояснении, кто они. Их имена были легендой. Моррисон до земли поклонился королю и королеве Фэйрии, и Голд тут же последовал его примеру.

— Милорд и миледи, наиблагороднейший Оберон и прекрасная Титания, я приветствую вас от имени Шэдоуз-Фолла! — Моррисон помедлил, будто бы в ожидании ответа, но пауза затягивалась, и он обворожительно улыбнулся и продолжил, буквально источая шарм и дружеское расположение: — Приношу извинения за вторжение, за этот наш незваный визит, однако дела крайне безотлагательные послужили тому причиной и привели меня сюда в надежде на ваше благородство и помощь. Если вы позволите, я хотел бы представить своего друга Лестера Голда, героя.

Голду не надо было подсказывать, чтобы он снова согнул спину в низком поклоне, причем сделал это со всей возможной благопристойностью. К подобным телодвижениям герой, естественно, не привык. Голд подумал, что это одна из тех немногих вещей, в которых надо практиковаться задолго до момента их успешного применения.

Выпрямившись, Лестер заметил, что Король и Королева как сидели не шелохнувшись, так и продолжали сидеть, в своем высокомерии даже не замечая гостя. Моррисон молча улыбался, вероятно, все еще ожидая ответа. В зале по-прежнему висела тишина, приобретавшая некий внутренний заряд, и это было волнующим и пугающим одновременно. Неотрывный взгляд битком набившейся в зал знати казался все более и более угрожающим, и Голду пришлось усилием воли сдержаться и не позволить руке потянуться к заплечной кобуре. Впервые в своей долгой карьере он сознавал, что оказался перед лицом чего-то такого, что невозможно было остановить мужеством или метким выстрелом. Моррисон продолжал легко улыбаться Оберону и Титании, но Голд чувствовал, каких усилий стоила ему эта улыбка. Бард был готов к категорическому отказу, но гнетущее молчание, отрицающее само его существование, невероятно терзало его душу.

— Милорд, миледи, вам нечего мне сказать? Много лет я был вашим бардом, пел историю Фэйрии и хвалу ее правителям перед аудиториями людей и эльфов. В свою очередь вы оказали мне честь, подарив дружеское расположение и внимание, и сегодня я нуждаюсь в них как никогда остро. Ежели я злоупотребляю вашим терпением, так только оттого, что необходимость вынуждает меня к этому. Появилось нечто, несущее угрозу как человечеству, так и Фэйрии, и я боюсь, город не в силах дать отпор в одиночку. Ваши величества, неужели вы не поговорите со мной?

Между тронами неожиданно выросла фигура сравнительно невысокого и противно ухмыляющегося эльфа. Голд вытаращил глаза: единственный эльф, который не являл собой совершенство. Правда, ростом он был вдвое превышающим человеческий, но, поскольку сидевшие на тронах царственные особы были заметно выше, казался в их обществе коротышкой. Тело эльфа было ладным и гибким, как у танцора, но горб на спине увел одно его плечо вниз и вперед, а кисть руки на скособоченной стороне была высохшей и напоминала клешню. Волосы его были седыми, кожа — пожухло-желтой, цвета старой кости, но зеленые глаза были полны озорства, дерзости, вызова и высокомерия. На висках у него имелись два выпуклых утолщения, напоминавших рога. Одет эльф был в шкуру какого-то животного, чей мех жутковато сливался с волосами, покрывавшими его тело, а ноги оканчивались раздвоенными копытами. Внезапно горбун рассмеялся, и Моррисона передернуло от нескрываемого презрения, прозвучавшего в его тихом смехе.

— Что, опять пожаловал, маленький человечек? Опять пришел докучать нам своим остроумием и своими заботами, своими скороспелыми выводами и преходящими ценностями? Снова будешь распространяться о срочности и каких-нибудь трудностях, будто безумное тикание часов, отсчитывающих жалкий отрезок вашего смертного жизненного пути, имеет для нас значение? Знай свое место, человечишка. Придешь сюда, когда тебя позовут, когда нам этого захочется и когда нам будет удобно. И не смей беспокоить Двор и отрывать нас от дел, если тебе когда-нибудь еще вздумается это сделать.

— Господин Пак [9], — спокойно заговорил Моррисон. — Ваша честь. Резкость ваших слов причиняет мне нестерпимую боль. Не я ли зовусь бардом этого Двора, этого Высокого собрания? И не я ли пел здесь для вас не далее чем шесть дней назад? Тогда вы оказали мне великую честь своей похвалой, поднесли мне кубок вина и позволили называть вас братом.

— Никогда не имел привычки любить своих братьев, — сказал Пак, беспечно крутясь на своих копытах с удивительной грацией. — Хотя я с определенной симпатией отношусь к роду человеческому. Людишки — такая легкая добыча. Они удирают с таким трогательным отчаянием и визжат так приятно, когда их загоняют в угол. Радости их ничтожны, и они готовы бесконечно лебезить перед сильными в обмен на улыбку или доброе слово. Они суют носы под хвосты, как похотливые собаки, они целуют наши благородные задницы и думают, что так можно завоевать нашу дружбу. Вы явились в неподходящее время, люди. Пользуйтесь остатками нашей доброжелательности и убирайтесь восвояси, пока не поздно.

Легкое движение пронеслось по рядам придворных, и Голд почувствовал, как до предела накалилась атмосфера. Бремя взглядов стольких немигающих глаз, смотревших неотрывно, было едва выносимо. Моррисон, похоже, никакого напряжения не испытывал, и если бы не это, Голд не устоял бы на месте: часть его готова была развернуться и бежать, бежать со всех ног до тех пор, пока благополучно не вернется в мир, который был ему понятен. Эта мысль вдруг немного его успокоила. Он не дрогнет и не побежит — ведь он герой, а герои не убегают. Ну, иногда отходят — из тактических соображений. Голд ненароком оглянулся, проверяя, как далеко до дверей и сколько эльфов было на пути к ним. Он опять вспомнил о пистолете под курткой, но не затем, что собирался его достать: эльфов здесь были сотни, а патронов у него было не больше пригоршни. К тому же какое-то неприятное чувство подсказывало ему, что этим волшебным созданиям от такой немудреной штуки, как пистолет, вреда не будет никакого. Голд решил сконцентрироваться на том, чтобы стоять неподвижно и делать все возможное, чтобы выглядеть спокойным и бесстрастным.

— Что-то случилось, — решительно заговорил Моррисон. — Что-то произошло здесь, во Дворе, в этой стране, с тех пор как я последний раз приходил к вам. Но я не изменился, я все тот же. Я по-прежнему ваш друг, ваш бард, ваш голос в мире людей. Я не забыл подарков, которые вы дарили мне, а также смысла и обязанностей моего положения. А в обязанности барда входит говорить то, что должно быть сказано, независимо от того, рады этому или нет. Сегодня я пришёл из города говорить с вами на тему жизненно важную, и вы обязаны меня выслушать. Страна-под-горой связана с Шэдоуз-Фоллом клятвами более древними, чем сам Дедушка-Время. Должен ли я так понимать, что на народ Фэйрии больше нельзя положиться и все соглашения аннулированы? Что понятие чести для эльфов более ничего не значит?

И снова шелест движения пролетел по Двору, и Голд уловил едва различимый переход от угрозы к гневу. Моррисон на это не обратил внимания, его решительный взгляд был обращен к Паку. Голос Шина ни на мгновение не отступился от спокойного и благоразумного тона, скрещенные руки покоились на груди. Эльф-калека подался телом вперед, раздвоенные копыта негромко цокнули по полированному полу. Он впился взглядом в Моррисона, следов улыбки и озорства не осталось у него на лице, но бард не дрогнул и не сдвинулся с места.

— Следи за словами, маленький человек, — сказал Пак. — В словах скрыта большая сила. Они соединяют воедино говорящего и слушающего. Если ты не в состоянии распознать в наших словах предостережения — лучше уходи сейчас же. Второй раз я тебе этого не предложу.

— Я пришел говорить с вами, — отвечал Моррисон. — И я буду услышан. Делайте что хотите, лорд Пак, но я не отступлюсь ни на шаг. Мне есть что сказать, и есть вопросы, которые надо обсудить, очередность не важна. Следующее па в этом танце ваше, лорд Пак. И не я буду тем, кто первым разобьет доверие между нами.

— Как смело! — хмыкнул Пак. — Как самоуверенно! И очень, очень по-человечески. Говори, начинай ты первым, бард. Какая разница. Твои слова здесь пустой звук. Мы не слышим их.

— У меня есть право на аудиторию, — осторожно заявил Моррисон. — Вы сделали меня своим бардом, к счастью или к несчастью, и что бы между нами ни произошло, этого права у меня не отнимешь. И я почтительно требую, чтобы два титулованных члена Двора выслушали мои слова и дали свое заключение тому, есть ли смысл в них и стоит ли меня слушать.

— «Право»? «Требую»? — Пак выпрямился во весь рост, отведя назад горб и плечо, насколько это было возможно. — Неужто человек осмелился произнести такие слова при Дворе, в нашей стране?

— Да. Их величества Оберон и Титания давно дали мне это право. Вы отменяете их указ?

— Только не я, — сказал Пак. — Ни в жизнь. Хотя не исключено, что когда-нибудь ты пожалеешь, что это сделал не я. — Эльф неожиданно хихикнул: странный и тревожный звук в тишине Двора. Он снова крутанулся на копытах и грациозно припал на колени в глубоком поклоне. — Мне нравится твоя дерзость, Шин. И нравилась всегда. Ты мне напоминаешь кое-кого мною уважаемого. Может, меня самого? Ну что ж, поскольку ты не внимаешь уговорам и предостережениям, пусть все будет так, как положено. Лорд Ойсин, леди Ньямх, выйдите вперед.

Из плотных рядов придворных протолкались вперед два эльфа и встали лицом к Моррисону и Голду и спиной к Оберону и Титании. Они склонились в поклоне перед Моррисоном, и тот поклонился в ответ. Голд поклонился тоже — только лишь для того, чтобы показать, что он полноправный участник событий.

Пак небрежно облокотился на трон Оберона.

— Лорд Ойсин Мак Финн. Прежде человек, теперь эльф, давний член Высокого собрания. Леди Ньямх Златовласка, дочь Маннаннона Мак Лира. Они оценят твои слова. Такая аудитория тебе по душе?

Долгие мгновения, пока Моррисон собирался с духом ответить «да», Голд рассматривал двух представленных Паком эльфов. Ойсин (прежде человек?) был ростом шести футов, отчего казался почти карликом на фоне других придворных, имел такие же живые глаза, остроконечные уши, такую же гибкую мускулатуру и природное изящество, и все же было в нем что-то человеческое. Как почти каждый эльф, он был безупречен, но, так сказать, в несколько ином измерении. Ньямх, в которой было добрых восемь футов росту, заметно возвышалась над Ойсином и двумя людьми. Ее худое лицо было миловидно, длинные светлые волосы, на голове прихваченные простым ободком, тяжелыми прядями ниспадали до самой талии и там были затянуты узлом на спине. Голд невольно поймал себя на мысли, какая же уйма времени уходит у бедной девушки на их мытье и расчесывание, но тут же одернул себя и заставил сосредоточиться на происходящем.

Ни Ойсин, ни Ньямх не проявляли признаков враждебности, впрочем, как и дружеского расположения. Но в настроении всего остального двора что-то изменилось… Атмосфера гнева и угрозы растаяла, сменившись другой, с привкусом уступки и согласия. Как будто настойчивость Моррисона вынудила эльфов собираться в дорогу, от одной мысли о которой их воротило всех до единого. Голд мысленно покачал головой: более чем вероятно, что он неправильно истолковывал молчание Двора. Конечно же, они ведь не люди, а значит, и не обязаны думать, как люди…

Он посмотрел на Моррисона. Молодой бард казался спокойным, едва ли не расслабленным. Но с другой стороны, он и всегда казался таким. Голд всю жизнь гордился собственной способностью сохранять спокойствие в перестрелке и хладнокровие в решительные моменты, но, во-первых, последний раз это было тридцать с лишним лет назад, а во-вторых, с эльфами ему встречаться не приходилось.

Моррисон поклонился Паку, едва видному из-за стоявших впереди Ойсина и Ньямх.

— У меня, как всегда, с собой инструмент. Вы научили меня, лорд Пак, как достойно применять его, и я воздам должное вашим урокам. Вот моя песня.

Будто бы сама собой появилась в его руках гитара. Голд заморгал — он готов был поклясться, что минуту назад ее не было. Моррисон легко тронул струны, и негромкие нежные звуки полетели над притихшим Двором. Сидевшие на тронах Оберон и Титания чуть подались вперед. Моррисон затянул песню сильным тенором, заставив Фэйрию слушать.

Незамысловатый мотив и ровный ритм песни завораживали сначала слух, а затем рассудок — неотступно, возвышенно и потрясающе. Все внимавшие песне были уже не в состоянии не слушать, даже если б они перестали дышать. Моррисон был бардом, и его голос и песня таили волшебство, льющееся из его сердца и души, фокусировавшееся и обретавшее форму по воле человека и его песни. Он пел, и мир, затаив дыхание, внимал ему.

Он пел о Шэдоуз-Фолле и его сказочной неповторимости. О погибших, о напуганных и умирающих, пришедших в город после того, как мир перестал в них нуждаться. Он пел о древних и благородных эльфах и о старом крепком договоре, на протяжении стольких веков хранившем дружбу между человеком и Фэйрией. О любви, о чести, о долге и о том, как они крепили эту дружбу. И, наконец, о том, что город в час отчаяния нуждается в помощи. Об убийствах нераскрытых и убийце безнаказанном… Моррисон резко оборвал песню, и эхо еще долго летало под сводами зала, словно разнося слушателям ее последние аккорды.

Глаза Голда наполнились слезами, и сердце заныло. В этот момент он готов был простить Моррисону все на свете. Голд посмотрел на безмолвные ряды придворных, перевел взгляд на Оберона и Титанию, затем на Ойсина и Ньямх, на Пака, и будто холодом дохнуло на него. В их жарких глазах не было слез, на лицах не отразилось ни капельки того ликования, что так взволновало его самого. Наоборот, они выглядели усталыми, печальными и отстраненными, словно песня всего лишь подтвердила нужду в том, от чего они всеми силами пытались уклониться. Оберон и Титания вновь поглубже устроились на своих тронах, откинувшись на спинки, а Ньямх отвесила Моррисону поклон. Бард поклонился в ответ, и гитара из его рук исчезла.

— Твоя песня, как всегда, тронула нас, дорогой бард, — приятный вкрадчивый голос Ньямх сам напоминал песенку, неторопливую, спокойную, но неотвратимую, как прилив, накатывающий на берег. — Ты с давних пор друг нам и наш голос в мире человеческом, и, если бы это было возможно, мы хотели бы поберечь тебя. Однако ты — и по праву — требуешь правды, и ты услышишь ее, хотя она, увы, разобьет твое сердце, как разбила наши сердца. Нам известно, что происходит в Шэдоуз-Фолле. Среди вас поселился Бес. Зверь с простым человеческим лицом, которого не остановишь и с которым не договоришься, потому что такова его сущность. И ни вы, ни мы не в силах остановить его. И грядут еще более тяжелые времена. Шэдоуз-Фолл предали — в ваш город пришла измена и изнутри и извне. Несметная армия собирается, чтобы взять город штурмом. А мы… Мы не знаем, что предпринять, друг Шин. Потому как впервые за много столетий не видим выхода, не знаем, что делать. Наши жрецы предрекают поражение, истребление и гибель Фэйрии. Многие из нас собираются создать армию, мобилизовав вооружение и науки, давным-давно не применявшиеся. Остальные хотят остаться на время здесь, чтобы разрушить ваш город, предать его огню в надежде на то, что нам, возможно, удастся избежать его участи. Поэтому мы говорим, обсуждаем, спорим и не можем принять никаких решений. Мы не видим выхода. Единственное, в чем мы уверены, — это в том, что вокруг нас сгущается тьма и, похоже, как человеку, так и эльфам надеяться не на что. Нам нечего предложить вам в качестве помощи, дружище Шин: только предостережение о надвигающейся катастрофе. Пути наши отныне расходятся, и тем не менее мы хотели по возможности уберечь тебя, не разбивать твою надежду и не омрачать твою душу. Мы пытались отвратить тебя от нас, говоря резкие слова вместо страшной правды, но ты потребовал, чтобы тебя выслушали, и мы не смогли отказать тебе. Я считаю, что в конечном счете мы можем встать плечом к плечу, как бы ни обернулась наша судьба. Человечество и Фэйрия связаны договорами более древними, чем сам Шэдоуз-Фолл, и мы скорее умрем, чем останемся жить в бесчестье. Знайте, мы по-своему любим вас. Вы дети, оставшиеся для нас загадкой. Я очень верю, что мы не покинем вас в трудный час, несмотря на то что твердят пророки.

— Что касается последнего заявления: решение еще не принято, — начал Ойсин низким безжизненным голосом — И хотя очень многие за наше сплочение на пороге беды, ровно столько же и, пожалуй, больше — за то, чтобы мы не вмешивались в судьбу города и навсегда повернулись спиной к миру людей. Мы обязаны выжить. Мы сделали для вас все, что могли, и если мир решил сойти с ума, пускай сходит. Как все дети, люди должны научиться стоять за себя в одиночку, хорошо это или плохо.

— Вы не можете отколоться, — сказал Моррисон, и в его голосе звенел не гнев, но настойчивость. — Вы очень нужны нам. Нам нужны ваши чары и ваши тайны, ваше своеобразие и ваше величие. Мир поблекнет без ваших грандиозных битв и запутанных интриг, вашей неистовой ярости и бессмертной любви. Вы — человечество с большой буквы, и жизнь кипит в ваших помыслах, душах и делах. Не уходите. Нам будет очень не хватать вашей поддержки, которая всегда вдохновляла нас, и ваш уход оставит в наших душах страшную пустоту, заполнить которую будет нечем. Вы — радость и слава мира. Вы часть нас самих.

— Твои слова трогают нас до глубины души, — заговорила с улыбкой Ньямх. — Как и всегда. Боюсь, однако, с некоторых пор слова не имеют такого влияния на нас, как прежде. Побудь еще с нами, Шин, и говори еще. Как знать, может быть, вместе мы найдем какой-нибудь выход. Надеюсь, ты понимаешь, что я тебе ничего не обещаю.

— Ничего, — откликнулся эхом Ойсин, и показалось, будто кто-то из придворных говорил с ним в унисон.

— К вашим услугам, — поклонился Моррисон.

— Мы выслушали твою речь, — зычный голос короля Оберона наполнил зал. — И обдумаем ее.

— А пока — будьте нашими гостями, — сказала королева Титания. — Просите чего угодно, и ни в чем не будет вам отказа

Ньямх и Ойсин, повернувшись к королю и королеве, принялись что-то вполголоса обсуждать с ними, члены Двора тоже тихо переговаривались. Подмигнув Моррисону, Пак резко крутанулся на копытах и вдруг куда-то пропал. Моррисон наконец позволил себе глубоко вздохнуть и едва не рухнул без сил на Голда. Бард вдруг показался Лестеру меньше ростом и старше, как будто в мольбу о помощи вложил частичку себя самого и отдал ее эльфам. Голд незаметно для окружающих поддержал его за локоть. Он был твердо убежден, что обнаруживать хоть капельку слабости сейчас ни в коем случае нельзя. Поискав вокруг себя взглядом, он вдруг обнаружил под рукой удобно расположенный столик, а на нем — бутылку вина и два золотых кубка. Он потянулся к вину, желая прочитать наклейку, и тут ему в плечо больно впились пальцы Моррисона

— Не вздумай! — яростно прошипел он. — Я же говорил, здесь нельзя ни пить, ни есть: как только питье или еда попадут тебе в желудок, они навсегда свяжут тебя с миром, в котором они были произведены. Это не наш мир, и законы здесь иные. И течение времени. Поскольку мы гости, мы можем приходить и уходить совершенно безболезненно. Мы вернемся в Шэдоуз-Фолл в то самое мгновение, в которое вошли сюда, но еда и питье свяжут нас с уже совершенно иным отрезком времени. Пробудешь здесь несколько часов, а когда выйдешь — окажется, что наверху минули годы. Так что, прошу тебя, Лестер, помни об этом Здесь надо быть очень осторожным, ошибки будут непоправимы.

— Конечно, конечно, я все понял, Шин. А теперь, будь добр, отпусти руку, а то у меня сейчас пальцы онемеют.

Моррисон разжал хватку, и Голд коротко кивнул. Он не любил, когда ему читали нотации, но несомненно бард знал местные порядки, а он — нет, так что лучше будет послушаться. Голд кивком головы указал на ряды придворных.

— Как ты думаешь, о чем они судачат?

— Черт меня побери, если я знаю. Они же думают совершенно по-другому. Раньше, бывало, зная реальное положение дел, я строил верные догадки, однако теперь здесь так все поменялось… Я сообразил, тут что-то не так, когда Оберон и Титания не стали говорить со мной напрямую, но я понятия не имел, что наши дела из рук вон плохи.

— Постой-ка, — попросил Голд. — Разъясни мне, пожалуйста, правильно ли я все понял. Какая-то жуткая дрянь завелась в Шэдоуз-Фолле. И эльфы не только не в состоянии помочь нам вывести ее, но некоторые из них всерьез подумывают о том, чтобы стереть с лица земли свой город — на случай, если их тоже «зацепит». Я ничего не упустил?

— По сути — нет… Но, по-моему, маловероятно. Просто невозможно представить себе эльфа, нарушившего клятву. Все лишь говорит о том, как здорово они напуганы. Такими я эльфов никогда не видел.

— Они что-то говорили о жрецах. Насколько точны их предсказания?

— Почти на все сто. Ну, бывают иногда довольно туманные, однако послужной список у жрецов будь здоров. Если прорицатели говорят, что под угрозой само существование Фэйрии, значит, можно смело делать ставки.

— Неужели что-то может угрожать людям, которые не в состоянии умереть?

— Может. По-видимому, тот самый Бес. Или как там его.

— А знаешь, — сказал Голд, — у меня такое чувство, что эльфы уже не первый день знают о нашем убийце. Почему они не предупредили нас?

— Да потому что ничего не могли с этим поделать. И им было стыдно. Это в какой-то мере стало причиной того, что эльфы поначалу не хотели со мной разговаривать. Отчасти потому, что они пытались утаить от меня худшее и в то же время не хотели признаться самим себе в том, что им не удалось сдержать клятву защищать город. Эльфы и в самом деле верят, что мы обречены. Они не хотели, чтобы я знал об этом, — по той же причине, по которой врачи не говорят безнадежному больному о скорой смерти. Нельзя отнимать последнюю надежду.

— Выходит, вправду все так плохо? — Голд в упор смотрел на Моррисона. — Мы все умрем, и ничего с этим поделать нельзя?

— Не верю! И никогда не поверю. Они неверно истолковали предсказание. Чего-то в нем не поняли. Я должен убедить Фэйрию не сдаваться без борьбы. Ради них самих. Ради нас.

— Ради них? Почему?

— Да потому, что, если они поверят, что погибнут, — значит, так оно и будет. Они просто исчезнут, испарятся. Давно известно: если эльф теряет веру — он погибает. Это один из немногих способов убийства эльфов. Нам необходимо убедить их в том, что шансы у них есть, что нельзя опускать руки и не бороться только оттого, что обстоятельства против тебя.

— А что, если это не просто обстоятельства? Если это неизбежность? Ведь Джеймс Харт вернулся в Шэдоуз-Фолл.

— Честно говоря, мыслить в глобальных масштабах я сейчас не в состоянии, — устало сказал Моррисон. — Потому как чувствую: попытаюсь — сойду с ума. В данный момент необходимо сосредоточиться на том, что можно придумать.

— Прости, если покажусь тебе пессимистом, но что, черт возьми, здесь можно придумать? Каким образом молодой бард и боец с давно истекшим сроком употребления могут спасти Фэйрию и Шэдоуз-Фолл, если это не под силу даже расе бессмертных эльфов.

— Ума не приложу, — сказал Моррисон, неожиданно улыбнувшись. — Наверное, придется импровизировать.

Голд некоторое время молча смотрел на барда, и тут оба поняли, что в зале снова настала тишина. Они оглядели притихший Двор Унсили — взгляды эльфов были направлены на них. Голд помрачнел. Опять что-то изменилось: в атмосфере снова появилась напряженность — странная смесь угрозы и ожидания. Голд почувствовал себя кроликом, глядящим на свет фар несущегося к нему автомобиля. Что-то чрезвычайно неприятное вырастало на его пути, и он понятия не имел, каким образом избежать столкновения. Ища поддержки, он взглянул на Моррисона, но бард выглядел таким же растерянным. Ньямх и Ойсин поклонились им обоим, и мгновением спустя Голд с Моррисоном поклонились в ответ.

«Вот оно… — подумал Голд— — И что бы это ни было, мне это очень не по душе».

— Дело чрезвычайной важности не следует решать впопыхах, — заговорила Ньямх. Ее тихий голос, казалось, прогремел в зале. — Сейчас мы прервемся и обдумаем его на досуге. Между тем их величества Оберон и Титания отбудут на турнир. Вы приглашаетесь поучаствовать в нем в качестве почетных гостей.

— О дьявол! — тихонько ругнулся Моррисон.

Голд быстро взглянул на него. Ему показалось, что бард сейчас лишится чувств: его лицо вдруг побелело и губы скривились.

— Шин? С тобой все в порядке?

— С большим удовольствием и радостью мы присоединимся к их величествам, — поклонился Моррисон. — Правда, Лестер?

— О, конечно, — подхватил Голд. — Турнир — это замечательно!

Все по очереди раскланялись, затем эльфы опять отвернулись посовещаться. Голд же повернулся к Моррисону.

— Черт, черт побери! — с чувством прошипел бард.

— Шин, растолкуй, пожалуйста. На что мы только что дали согласие и почему мне, когда я взглянул на выражение твоего лица, очень захотелось лететь сломя голову к ближайшему выходу?

— И думать не смей, — резко ответил Моррисон. — Попытка уйти сейчас равносильна смертельному оскорблению. Ты не успеешь дойти до двери, как расстанешься с жизнью.

— Похоже, мы в беде, а?

— Можно и так сказать. Фэйрия всегда славилась своими состязаниями — в силе и ловкости, мудрости и мужестве. Вы уже видели дуэль и познакомились с их принципами заключения пари, но самое крутое здесь происходит на Арене. Они устраивают такие шоу, что повергли бы в шок римских завсегдатаев гладиаторских боев. Себя-то они умертвить не в состоянии, зато обожают наблюдать, как это делают другие существа. И чем страшнее и изобретательнее способ убийства — тем интереснее. На Арене идут бои до смертельного исхода: человек против эльфа, люди против разного рода тварей. Условия боев самые разнообразные. И то, что человека пригласили на турнир не в качестве пушечного мяса, — большая редкость.

— Неужели все так страшно? — нахмурился Голд.

— Жуть. Потянет блевать — сделай это осторожненько, чтоб никто не видел, а то почтут за оскорбление. И что бы там ни стряслось, боже вас упаси хоть что-то сказать или сделать: жизнь для вас закончится последним подвигом там же, на Арене.

— Я не хлюпик, — вскинул голову Голд. — И в жизни кое-что повидал.

— Только не такое, — покачал головой Моррисон. Краска вернулась к его щекам, тем не менее выглядел он будто после тяжелой болезни. — Вся штука в том, что отказаться мы не можем Согласно их принципам, эльфы оказывают нам великую честь.

— Хороша шуточка, — вздохнул Голд. — Простите, если я посмеюсь попозже.

Оберон и Титания неспешно поднялись на ноги, и Двор Унсили притих. Два правителя повернулись лицом друг к другу, и в этот момент словно тень промелькнула между ними — тень недобрая, зловещая. Голд почувствовал, как мурашки побежали по телу, когда король и королева безмолвно смотрели в глаза друг другу. И вновь в воздухе повисла напряженность, будто что-то могущественное и неизбежное должно было вот-вот разразиться, — как за мгновение перед сполохом молнии в грозу. Напряжение росло неумолимо, а затем вдруг резко спало, потому как все переменилось. Земля ушла вдруг у Голда из-под ног, и тут же мягким толчком вернула ногам опору, и он вытянул руку, удерживая равновесие. Полумрак Двора исчез, и его сменил раздражающе яркий свет. Голд беспомощно озирался по сторонам, ощущая на лице порывистый ветер. Зал Двора исчез, и теперь они с Моррисоном очутились на цветисто украшенном королевском стадионе с трибунами, до самого верха заполненными рядами кресел, и глядели на широкую Арену, расположенную под открытым небом.

Арена являла собой широченный овал, засыпанный песком, без бортов и разметки, и на трибунах вокруг нее расположились в соответствии со степенью знатности тысячи и тысячи эльфов. Чем-то первобытным и зверски жестоким веяло от песчаного ристалища. Это было место не для игр, не для бега и не для состязаний атлетов. Это было место, куда приходили сражаться и умирать, и грубо разровненный граблями песок напьется крови или победителя, или побежденного — с одинаковым безразличием. Оторвав взгляд от Арены, Голд поднял голову. Небо было жгуче-малиновым, будто охваченное пламенем. Ни солнца, ни звезд — зловещий кровавый купол. У Голда вдруг перехватило дыхание, словно он выглядывал из-за края бездонного обрыва и вот-вот должен взмыть вверх, в кипящее небо. Он покрепче схватился за бортик обеими руками, и неприятное чувство отпустило. Осторожно оглянувшись, Голд увидел два свободных кресла — простых, но удобных — и, сделав шаг назад, с облегчением рухнул в одно из них и глубоко, протяжно вздохнул. Затем посмотрел на Моррисона, все еще стоявшего у бортика и глядевшего на Арену с предчувствием беды.

— Шин! Где мы, черт возьми? Как мы сюда попали?

— Это Арена. И мы здесь по велению короля и королевы. Их слово — закон. Даже время и пространство подчинены монаршей воле.

Голд решил поразмыслить об этом позже. В этот день на него свалилось уже достаточно встрясок и огорчений, и ему необходимо было отдохнуть физически и морально. Моррисон с неохотой отвернулся от Арены и тяжело опустился в кресло рядом. Он уже подрастерял свои дерзость и самонадеянность, и по его внешнему виду это было очень заметно. Явно другого ожидал Шин от аудиенции во Дворе. Чтобы руки не тряслись, он сжал ладони с такой силой, что побелели костяшки пальцев, но буквально через мгновение его взгляд вновь устремился к песчаному овалу внизу.

«Он уже видел это, — подумал Голд. — И знает, что нас ждет. Потому и боится».

Эта внезапная догадка удивила Голда. Страха он не чувствовал. Тревогу — да, и любопытство. Его вообще было трудно напугать: за годы своих приключений в роли Мстителя он навидался и странностей, и жестокостей, душа его закалилась, и мало что могло выбить Голда из колеи. При всем уважении к молодому барду он не думал, что эльфы в состоянии поразить чем-либо превосходящим по силе впечатления его былые невероятные подвиги. Откинувшись на спинку кресла, Моррисон изо всех сил старался выглядеть сдержанным и спокойным. Голд дал барду секундочку обрести второе дыхание, а затем наклонился к нему.

— А ты ведь был на турнире раньше, так? — тихо спросил он, и бард нервно кивнул.

— Дважды. Удостоился великой чести. Самое интересное, что эльфы знают, как реагируют люди на это, поэтому иногда они используют турнир, чтобы… испытать тебя. Чтобы отделить ягнят от тигров.

— И какова дальше судьба ягнят?

— Их больше не приглашают. Ни на турнир, ни ко Двору. В Фэйрии слабых презирают. Вот почему эльфы так расстроены предсказаниями. За время своего существования они ни разу не оказывались лицом к лицу с угрозой для своего существования. Они напуганы. А страх для них — наихудшее и наипрезреннейшее проявление слабости.

Голд медленно кивнул. Множество вещей стало обретать для него смысл.

— А где вообще расположена Арена?

— Бог ее знает. У страны-под-горой и окружающего мира нет определенного места соприкосновения. Ее границы довольно расплывчаты, и пределы неясны. Она только относительно реальна, и эльфам это нравится.

— Не знаю, зачем я тебя все спрашиваю… Ответы мне совсем не нравятся. Мы можем отсюда вернуться в Шэдоуз-Фолл?

— Только с помощью эльфов. Лестер, что бы здесь ни случилось, что бы вы ни увидели, вы не можете протестовать. Эльфы воспримут это как оскорбление, а они очень щепетильны в вопросах своей чести. Помните: при Дворе есть группировки, которые только и ждут повода послать наш город куда подальше.

— Как ни странно, я и сам уже понял это, — сказал Голд. — У меня есть глаза. Когда начнется турнир?

— В любой момент. Ждем только сигнала Оберона и Титании. Вон там, наверху слева королевская ложа

Голд взглянул в указанном направлении и увидел двух правителей, устроившихся с комфортом в персональной ложе, в три раза больше той, где сидели они с Моррисоном. Ей и полагалось быть больше, дабы вместить два трона. Гирлянды незнакомых цветов увивали ложу, украшенную орнаментом с бриллиантами невероятной величины и удивительных оттенков.

Король поднял руку, и приглушенный гул голосов заполненных до отказа трибун мгновенно стих. Как только Оберон опустил руку, откуда ни возьмись на королевском стадионе появился высокий эльф. Он был наг, со спины его капала кровь — последствия свежей порки. Эльф преклонил колени перед Титанией, и королева вручила ему серебряный потир[10]. Он крепко прижал кубок у ключицы, и Титания, достав из рукава нож, полоснула эльфа по горлу. Из раны толчками обильно полилась золотистая кровь и стала стекать в потир, все так же уверенно удерживаемый руками эльфа. Титания подождала, пока кубок не наполнился почти до краев, и затем, окунув в кровь палец, провела линию поперек своей шеи. Оберон вышел вперед, и Титания провела кровавую черту и на шее короля. Стоя на коленях, обнаженный эльф чуть покачивался, но по-прежнему крепко держал потир. Оберон сделал резкий жест, и коленопреклоненный эльф испарился.

Голд повернулся к Моррисону:

— Превосходно. Может, объяснишь, что это за чертовщина? Эльф умрет?

— Вряд ли: они веками используют одного и того же эльфа на церемонии открытия турнира. Он, так сказать, «отбывает срок», только за что — по-моему, никто уже здесь не помнит. Вот вам Фэйрия во всей красе: традиция прежде всего.

Оберон еще раз стремительно взмахнул рукой. Стадион вздохнул и взорвался ревом, будто раскалившим пылающее небо еще яростней. Оберон и Титания вернулись на свои троны, и турнир начался.

Первыми показались акулы. То появляясь, то исчезая, зловеще-плавно паря на открытом воздухе, акулья стая лениво скользила поверх песка, как будто окруженная невидимым океаном. Это были здоровущие твари, некоторые футов тридцати, их расслабленные пасти были усеяны жуткими пильчатыми зубами. Тела акул были тускло-серыми с плавниками более темного цвета. Блуждающими тенями они кружили одна возле другой, патрулируя центр Арены, словно исследуя масштабы только им видимой клетки. Голду очень хотелось, чтобы прутья оказались достаточно крепкими. В свое время ему приходилось сталкиваться с акулами, но эти были крупнее и гадостнее, чем любой из его прежних врагов. На таком удалении они по идее должны были казаться мельче, но благодаря какому-то «встроенному» чудо-механизму Арены создавалась иллюзия, будто до хищников всего лишь несколько футов и достаточно протянуть руку, чтобы коснуться их. От одной этой мысли Голда передернуло, и он еще крепче прижал к себе сложенные на груди руки. Одна из акул медленно перевернулась, и Голду показалось, что она пристально посмотрела на него черным бесстрастным глазом. Голда обдало холодом первобытного страха. Ни мыслей, ни чувств не было в равнодушном немигающем взгляде — лишь вековой неутолимый голод.

С трибун полетели разрозненные приветственные возгласы, и Голд, вовремя оторвав взгляд от акул, увидел выходящих на Арену эльфов. Они были высоки и худы, их головы удлиненными формами черепов напоминали лошадиные, тела же были абсолютно лишены кожи, так что мускулы и ажурное переплетение вен влажно блестели в яростно-алой ночи. Эльфы вышли на Арену и безмолвным хором остановились невдалеке от кружащих акул. Поклонившись зрителям, бойцы стремительно трансформировались — тела приняли самые разнообразные формы и размеры, растянувшись, разбухнув или же ужавшись с безумной скоростью и эластичностью. Одни уменьшились до размера детей, другие вытянулись и раздулись, став ростом в двадцать футов: формы и габариты менялись с поразительной легкостью и головокружительной быстротой. Толпа одобрительно ревела. Акулы бесстрастно наблюдали и выжидали, когда жертвы подойдут ближе.

— А это что за черти? — спросил Голд. — Спригганы, — ответил Моррисон, не в силах оторвать взгляд от Арены. — Громилы. Они выполняют всю самую грязную работу, потому что любят этим заниматься. Достойный соперник для акул. А теперь молчите и наблюдайте. И держите себя в руках. Будет много крови.

Спригганы, будто по неслышному звонку, все как один дружно рванулись вперед, и зрители на трибунах, широко раскрыв глаза, притихли в ожидании. Акулы развернулись навстречу эльфам, и две стороны сошлись. Акулы злобно кидались, пытаясь цапнуть эльфов за выступающие конечности, но каждый раз буквально чуть-чуть не дотягивались до цели. Акулы вертелись и бросались в атаку с поразительной скоростью, но спригганы всякий раз оказывались быстрее и успевали увернуться или трансформироваться, в нужный момент увеличиваясь и уменьшаясь. Они плясали среди акул с пренебрежительной легкостью и хлестали тупорылые морды и белые животы широкими клешневидными ладонями. Оружия у спригганов не было, но ладони их наносили глубокие раны, и кровь лилась на песок, наконец дождавшийся ее.

Акулы рассвирепели, обезумев от запаха крови и от неуязвимости жертв. Неожиданно четыре хищника кинулись на одного сприггана, окружив его и набрасываясь с беспощадной точностью. Теперь к акульей крови на песке добавилась кровь золотистая, и раненому эльфу приходилось трансформироваться резкими и частыми усилиями-рывками, словно в попытках подобрать такую форму или габариты, которые позволяли избежать ран.

Остальные спригганы яростно атаковали акул, пытаясь отбить у них раненого эльфа. Хищники невольно отступили, ослепленные болью и собственной кровью. Раны эльфа уже затягивались, и спустя секунды он присоединился к своим, пританцовывая вокруг чудовищ и дразня их.

Схватка, или скорее танец, вряд ли продолжалась более десяти минут, но Голду показалось, что прошла вечность. Немного потребовалось ему времени, чтобы понять: у акул было шансов не больше, чем у быков на испанской корриде. Лестер понял, что это своеобразный ритуал, сформированный традицией, и вопрос был не в том, погибнут ли акулы и когда это случится, а в том, как это произойдет. Эльфы убивали их медленно, в большом количестве, одну за другой, и, хотя толпа аплодировала мужеству спригганов, Голд видел во всем одну лишь жестокость. Даже акулы заслуживали лучшей участи. Он бы с радостью отвернулся, но не мог, зная, что эльфы расценят это как слабость, а то и как оскорбление, так что Лестер сидел и смотрел, чувствуя медленно поднимающийся со дна души гнев.

Последняя умирающая акула затихла на песке вверх брюхом, роняя кровь из десятка глубоких ран. Спригганы разрывали туши убитых акул, выдирали из них куски мяса, с жадностью поедали и обращали лица к смеющейся и аплодирующей толпе. Моррисон вежливо присоединился, а мгновением позже — и Голд. Спригганы и акулы исчезли, и начался следующий бой.

Семь эльфов в тонких золотых доспехах бросили вызов в три раза большему числу личей — ходячих мертвецов. До Голда не сразу дошло, что настал черед комедии. Личи были вооружены мечами и топорами. Ранить мертвецов можно было несчетное число раз, но остановить их — лишь обезглавив. Без голов их тела будут бесцельно бродить по Арене до тех пор, пока им не отрубят ноги, и тогда тела упадут на песок, дергаясь и слепо тыча оружием. Смысл поединка заключался в том, чтобы отхватить от мертвого тела как можно больше, поначалу не обезглавливая его и стараясь самому не получить увечий. Личи не могли серьезно ранить бессмертных эльфов, но получить рану от лича было позорно. Сражение, если можно было его так назвать, казалось, затянется надолго. Голд не был в восторге ни от юмора, ни от ловкости и сноровки сражавшихся, но знал, что отворачиваться нельзя. Наконец наступил финал, и под оглушительные аплодисменты эльфы покинули Арену.

Затем вышли скелеты, связанные между собой медным проводом, живые и вопящие, и существа Пляшущего огня. Эльфы распутали и покрошили первых и помочились на вторых. Очень постарались оборотни. Их можно было ранить только серебряным оружием. Оборотни сражались с бесподобной свирепостью, но в конце концов и они полегли. Эльфы сожрали и их тела.

Голду вся затея стала казаться отвратительной и тошнотворной, однако в глубине души какая-то первобытная частичка его натуры с интересом реагировала на жестокость и кровь, и он поймал себя на том, что гадает: каково было бы столкнуться лоб в лоб с акулой, или личем, или оборотнем — просто так, любопытства ради. В свое время ему приходилось биться с монстрами, но лишь по необходимости и никогда из спортивного интереса. Убивал же он весьма редко, только во имя спасения других людей, и никогда убийство не доставляло ему радости. И ведь он не был таким неуязвимым, как эльфы. Турнир, конечно, впечатлял, но если разобраться, ни одна угроза, с которой сталкивались эльфы на Арене, не была для них серьезной. Примерно это он прошептал Моррисону на ухо, и бард коротко кивнул.

— Лестер, да это ж только для разогрева. Настоящие бои впереди. Но вы правы, все это инсценировки. Эльфы не любят проигрывать.

Рев тысяч глоток взметнулся над трибунами. Голд быстро огляделся, а затем с раскрытым ртом уставился на центр Арены. В жизни своей он не видал такой зверюги во плоти, но знал, что это такое. Образ ее на протяжении всей жизни периодически встречался в книгах и фильмах: крупная высокая фигура с клиновидной головой гордо шествовала по первобытному ландшафту юрского периода — безжалостный убийца, необоримый и не имеющий достойного противника. Расположенные посередине мощной грудной клетки две передние конечности выглядели абсурдно маленькими, но вся сила зверя заключалась в его жутких челюстях и громадной, полной зубов пасти. Массивные задние лапы гулко топали по залитому кровью песку, когда хищник кружил в центре Арены, хлеща длинным тяжелым хвостом. Казалось невероятным, как может такое огромное и неуклюжее с виду создание двигаться столь стремительно. Голд с благоговейным трепетом смотрел на Арену, и острый озноб бессознательного, атавистического страха сковывал его внутренности. Это был дьявол древних, дочеловеческих времен. Гигантский ящер, король тирании. Его величество тираннозавр рекс.

Резкими движениями запрокидывая голову чуть назад, он ревел, бросая вызов беснующейся толпе. Зубы его торчали как ножи в ярко-розовой пасти, цветом напоминавшей обертку дешевой конфеты. Блестящая чешуя искрилась фиолетовым и зеленым, и запекшаяся кровь облепляла морщинистые передние лапы. Топчась в центре Арены, щелкая стальным капканом огромных челюстей и воплем бросая вызов, ящер каким-то чудом удерживался на расстоянии от первых рядов зрителей. Он злился и тряс клиновидной головой, крохотные глазки выискивали лазейку в невидимой ловушке, в которую он попал. Затем, внезапно почуяв что-то, он медленно повернул громадную голову и уставился прямо на Оберона и Титанию. Зверь пошел к ним, широченный рот сложился в безрадостную ухмылку, и… не произошло ничего, что могло бы его остановить. Ящер постепенно разгонялся, и Оберон с Титанией были на ногах в ту же секунду, как только поняли, что путы волшебной опеки больше не защищают их. На рядах, расположенных ниже королевской ложи, возникла потасовка: сидевшие там эльфы ринулись к выходу, давя друг друга. Титания вытащила меч. Оберон взмахнул рукой в магическом жесте — и опять ничего не произошло. Тогда он тоже достал меч, и оба правителя встали плечом к плечу, поджидая тираннозавра. Зверь остановился перед королевской ложей и поводил головой туда-сюда, рассматривая короля и королеву сначала одним глазом, потом другим, словно гадая, как бы поудобнее проглотить их.

— Насколько они сейчас в опасности? — спросил Моррисона Голд. — Я в том смысле, что их ведь так просто не убить, да?

— В техническом отношении — да, — ответил Моррисон. — Но, будучи разорванным надвое, проглоченным и переваренным, даже эльф не оправится.

— А почему бы его не телепортировать туда, откуда он взялся?

— Кажется, они уже попытались, но не получилось. Что-то здесь сегодня не то…

— Понятно. А почему тогда они не телепортируются сами?

— Не могут. Это будет признаком трусости, пятном на их чести.

— Пятно сейчас от них самих останется, если они срочно не предпримут что-нибудь. Почему им никто не поможет?

— Потому, — терпеливо отвечал Моррисон. — Опека отказала не случайно, ее отключили умышленно. Это покушение. Какая-то фракция при Дворе Унсили решила показать, что правители стоят у нее на пути. То ли потому, что они слишком мягкие, то ли потому, что недостаточно жесткие. Оберон и Титания должны победить зверя и доказать самим себе, что достойны править страной. Никто им не будет помогать — из страха подозрения в пособничестве проигравшей стороне. И судя по всему, король с королевой собираются прикончить зверя, не прибегая к помощи волшебства. А волшебство Оберона убийцы, похоже, блокируют своим собственным, иначе бы сейчас лужа осталась от ящера. Нет, они будут биться взаправду или погибнут.

— А одолеют? Без волшебства-то? — спросил Голд, скептически глядя на живую гору из покрытых чешуей мускулов.

— Не знаю. Деньги на них я ставить бы не стал. Как правило, вооруженные до зубов волшебным оружием и приспособлениями, эльфы шинкуют таких зверушек дюжинами, но даже в этом случае кого-то из них да ранят. Оберону и Титании сейчас крайне необходим защитник, настоящий боец, но таких безумцев здесь не сыщешь. Лестер, они наверняка погибнут. Они мои друзья, но я ни черта не в силах сделать, чтоб спасти их!

— Вот дьявол! — воскликнул Лестер Голд, Человек Действия, Тайный Мститель. — Да будь я проклят, если допущу такое!

— Вы что, серьезно? — Моррисон беспомощно взглянул на Лестера, уже карабкавшегося на поребрик ложи. — Быстро спускайтесь! Мы ведь не о мягкой игрушке говорим, а о кровожадном тираннозавре рексе! Человек для него — легкая закуска, на один зубок, проглотит и не заметит. У него мозг размером с ваш кулак, зато башка — с вашу машину, а сердце защищают акры шкуры и мускулов. Вы можете пальнуть ему в голову из «магнума» сорок пятого калибра, а он и не заметит. Слезайте оттуда, Лестер, пожалуйста! Вас я тоже не хочу терять.

— Не волнуйся, — ответил Голд. — Зверь, конечно, большой, зато я — хитрый.

Он выбрался из своей ложи и быстро побежал вдоль опустевших рядов к королевской ложе: семидесятилетний, с седой шевелюрой и телом зрелого мужчины, с большим сердцем и самым большим в мире «магнумом», готовый умереть в схватке за двух совершенно не знакомых ему существ потому лишь, что это было правильно. Потому что он был героем.

— А вдруг получится… — прошептал Моррисон.

Голд бежал вдоль рядов кресел, крича во всю глотку, чтобы привлечь внимание тираннозавра. Тот, однако, игнорировал его и все ниже опускал морду к королевской ложе. Оберон и Титания взмахнули мечами — и те довольно глубоко, до кости, пробили челюсть ящера, однако не было похоже, что он почувствовал боль. Злость и, возможно, что-то еще подстегивало зверя. Резко остановившись близ королевской ложи, Голд был вынужден перевести дух. Он ведь был уже не так молод. Он выпрямился, отбросив слабость силой воли, и направил пистолет в голову тираннозавра. Лестер был настолько близко от места схватки, что слышал тяжелое дыхание эльфов, взмахивающих мечами, и глухое звяканье мечей, пробивающих чешую и терзающих плоть зверя. От ящера несло жуткой вонью — гниющего мяса и чего-то еще. Отбросив все это, дабы не отвлекаться, Голд аккуратно прицелился и дважды выстрелил страшилищу в голову.

Покрытая чешуей плоть взорвалась, когда пули крупного калибра ударились в толстый череп и срикошетили. Зверь оглушительно взревел, скорее от ярости, чем от боли, и повернул вбок голову в поисках нового врага. Дыхание его было просто невероятно зловонным. Голд задержал дыхание, упер локоть в бортик ложи и выстрелил тираннозавру в лапу. Один из клешневидных пальцев снесло напрочь. На песок хлынула кровь. Чуть помедлив, словно не веря случившемуся, ящер раскрыл пасть и испустил рев бешенства. А Голд, успев убрать пистолет, уже держал в руке гранату — ту самую, что прихватил из дому на всякий случай. Выдернув чеку, он швырнул гранату в распахнутую прямо перед ним пасть и присел за поребрик королевской ложи, крича королю и королеве, чтобы те тоже залегли. Пасть жадно захлопнулась, автоматически среагировав на попавший туда предмет, и голова чуть убралась назад.

Голд снова схватился за пистолет — на всякий случай. А вслед за этим раздался взрыв — башка ящера разлетелась фонтаном крови, костей и мозгов. Довольно долго до тираннозавра доходило, насколько серьезно он ранен, а затем огромное тело качнулось вбок и тяжело завалилось на влажный от крови песок. Задние лапы продолжали дергаться, и тело била судорога, но ящер был уже мертв — во всех отношениях.

Голд медленно выпрямился и взглянул на распростертую внизу тушу. Восемьдесят футов от головы до хвоста. Самая крупная дичь в его жизни. Сделать бы из него чучело и водрузить на подставку, да вот только где его держать? Уловив движение рядом, Голд быстро оглянулся и увидел Оберона и Титанию, опустивших мечи в ножны и склонивших головы в знак уважения к победителю. Со всех трибун неслось оглушительное тысячеголосое: «Слава герою!»

— Рад служить вашим величествам, — скромно улыбнулся Голд. — Мне не привыкать, такого рода делами приходилось заниматься еще когда я был много моложе. Разумеется, тогда я был всего лишь литературным героем.

6. ВОСПОМИНАНИЯ

На окраине Шэдоуз-Фолла, на почтительном расстоянии друг от друга, стояли два дома. Один был брошен и пуст, в другом жили, и оба хранили память о прошлом, которое забывать не следует. Дом, стоявший от брошенного правее, был небольшим и скромным, малость запущенным, но не настолько, чтобы нельзя было его подновить, приложив немудреные усилия. Хотя город и располагался поблизости, сюда оттуда не приходил никто, чтобы приглянуть за домом и что-то подправить. Время от времени в окнах первого этажа поочередно показывались три женщины и молодая девушка, но известно было, что жила там только женщина по имени Полли Казинс и, когда она была еще маленькой, с ней произошло что-то страшное. Что именно — она не могла припомнить, зато помнил дом. Полли жила на первом этаже и бродила из комнаты в комнату, выглядывая из окон, иногда пробуждала память, иногда пыталась спрятаться от нее. Была в доме комната без окна — там что-то обитало, дыша размеренно, монотонно и шумно.

Сейчас Полли стояла в Весенней комнате, глядя в окно на чуть проклюнувшиеся листочки дуба, что рос напротив. Воздух был прозрачен и ясен и полон надежд на будущее. Полли, которой от роду было восемь лет, приходилось вставать на цыпочки, чтобы заглянуть в окно. Она была миловидна, с открытым симпатичным лицом и длинными светлыми волосами, аккуратно расчесанными и заплетенными в две длинные косички. На Полли было ее лучшее платье, ее самое любимое платье. Девочке исполнилось всего восемь лет, когда что-то страшное пришло в ее жизнь. Она смотрела в окно, но дорога из города по-прежнему оставалась пустой, как бы долго она ни ждала.

В доме Полли жила одна (на самом деле это было не так). Вид из Весенней комнаты, поначалу такой многообещающий, некоторое время спустя становился утомительно скучным, ведь у девочки восьми лет порог скуки довольно низкий. Который раз пришла ей в голову мысль открыть окно и выбраться на весенний воздух. Но ни разу она не осмелилась это сделать. Что-то было в доме такое, что удерживало ее от этого. Восьмилетняя Полли Казинс вздохнула и пнула стену модной, но очень удобной туфелькой. Затем повернулась к Весне спиной и вышла из комнаты.

Миновав дверь, девочка с головокружительной скоростью выросла в размерах. Оперевшись рукой о стену коридора, чтобы сохранить равновесие, она нашла что-то вроде утешения в ее ровной, неизменной структуре. Перемена была скоротечна, но стремительный ток крови по обновленному телу слегка опьянил ее, и она глубоко вздохнула. Сейчас Полли было вновь восемнадцать, и вновь она жила с матерью в их старом доме. Что-то было в этом доме еще, но в ту пору Полли не знала что. Она была высокой, пяти футов десяти дюймов, и гордилась своим ростом; длинные светлые волосы мягко обрамляли славное простое лицо. Привлекательной она не была и уже никогда не будет, но девушку вполне можно было назвать симпатичной, если бы не глаза: белесые, цвета вылинявшего индиго, необычайно холодные и всегда настороженные. Глаза человека, много думающего, но мало говорящего. Пройдя по коридору, Полли открыла другую дверь и вошла в Летнюю комнату.

Ослепительное солнце кипело в небе настолько синем, что на солнце было невозможно смотреть. Солнечный свет падал и растекался по лужайке, будто растопленный мед, и птицы в небесном великолепии парили так высоко, что казались чуть заметными точками. Полли заглянула в мир Лета — это было единственным, о чем она когда-либо мечтала, но дом (или нечто в доме) не пускал ее в этот мир. Она отвернулась от окна. Долго смотреть на Лето было невмоготу: это возвращало к жизни воспоминания о времени, олицетворявшем для нее понятие счастья. О том времени, когда она возвратилась в дом, не зная, что там ее ждет. Повернувшись к Лету спиной, девушка покинула комнату.

Уже в коридоре Полли слегка ссутулилась, потому как в одно мгновение миновали четыре года, и ей исполнилось двадцать два. В глазах пустота и смятение, волосы коротко острижены — их остригли в больнице, куда она попала из-за приступа. Ей было плевать. Плевать на все, только бы не покидать дома. Она жила в нем одна после смерти матери, и расстаться с ним не было сил. Когда Полли сказали, что она наконец здорова, первое, что она сделала, — вернулась в дом, потому что больше идти было некуда. Это был ее дом. Полли расправила плечи и, войдя в комнату напротив, выглянула из окна в Осень.

Золотые и бронзовые листочки все еще дрожали на дубе, но большинство листьев он уже растерял, и голые ветви дерева напоминали костлявые руки. Осень Полли любила больше всего. Осень приносила успокоение и была не так требовательна. Когда к Полли приходило желание, чтобы мир оставил ее в покое, именно вот таким — осенним — он ей и представлялся. В то же время мимолетность и изменчивость Осени подарили Полли откровение о том, что мир может меняться, не принуждая быть неизменной и сильной ее саму. Полли посмотрела на Осень и с неохотой от нее отвернулась. Она старалась навещать Осень недолго, боясь, что угаснет ощущение новизны, а вместе с новизною и утешение. Полли вышла из комнаты в коридор, и тридцатилетие пало на ее плечи, вернув ей истинный возраст. Оставалось последнее окно.

Чуть пройдя по коридору назад, Полли вошла в пустую — как и все предыдущие — комнату и выглянула через окно в Зиму. Морозно, ветрено, небо темное, грозное. Изморозь забелила лужайку и выискрила дорожку к дому. Зимний вид из окна она любила меньше всего, потому что это было сейчас, в настоящем, и мир жил своей жизнью без ее участия, без заботы о ее нуждах. Зима сменялась Весной, Весна — Летом, Лето — Осенью, и все повторялось бесконечно… Полли могла бы спуститься и выйти из дому в Зиму в любое время, когда ей захочется. Но покупки она заказывала по телефону и оплачивала их по почте, так что никогда не переступала порог.

Полли Казинс, тридцати пяти лет от роду, выглядела на десять лет старше. Болезненно худая, она несла на себе бремя слишком тяжелое — сбросить его недоставало сил. Совсем не такой мечтала стать восьмилетняя девочка.

Неожиданно краем глаза Полли уловила движение и с легким удивлением увидела мужчину, направлявшегося по улице к ее дому. Сначала она решила, что он заблудился. Просто так сюда никто не забредал. Смотреть здесь, кроме как на два дома, было не на что, и все, кто об этом знал, старались понапрасну не беспокоить их обитателей. Однако человек продолжал шагать, не проявляя ни спешки, ни беспокойства. Внешне он казался довольно приятным, даже симпатичным, несмотря на то что был хмур и задумчив. Остановившись у пустого дома напротив, он долго его разглядывал. Это был дом Хартов.

Полли почувствовала быстрый укол сожаления — почему он пришел не к ней? Затем чуть сдвинула брови, потому что лицо мужчины показалось ей смутно знакомым. Она хмурилась, глядя ему в спину и пытаясь ухватиться за слабый стебелек мысли, но та ускользнула, как ускользало большинство ее мыслей. Полли не расстроилась. Если мысль была важной — она вернется.

Неожиданно человек сделал шаг вперед, поднялся по ступеням крыльца и отпер входную дверь. Полли моргнула в изумлении. Насколько она знала, вот уже двадцать пять лет никто не входил в дом Хартов. Любопытство манило ее, как незнакомый друг, и она повернулась, вышла из Зимней комнаты и направилась по коридору к лестнице, не позволяя себе при этом спешить. Ей надо было миновать последнюю комнату — ту, где отсутствовало окно и дверь которой была надежно заперта, — и Полли миновала ее с высоко поднятой головой. Она слышала, как за дверью что-то сипло и размеренно дышит, но в комнату заглядывать не стала. Ничего там не было. Ничегошеньки. Спускаясь по лестнице, Полли продолжала слышать тяжелое дыхание.

Вид из окон первого этажа был один и тот же, и за окнами — одно время года. Эти окна смотрели на мир именно такой, каким он был на самом деле. Полли жила на первом этаже, переделав одну комнату в спальню. Наверху она старалась проводить как можно меньше времени. Там жило слишком много воспоминаний. Но иногда что-то звало Полли туда, и ей приходилось подниматься наверх, хотела она того или нет.

Полли подошла к окну и стала наблюдать за домом Хартов. Увидев, как незнакомец выглянул из окна напротив, она вновь вгляделась в его лицо. Теперь она была уверена, что видела его когда-то. Или где-то. Дыхание женщины участилось. А может, он был частью ее прошлого, гостем из тех лет, что были для нее потеряны? Из того времени, которое она решила не вспоминать? Мужчина отвернулся от окна и исчез, но запечатлевшийся в памяти овал его лица продолжал дразняще трепетать перед глазами. Видела, видела она его прежде — когда была очень молодой. Это лицо Джеймса Харта, который жил со своими родителями в доме напротив, когда ей было восемь лет.

Снятся ли домам их хозяева, пока те отсутствуют?

Джеймс Харт стоял в большой комнате дома, в котором вырос, и не мог припомнить здесь буквально ничего. Он был огорчен и разочарован, несмотря на то что приказал себе не ждать слишком многого слишком скоро. Пока что память подсказывала, что он в этом доме впервые, но Харт надеялся, что, побывав внутри, он что-нибудь да вспомнит. Если только случившееся здесь не было настолько ужасным, что память по принципу избирательности не решила его предать забвению. До сих пор он не нашел ответа — почему его семья уехала в такой спешке. Как сказал Дедушка-Время, пророчество было достаточно тревожным, чтобы напугать кого угодно, но что конкретно заставило его родителей бросить все и спасаться бегством? Угрожал ли им кто-нибудь, решив, что Харты, в свою очередь, были угрозой для Двери в Вечность и самого Шэдоуз-Фолла? И, может, родители поверили в это и бежали из города, чтобы спасти его от угрозы? Мысленно пожав плечами, Харт протянул руку, чтобы открыть первую дверь слева. Поддалась она без усилия и без скрипа.

Комната была светла и просторна, обставлена просто и уютно, с довольно свежими на вид картинами на стенах. Медленно и ровно тикали часы на заставленной безделушками каминной полке. Харт скривился. Никогда ему не нравились медленно тикающие часы. Он всегда думал, это у него оттого, что когда-то его привозили к дантисту, в приемной которого были такие вот тикающие часы. Но, возможно, неприязнь эта была родом из прошлого, эхо какого-то далекого страха… Комната казалась такой безмятежной, словно обитатели ее только что вышли и вот-вот вернутся. Мысль эта смутно встревожила Харта, и он невольно оглянулся, почти готовый увидеть кого-нибудь, призрака, например, наблюдавшего за ним. За спиной никого не было. Он вышел из комнаты и тщательно прикрыл за собой дверь.

Джеймс шел по дому, из комнаты в комнату, и ни одна из них не казалась ему хоть каплю знакомой. Всюду царили чистота и порядок, словно здесь только что прошлись тряпкой. Однако, по словам Дедушки-Времени, с момента отъезда семьи Хартов в этот дом не заходил никто, а почему — на этот счет Время высказался довольно туманно. Здесь не было даже пыли… Не было ничего, никаких признаков, по которым можно было определить, изменилось ли что-либо за прошедшие четверть века.

Харт остановился на верхней ступеньке лестницы и гадал, как быть дальше. Он проверил каждую комнату, он брал в руку каждую вещь, возвращая затем на место, и тем не менее по-прежнему память его дремала — дом словно принадлежал чужим людям. Но ведь здесь он провел первые десять лет жизни, должен же он был оставить где-то след своего пребывания. Он долго стоял, нахмурясь и сердито постукивая кулаком по бедру. Смотреть больше нечего… И тут его вдруг осенило, и он резко вскинул голову — люк на чердак!

Харт недолго ломал голову, как его открыть: потянув к себе и раздвинув складную лестницу, он быстро вскарабкался на чердак. На чердаке царили темень и теснота и пахло затхлостью. Но определенно что-то здесь было. Он остро чувствовал это. Протянув руку, Харт довернул в патроне и зажег лампочку, и только после этого осознал, что ему, оказывается, было известно, как здесь включается свет. Он не спеша огляделся. Узкое пространство под скосом крыши было заполнено старыми картонными коробками и множеством бумажных свертков, перевязанных бечевкой. Харт нагнулся над ближайшей коробкой и стянул с нее слой ткани, который прикрывал содержимое: какие-то документы, сложенные в пачки и упакованные в бумажные мешки с пометками дат. Харт вытащил из одного горсть листков и быстро их просмотрел. Налоговые декларации, какие-то подсчеты, банковские квитанции. Харт сложил все обратно. Бумаги ничего ему не открыли. Он повернулся к следующей коробке и сдернул ткань — коробка была полна игрушек.

Харт так и застыл на месте. Все игрушки, какие у вас когда-либо были и которые вы теряли, — оканчивали свой жизненный путь в Шэдоуз-Фолле: и те, что вы однажды сломали, и ваша мать их после этого выбросила; и старая, затисканная игрушка, которую вы любили, пока она не развалилась на части; и первый, трехколесный велосипед. Ничего здесь не пропадало. Все рано или поздно оказывалось в Шэдоуз-Фолле. Такое уж это было место.

Харт опустился перед коробкой на колени и несколько мгновений не отрывал глаз от игрушек, словно боялся: отвернется — они исчезнут. Он запустил руку в коробку и вытянул первое, что попалось: заводной Бэтмен, уродливый, угловатый, изготовленный из крикливо-яркого, прочного и грубого пластика. Стоило Харту повернуть большой ключ в боку куклы, как плоскостопные ее ноги задвигались. Медленно губы Харта расплылись в улыбке. Он вспомнил Бэтмена. Он вспомнил, как сидел перед телевизором и смотрел фильмы о старине Бэтмене с Адамом Уэстом и Бертом Уардом. Час Бэта, канал Бэта. («Джимми, не сиди так близко к экрану, глаза испортишь!») Воспоминания были скоротечны, но отчетливы, как фотографии, сделанные с кинопленки. Он опустил куклу на пол, и Бэтмен услужливо затопал ногами, громко жужжа и переваливаясь с боку на бок. А не живет ли случаем Бэтмен в Шэдоуз-Фолле, мелькнула у Джеймса мысль, и тут же другая: вряд ли. Бэтмен был все еще популярен. Люди пока верили в него.

Следующим из коробки был изъят старый том ежегодника «Далекс» в твердой обложке. Побочный результат сериала «Доктор Кто» времен черно-белого кино, когда он еще казался страшным [11]. Пока Харт медленно листал книгу, в сериях мгновенных узнаваний просыпалась память: о том, как он сидел на кровати ранним рождественским утром и, вместо того чтобы спать, читал новый ежегодник. Проглядывая рассказы, Харт тут же их узнавал, но память его была до странности избирательна: подсказывая содержание книги, она ничего не говорила о том мальчишке, который их когда-то читал.

Автомобили «тандерберд». Джеймс Бонд и его «астон мартин» с катапультой, встроенной в сиденье водителя. Бэтмобиль, вооруженный ракетами и скрытой под капотом бензопилой. Коробка с солдатиками всех родов войск, выглядевших так, будто служба была у них долгая и тяжелая. Пистолет в форме реактивного самолета, стреляющий стрелами с присосками. Фигурки домашних и диких животных вперемешку. Модели поездов, по-прежнему хранящиеся в коробочках. Наборы с монстрами «Аврора».

Воспоминания приходили и уходили, принося поначалу смутные, а затем все более ясные образы маленького мальчика, невысокого для своих лет, робкого и застенчивого, в одиночку игравшего со своими игрушками, потому что по соседству было очень мало ровесников, с кем можно было бы разделить игру. А еще потому, что даже в те годы что-то странное было связано с ним… Харт сел на пол рядом с коробкой, зачерпнув ладонью горсть кирпичиков «Лего» и дав им просочиться сквозь пальцы, как песок в песочных часах. Воспоминания всплывали медленно, отрывочные и несвязные, даря ему ощущения ребенка, которым он был когда-то. Образ получался неполный. Маленького Джеймса Харта берегли и любили, но очень надолго оставляли наедине с самим собой. Ему не удавалось припомнить почему, но щекотал холодок чувства, которое подсказывало Джеймсу: ответ на этот вопрос ему придется не по душе. Все же таилось что-то необычное в его детстве. Что-то необычное в нем самом.

Что-то слишком необычное — даже для Шэдоуз-Фолла.

Неожиданно для себя Харт вздрогнул, ощутив какой-то внутренний трепет. Он задержал дыхание, ожидая, что это вернется и обретет более определенную форму, но ничего не происходило. Харт рассеянно порылся в игрушках, но больше ничего не вспоминалось. Он перевел взгляд на игрушки, разбросанные вокруг по полу, и единственное, что пришло ему в голову, — мысль о коллекционерах, наверняка готовых заплатить целое состояние за весь этот хлам. Даже некоторые наборы «Аврора» так и остались нетронутыми в своих упаковках. Он повертел в руках яркие коробочки со знакомыми изображениями Франкенштейна, Дракулы, Человека-Волка и неожиданно улыбнулся, подумав, что их прототипы находятся где-то здесь, в Шэдоуз-Фолле, на заслуженном отдыхе. Можно даже наведаться к ним и попросить автограф на этих коробках…

Харт собрал с пола игрушки и аккуратно положил их на место. Посмотрел на другие коробки, но желание заглянуть в них пропало. Внутренний голос подсказывал, что ничего он там не найдет. Игрушки позвали его сюда, и он получил все, что можно. Харт спустился по лесенке, затем вновь забрался наверх, вспомнив, что забыл выключить свет. Опять слез и сложил лесенку.

Сойдя на первый этаж, Харт помедлил в задумчивости. Он вдруг остро почувствовал, что не все сделал. Что-то еще поджидало его в этом месте, что-то важное. Он огляделся, и прихожая, открытая и бесхитростная, будто вернула ему брошенный на нее взгляд. Харт медленно двинулся вперед, невольно притягиваемый к зеркалу, висевшему на стене. На него взглянуло его лицо — хмурое и озабоченное. И в то время как Харт смотрел, лицо его неуловимо менялось, и вот уже из зеркала смотрел на него отец. Его отец, помолодевший, напряженно-скованный и, пожалуй, немного испуганный.

— Здравствуй, Джимми, — сказал отец. — Прости, я, возможно, тороплю события, но не наша в том вина. Ты поймешь… Оставляю тебе это сообщение перед самым нашим отъездом, оно запрограммировано таким образом, что ты услышишь его, как только появишься здесь. Мне так много надо тебе рассказать… Если ты сейчас здесь, значит, скорее всего, твоей матери и меня уже нет в живых. Надеюсь, мы славно пожили вместе, где бы ни окончился наш путь. Для меня ты до сих пор маленький мальчик, но сейчас ты наверняка мужчина. Что бы ни случилось, помни: мы с матерью тебя любили всем сердцем. Мы уезжаем отсюда из-за пророчества. Я надеюсь, тебе не придется возвращаться и это сообщение не активируется, но твой дедушка, мой отец, очень настаивал на том, чтобы у тебя оставалась возможность вернуться, если придется выбирать. Итак, о пророчестве. Оно очень туманное. По сути оно о том, что судьба твоя связана с судьбой Двери в Вечность и что тебе предназначено в будущем погубить Шэдоуз-Фолл. Известие об этом напугает множество горожан, а в людях, когда их пугают, рождается склонность к насилию. О пророчестве еще никто не прознал, так что сейчас мы уезжаем, пока кому-нибудь не пришло в голову остановить нас. Неизвестно, какой прием ждет тебя в городе, если ты решишься на возвращение, но что бы ни случилось — твой дедушка будет здесь и защитит тебя. — Отец в зеркале замолчал, обернулся и снова взглянул на сына. — Джимми, нам пора. Счастья тебе.

Лицо в зеркале снова сделалось его собственным — бледным и потрясенным. Он совершенно не помнил отца молодым: фотографий того периода не сохранилось, и теперь Харт знал почему. Глаза его застилали слезы, когда он отвернулся от зеркала. У него не было возможности сказать последнее «прости» ни матери, ни отцу. Будто совсем недавно они уехали на машине и он понял: стряслось что-то ужасное, когда пришел полицейский и сообщил, что мать и отец погибли в автокатастрофе. Поначалу мальчик не поверил полицейскому и все твердил, что отец слишком опытный водитель, чтобы попасть в аварию. И продолжал твердить об этом до тех пор, пока ему самому не пришлось опознавать тела в морге. После этого он почти перестал разговаривать.

— До свидания, папа… Прощайте.

Джеймс тяжело вздохнул и быстро заморгал. Времени на проявление чувств не было. Скоро те самые люди, что гнали его родителей из Шэдоуз-Фолла, прослышат о его возвращении, и тогда в городе начнется черт знает что. Он должен узнать правду о своей семье и о пророчестве, а это значит, что надо искать деда, отца его отца — того, кто завещал внуку карту, приведшую его назад в Шэдоуз-Фолл. Сообщение из зеркала явно намекало на то, что дед все еще жил здесь, в городе, и был достаточно силен, чтобы защитить своего внука.

Харт сдвинул брови. Родители никогда не говорили между собой об отношениях с родней. Он вырос без дедушки и бабушки, без дядюшек и тетушек, братьев или сестер, , и никогда это не казалось ему странным — до тех пор, пока ему не указали на это школьные друзья. Он задавал вопросы родителям, но ответов не получал. Отец с матерью просто отмалчивались. Уж как он только не фантазировал на эту тему. То выдумывал, что его усыновили, или похитили, или его отец был свидетелем преступления, засадил за решетку целую банду и теперь его прятали в соответствии с программой по защите свидетелей. В конце концов он решил, что слишком много смотрит телевизор, и, оставив эту тему в покое, утешил себя надеждой на то, что в один прекрасный день родители расскажут ему обо всем. И не дождался — они погибли.

Мысль поразила Харта: если дед все еще здесь, может, и другие родственники — тоже? Может, какие-нибудь кузены, настолько дальние, что враги их проморгали? «Враги». Это слово резко остановило ход размышлений. Люди, которые могут навредить ему или даже убить за то, что он может сделать когда-то в будущем. Харт подумал, что вроде бы должен испугаться, но страха не было — скорее любопытство и недоумение. Он был не в состоянии воспринимать это всерьез. Тем лучше — а то все кончится тем, что он будет шарахаться от каждой тени.

«Тени». Это слово прогудело в голове ударом набатного колокола, и проблески воспоминаний полетели перед мысленным взором и вдруг угасли, подобно колоде карт, стремительно развернувшейся в ловких руках шулера и так же мгновенно сложившейся. Харт попробовал ухватиться за эти проблески, но не успел — они пропали, не развившись и не завершившись, но все же одно воспоминание больно кольнуло его ясностью намека. Ребенком он был очень одинок в своих играх и придумал себе воображаемого друга. С детской логикой и не мудрствуя лукаво, он нарек его просто Другом. Маленький Харт вел с ним разговоры, доверял ему секреты, и Друг, его неотступная тень, защищал от всех монстров, пугавших мальчика по ночам. Это воспоминание удивило Харта и согрело душу. Он никогда не считал себя мечтателем. Жаль, Друга не было сейчас рядом: защита ему бы очень пригодилась.

В невольном порыве Харт поднял руки и изобразил тень на стене перед собой. Он не делал этого с того времени, когда был мальчиком, но старые навыки вдруг вернулись, словно детство кончилось лишь вчера. На стене появились кролик с подрагивающими ушами, бьющая крыльями птица, следом — ослик и утка. Тени скакали и танцевали перед ним на стене, полные значения и смысла. Харт улыбнулся и опустил руки. А тени остались.

Харт отпрянул назад, дыхание перехватило. Руки его были опущены, а тени по-прежнему пятнали стену, хотя отбрасывать их было нечему. Тени снова задвигались, с плавной непринужденностью меняя очертания, затем медленно стекли со стены, чтобы сформировать другой контур — его собственную тень. Стараясь не касаться ее, Харт чуть попятился, и тень тоже отошла назад — тень человека, стоящего, как и он, во весь рост, но со сложенными на груди руками.

Первым побуждением Харта было развернуться и бежать прочь, но после всего того, что он успел повидать в Шэдоуз-Фолле, тень казалась не такой уж и страшной штукой. Да и по большому счету она была Харту… знакома. Он видел все это прежде, в детстве. Он узнал! Это был Друг.

— И где тебя черти носили? — прозвучал ехидный вопрос. — Стоило мне отвернуться на пять минут, как ты пропал на двадцать пять лет! Мог хотя бы оставить записку. Это твоя благодарность за то, что я неотступно был с тобой все те годы? Когда твой отец был на работе, а мать занималась хозяйством? Я тебя всегда защищал и что же получил в награду? Двадцать пять лет одиночества в пустом доме. Ни единой живой души, с кем я мог бы перекинуться парой слов. Если б я не убивал время, прибираясь по дому, я бы точно свихнулся. Никто не придет, не позвонит. Единственная соседка — сумасшедшая женщина из дома напротив, бедное дитя, да единственный телевизионный канал, по которому гоняют мыльные оперы. Да еще как-то раз, да нет, не один, а целых три раза отец Кэллеген пытался устроить сеанс изгнания злых духов, причем духом был я. Только ему не повезло. Я тень, а не призрак, что во всех отношениях позволяет вести гораздо более интересный образ жизни. Ну? Тебе нечего мне сказать?

— Я просто ждал возможности вставить словечко, — проговорил Харт.

— Ах, простите, тогда я, пожалуй, переведу дух, хотя вообще-то я не дышу. Просидишь двадцать пять лет как в одиночке, научишься говорить сам с собой…

— Друг, — сказал Харт. — Мне так тебя не хватало… Даже когда я не вспоминал о тебе, в душе жила частичка, которая по тебе тосковала. Разве мог я тебя забыть?

— М-да, за все сорта китайского чая я не стал бы выражаться настолько прямолинейно. Ну ладно, чего застыл, рассказывай давай, где был, что делал, — выкладывай все.

— Было пророчество. Нам пришлось в спешке уехать, иначе народ бы нас разорвал. Я бы, конечно, взял тебя с собой, если б мог, но даже тогда я знал, что ты не выживешь за пределами Шэдоуз-Фолла. Я забыл все, когда покинул город, и тем не менее иногда ты снился мне.

— А, так тебя увезли, — тихо сказал Друг. — Я знал, не мог ты просто бросить меня и уехать. О Джимми, как же мне тебя не хватало!

Тень бросилась к Харту и окутала его, словно живая темная мантия. Он почувствовал вес ее рук, учащенное биение сердца прямо напротив своего собственного. Сцена сама по себе жутковатая, только не для Харта — у него было чувство, будто он держит в охапке теплое тельце щенка с сияющими глазами и трепещущего от переполнявшего его счастья. Друг наконец немного успокоился и, оторвавшись от Харта, вновь нарисовался на стене.

— Как хорошо, что ты вернулся, Джимми. Ты собираешься здесь остаться?

— Думаю, да. Дом теперь принадлежит мне. Мама и папа погибли…

— О Джимми, как жаль! Такое горе… Послушай, ведь за столько лет много чего случилось, и мне очень хочется послушать тебя, но спешить-то нам некуда, правильно? Иди-ка, садись в гостиной, располагайся, успокойся, а я тем временем приготовлю тебе чашечку отличного кофе.

— Каким образом ты собираешься это сделать, если у тебя нет тела? — поднял брови Харт.

— Сымпровизирую, — сухо ответил Друг. — У меня столько тела, сколько нужно для дела. Как, ты думаешь, мне удавалось двадцать пять лет содержать дом в чистоте? Или, скажешь, я выдавал желаемое за действительное? Давай-ка делай, что говорят, — может, получишь шоколадных пирожных к кофе. Ты всегда обожал их.

— За двадцать пять лет не слишком ли они засохли на кухне?

— Острить, я погляжу, ты научился, только как бы это тебе не вышло боком. Пирожные в отличном виде, как и все в этом доме. Ничего здесь не изменилось со дня твоего отъезда. Я знал, что когда-нибудь ты вернешься.

Как дождь по оконному стеклу, тень скользнула со стены и утекла в направлении кухни. Растерянно моргнув, Харт вернулся в большую комнату, а оттуда — в гостиную. В Шэдоуз-Фолле не заскучаешь… Он опустился в то, что когда-то, двадцать пять лет назад, было креслом. Сейчас оно показалось ему намного меньшим, чем раньше, — впрочем, так ведь и должно быть, не правда ли? Комната и мебель в ней были опрятными и даже щеголеватыми, но устаревшими, словно из фильмов шестидесятых. Очень выделялся большой угловатый телевизор, казавшийся просто ископаемым. Харт задумчиво посмотрел на экран в надежде, что тот всколыхнет воспоминания о программах, которые он любил смотреть в детстве, а значит, и о ребенке, который смотрел их. Телевизор безучастно темнел экраном, однако в памяти вдруг забрезжили обрывки из телешоу, о которых он не вспоминал с тех пор, как ему исполнилось десять, а то и дольше.

«Чудо-конь по имени Чемпион». «Цирковой мальчик». «Караван». «Золотое дно»…

Они пролетели перед мысленным взором стремительной чередой, такие яркие и радостные, такие волшебные («Лэсси» и «Одинокий рейнджер»), но ничто не напомнило ему о чувствах, с которыми много лет назад смотрел те программы маленький Джеймс. Они промелькнули перед ним, как искусные черно-белые фотоснимки, полные деталей и с завершенным сюжетом.

Харт вздохнул и откинулся на спинку кресла. Может статься, Шэдоуз-Фолл будет ключом к разгадке тайны его прошлого. Очень похоже, что город знает все. Даже то, кем был его дед. Тень… Теней он в раннем детстве боялся. Ему не нравилась внезапная стремительность, с которой они повторяли его движения или крадучись бежали следом. Тени постоянно шпионили за ним, но Джеймс не видел их глаз. Как же он мог забыть то, что формировало начало его жизни? Когда садилось солнце, тени появлялись повсюду и смотрели, смотрели… Молча. Выжидая. Иногда по ночам он не мог уснуть, хотя в комнате горел свет: Харт боялся, что тени набросятся на него, если он только отведет от них взгляд. Можно было избавиться от теней, выключив свет, но иногда ему казалось, что темнота есть одна большая тень. Так и придумал он себе Друга из тени — чтобы защищал его от других теней. И так вот получилось, что в этот раз он был в Шэдоуз-Фолле с ожившим придуманным Другом.

Услышав шаги в прихожей, Харт вздрогнул и поднял голову. Это не мог быть Друг — тени передвигались беззвучно. В доме находился кто-то еще. Он поднялся, тихонько подошел к двери и замер у порога с рукой, застывшей на полпути к дверной ручке. Если Друг и в самом деле реален, следовательно, и пугавшие его тени — тоже… Короткая дрожь пробежала по телу, но Харт взял в себя в руки. Он ведь уже не ребенок. Поскольку у него несомненно появились враги — и враги реальные, — это значит, что, может статься, они наблюдают за домом Хартов — на тот случай, если он вдруг имел глупость прийти сюда в одиночку и без оружия… Последнюю мысль он тут же отмел. Наверняка это всего лишь соседка из дома напротив пришла попросить в долг сахару, а заодно поглазеть на нового соседа.

«Сумасшедшая женщина из дома напротив, бедное дитя…»

Харт покачал головой. Лучше, пока не поздно, сходить посмотреть, что там происходит в прихожей. Еще немного — и он так себя застращает, что бросится наутек через ближайшее окно. Открыв дверь, он быстро вышел в прихожую. Никого. Губы его скривились в глуповатой усмешке: он не понял, что сейчас испытывал — то ли облегчение, то ли стыд. Дом старый, и самопроизвольные скрипы в нем дело обычное. Затем, посмотрев в другой конец прихожей, Харт заметил, что входная дверь приоткрыта. Он попытался вспомнить, может, сам ее не захлопнул, и не смог. Осторожно подойдя к двери, Харт открыл ее и выглянул за порог. Все спокойно. Ни единой живой души. Он посмотрел на дом через улицу, но и ни в одном окне не видно было признака соседки. Взволнованно пожав плечами, Харт крепко закрыл входную дверь и, развернувшись, увидел нож, направленный ему в горло.

Рефлекторно Харт швырнул корпус вбок со скоростью, ему доселе неведомой, и нож прошел мимо. Нападавший пролетел вперед, потеряв равновесие из-за не нашедшего цель удара, и Харт замахнулся. Но вдруг замешкался, увидев, что противостоит ему тощая изможденная женщина, выглядевшая такой же напуганной, как, наверное, и он сам. Лезвие ножа сверкнуло, когда она изготовилась к следующему броску, и паническая решимость на ее лице вывела Харта из оцепенения. Сомнений не осталось: она хочет убить его, несмотря на то что он видит ее первый раз в жизни.

Нож опять метнулся вперед. Харт увернулся, и лезвие вошло в дерево двери, что была за спиной. Женщина попыталась выдернуть нож, однако тот засел крепко. Сделав быстрый шаг к нападавшей, Харт крепко обхватил ее и прижал руки к бокам. Женщина яростно билась, но он был сильнее. Она затихла, и какое-то мгновение оба тяжело дышали друг другу в лицо. Харт заметил краешком глаза, как поднимается для удара ее колено, и оттолкнул женщину от себя. Она тут же кинулась на него с кулаками, пытаясь оттеснить от двери и добраться до застрявшего ножа. Харт без труда отражал удары, к его удивлению оказавшиеся достаточно болезненными. И тут внезапно в прихожую влетел Друг и, как стремительная черная приливная волна, накрыл женщину. Она боролась отчаянно, но Друг был намного сильнее и легко гасил ее попытки освободиться. Женщина прекратила борьбу, и из темноты послышались сдавленные рыдания.

— Помнишь, я говорил тебе о сумасшедшей из дома напротив? — словно продолжая прерванную беседу, спросил Друг. — Ну так вот, это она. Полли Казинс. Проводит почти все свободное время у окна, глядя на окружающий мир. Выходит из дому редко. Что еще ты хочешь о ней знать?

— В настоящий момент хочу, чтоб ты держал ее очень крепко. — Дыхание Харта успокаивалось. — Вот так. Теперь я готов выслушать предложения. Кстати, телефон здесь работает? Если да, то надо, наверное, позвонить шерифу.

— Нет! Умоляю, не делайте этого, — у Полли был тоненький, как у ребенка, голос — Я больше не буду. Прошу вас…

Она была такой жалкой и беспомощной, что Харт почувствовал себя чуть ли не насильником. Взгляда на все еще торчавший из двери нож оказалось достаточно, чтобы избавиться от этого чувства.

— Отведи ее в гостиную, Друг, но не отпускай ни на секунду. Есть несколько вопросов, на которые я должен получить ответы, прежде чем решу, что делать дальше.

— Тебе же хуже, — весело сказал Друг. — Я б на твоем месте сдал ее шерифу, посадил под очень крепкий замок и проглотил ключ, но кто будет меня слушать? Я всего лишь воображаемый друг.

Тень быстро направилась в гостиную, таща с собой Полли. Женщина не пыталась сопротивляться, но Харт пошел за ними следом на почтительном расстоянии — на всякий случай. В гостиной Друг толкнул женщину в кресло и устроился у нее на коленях, как наброшенный для тепла плед, надежно удерживая Полли на месте. Харт подтянул к ним кресло и уселся напротив.

— Давайте поговорим, Полли Казинс, — ровным голосом начал он. — Скажите, почему вы хотели убить меня, ведь я, если не ошибаюсь, вижу вас впервые в жизни. Раз уж так произошло, назовите, пожалуйста, причину, по которой мне следовало бы сдать вас властям как опасную душевнобольную.

— Простите меня, — голос Полли был чуть громче шепота. — Я потеряла голову… Я была дома, смотрела в окно и узнала вас. Вы очень похожи на своего отца, а его я очень хорошо помню. Когда до меня дошло, что вы — тот самый человек, единственное, о чем я могла думать, было пророчество. То самое, в котором говорится, что вы уничтожите Дверь в Вечность и погубите Шэдоуз-Фолл. Я так напугалась… Мне нужна Дверь в Вечность, мне нужно влияние, которое она оказывает на город, — только это делает мою жизнь сносной. Только это удерживает меня от сумасшествия. Я ведь на самом деле в здравом уме… более или менее. — На ее лице мелькнула грустная улыбка. — Хотя я, конечно, понимаю, насколько трудно вам в это поверить. Видите ли, я… не всегда я, и вы застали меня в… неудачный момент. Сейчас я уже взяла себя в руки. Если вы отпустите меня, я обещаю — буду вести себя прилично.

Харт откинулся на спинку кресла. Полли казалась вполне нормальной, во всяком случае, сейчас. Нож был на безопасном расстоянии, а Друг — рядом, готовый схватить ее по первому сигналу…

— Чует мое сердце, я очень пожалею об этом, но… Ладно, Друг, отпусти ее. Но будь начеку, мало ли что.

— Будь я проклят, ты такой же псих, как и она, но ты здесь главный. Только потом не обвиняй меня, если она откуда-нибудь вытащит второй нож. С нее станется. Но меня, как всегда, никто не слушает. Я всего лишь тень, кто меня будет слушать.

— Друг, хватит уже…

Тень громко чихнула (с чего бы — поразился Харт), скользнула с колен Полли и нарисовалась на стене за ее спиной, снова обретя человеческий контур. Полли осторожно распрямилась.

— Интересный у тебя друг, Джимми. Я помню, когда ты был маленьким мальчиком, ты рассказывал мне о нем, и я не знала, верить тебе или нет. Ты был таким фантазером.

— Я предпочел бы, чтоб меня называли Джеймсом, — сказал Харт. — Вы помните меня ребенком? Каким я был? Я ничего не помню о своем детстве.

— Мы вместе ходили в школу и иногда вместе играли, когда родителям надо было куда-нибудь нас сплавить. Сюзанна Дюбуа сказала мне, что ты вернулся в Шэдоуз-Фолл. А ей об этом сказали карты. Я знала, что рано или поздно ты придешь к дому, и все же была потрясена, увидев тебя здесь. В твое отсутствие слухи и сплетни сделали тебя кем-то вроде призрака: словно жуткий топор висел над всеми нами и только это всех и волновало. Я не сознавала, насколько боюсь тебя, пока не очнулась по пути через дорогу к твоему дому с кухонным ножом в руке. Сейчас-то я уже успокоилась. Но во мне… как бы поточнее выразиться… Во мне живут несколько личностей. И одна из них очень молода, и ее легко напугать.

— Ты хочешь сказать, что ты многолика? — с интересом спросил Харт. — Я что-то слышал об этом.

— Все не так просто, как кажется, — чуть запинаясь, проговорила Полли. — Видишь ли, все дело в доме. Моем доме. Четыре времени года. Время в доме разделилось, и кто я есть и сколько мне лет — все зависит от того, в какой части дома я нахожусь.

— Ты что-нибудь понимаешь? — бросив взгляд на Друга, спросил Харт.

— Конечно, и добавлю, что это в тысячу раз интереснее телевизионных мыльных опер и не менее запутано, чем они. Думаю, нам следует перейти улицу и осмотреть ее дом.

— А ты что, можешь выйти отсюда? Я так понял, что ты приклеен к дому.

— Так оно и было, пока не вернулся ты. Теперь я волен идти, куда угодно тебе. Я твоя тень. Пойдем скорее, Джим, то есть Джеймс. Двадцать пять лет я не выходил из дома, и жилище Полли невероятно для меня привлекательно.

— Не далее чем пять минут назад ты настаивал на том, чтобы запереть ее и забыть про нее навеки. Однако ты прав: мысль на самом деле заманчивая. Веди нас, Полли. Но если хоть на мгновение ты подумаешь о том, чтобы найти второй нож, я велю Другу обрушиться на тебя как тонна кирпичей. Все понятно?

— Конечно, Джеймс. Как понятна и твоя осторожность. Но, пожалуйста, ты тоже пойми: для меня это не простое решение. Вот уже много лет в моем доме не было чужих. Мне, наверное, придется рассказывать о вещах, о которых я не решалась рассуждать даже наедине с собой. Но думаю, время поделиться с кем-то настало. И если ты обладаешь такой силой, как о тебе говорят, может быть, я найду выход из того ада, который сотворила для себя сама.

— Никакой такой силой я не обладаю, — сказал Харт. — Я такой же, как все. Человек как человек.

— Надеюсь, ты заблуждаешься, — улыбнулась Полли. — Во благо мне и тебе.

Полли нерешительно поднялась с кресла, словно ожидая, что Харт в любой момент передумает, и первой пошла из гостиной. Харт шагал за ней, готовый в случае чего или схватить ее, или отскочить в сторону от удара. Полли казалась сейчас вполне нормальной, но нож произвел на Харта глубокое впечатление. Людей с ножами он воспринимал очень серьезно. Полли остановилась у двери на улицу, глянула на торчащий из нее нож, потянула на себя дверь и шагнула за порог. Харт шагнул следом, Друг отправился за ним по пятам, как обыкновенная тень. Харт тщательно запер входную дверь, а затем все трое перешли улицу и двинулись к дому Полли. Харту дом показался обыкновенным, но он уже достаточно пробыл в Шэдоуз-Фолле и знал, что первое впечатление абсолютно ничего не значит. «Время в доме разделилось…» Полли открыла дверь и вошла, Харт и, чуть позади него, Друг вошли следом.

Что-то в доме под названием Четыре Времени Года было определенно не так. Харт сразу почувствовал это: непреходящее напряжение, ощущение давления, некоего намерения. Намерения кого-то или чего-то, затаившегося в выжидании. Он шагнул в прихожую, залитую ярким полуденным солнцем, и с трудом поборол желание оглянуться. Как Полли может жить в таком месте? Он едва вошел, и уже хотелось развернуться и убраться отсюда сию же минуту. Полли обернулась что-то сказать, и Харт мгновенно взял себя в руки, чтобы не выдать своей тревоги. Ему показалось, что он начал понимать, отчего так взволнована Полли и напряжена, как перетянутая струна. Полли слегка зарделась под его пристальным взглядом и поправила рукой волосы, будто только что осознав, какой растрепой она выглядит перед ним.

— Извините, здесь такой беспорядок, да и я сама тоже хороша. Знай, что вернусь не одна, я бы хоть чуть прибралась. Но сюда так редко кто заглядывает, и мне это даже по душе. Люди считают меня сумасшедшей. Иногда я с ними соглашаюсь. — Полли огляделась, словно пытаясь решить, куда лучше всего пригласить Харта. — Ты должен понять, Джеймс, это место небезопасно. Время здесь течет по-другому. Что-то стряслось в этом доме, очень давно, когда я была еще совсем крохой. Что-то страшное. Но что, я не помню. Сюзанна сказала, ты потерял память о своем детстве. Мне повезло меньше. Мои воспоминания все еще при мне. Воспоминания живут во мне и в моем доме и мучают меня. Там, наверху, четыре разные комнаты, и в них я — четыре разных личности. Четыре разных версии меня самой. Здесь же, на первом этаже, все относительно одинаково. Здесь мне дозволяется быть самой собой. Пойдемте через кухню. Там мы будем в безопасности, это самое удаленное помещение в доме, можно будет говорить и не бояться, что нас подслушают.

Полли повела гостя по коридору в кухню, не переставая что-то взволнованно рассказывать по пути. Харт не успевал схватывать и половины того, что она лепетала, и тем не менее старался внимательно вслушиваться, пытаясь найти подсказку к тайне случившегося когда-то с Полли и ее домом.

На кухне царил беспорядок, но беспорядок удобный — при котором хозяйке всегда известно, где что лежит. Все свободные поверхности были заставлены, но грязи не было. Пол тоже был чист — ни пятнышка. Полли подхватила с одного стула свитер, небрежно бросила его на посудную стойку и жестом предложила Харту садиться. Он сел, проверив украдкой, на месте ли Друг, и стал наблюдать за Полли, которая уже хлопотала, приготовляя кофе. Она продолжала трещать, боясь, наверное, кого-то или чего-то, что может прийти сюда и заполнить собой тишину, если она замолкнет.

— Когда мне было восемь лет, со мной стряслась какая-то беда. Беда эта до сих пор не ушла: она живет в комнате наверху. В комнате без окна. С тех пор как это случилось, я не была в той комнате, но живущее там ждет меня. — Голос Полли звучал теперь удивительно ровно, как будто то, что у нее появились слушатели, успокоило женщину. — Я несколько раз пыталась встретиться с этим лицом к лицу: когда мне было восемь лет, когда исполнилось двадцать два и совсем недавно, в прошлом году. И не смогла. Я была недостаточно сильной, каждый раз меня постигала неудача; комната отбирала частичку меня и оставляла себе — так мушка застывает в капле янтаря. И теперь, когда я поднимаюсь наверх, дом каждый раз превращает меня в этих людей. Но не в наказание. Много времени ушло у меня, чтобы понять это. Дом пытается вылечить меня, он сталкивает меня лицом к лицу с бедой для того, чтобы придать мне сил пережить случившееся когда-то. А я не могу.

Полли помедлила, и заговорил Харт, очень осторожно подбирая слова:

— Так что же в действительности случилось, когда тебе было восемь лет? Ты что-нибудь помнишь?

— Нет. Мама куда-то уходила, и я была в доме с папой. Что-то произошло между нами, что-то ужасное, но я ничего не помню, знаю лишь, что это живет в доме и во мне и мучает нас обоих.

«О господи! — вдруг подумал Харт. — Она же говорит об изнасиловании. Похоже, отец ее… И неудивительно, что она не хочет вспоминать об этом».

— Почему же ты до сих пор здесь? — наконец спросил Харт, когда убедился, что голос его не дрогнет. — Почему просто не собрать вещи и уехать — и забыть все.

— Не могу. Дом не позволит. До тех пор, пока частички моего «я» живут наверху, личность моя не целостна. Часть дома хочет излечить меня, другая меня сжирает. И вот, когда я каждый раз пытаюсь взглянуть своему страху в глаза, каждый раз, когда я проигрываю, очередная частичка меня поселяется в доме. Так что скоро здесь будет не пройти от меня — многочисленные версии Полли наводнят дом.

Полли попыталась улыбнуться собственной шутке, но это у нее не получилось. Закусив губу, она резко отвернулась, чтобы Харт не видел сжигавших глаза слез. Она неловко сидела, страстно желая помощи и не зная, что сказать или сделать. Неожиданно Друг потек со стены через кухню и обернулся вокруг дрожащих плеч Полли, как шаль.

— Ну-ну, не надо так расстраиваться, крошка. Все хорошо, ты не одна теперь. Беда твоя в том, что слишком долгое время ты пыталась в одиночку встретиться со своим несчастьем. А кто-нибудь пытался взглянуть на эту штуку вместе с тобой?

— Нет. Я сюда никого не пускала, даже Сюзанну, мою лучшую подругу. Единственный, кто бы мог мне помочь, — это мама, но она бы не поняла. Когда она умерла, мне было восемнадцать. Незадолго до ее смерти я попыталась зайти в комнату второй раз, и неудачно. И та часть меня смотрела на похоронную процессию моей матери из своего окна, в то время как маленькая девочка — из окна другой комнаты. С тех самых пор я живу здесь одна и становлюсь все более и более одинокой, в то время как от меня отбирают частички меня самой. Никто не ходит сюда, словно боится силы дома Четырех Времен Года. Это ревнивая сила, она не потерпит здесь никого, кто может освободить меня. Удивительно, что тебе удалось войти, Джеймс. Ты, наверное, очень силен. Даже когда я пыталась тебя убить, что-то подсказывало мне, что ты не обыкновенный человек.

— Я это знал, когда Джеймс был еще ребенком, — вступил в разговор Друг. — Все будет хорошо. Мы с Джеймсом поможем тебе. Начнем с той комнаты, где ты маленькая, и пройдем через все твои версии до самой той штуки, что напугала тебя. И вышибем ей мозги.

— Прошу прощения, — перебил Харт. — Но могу ли я переговорить с тобой наедине, Друг? В коридоре?

— Конечно, Джеймс. А это может подождать?

— Боюсь, не может.

— Надо так надо. Прости нас, дорогая, мы буквально на минутку. Не боишься остаться одна?

— Не боюсь, — улыбнулась Полли. — У меня большой опыт по части одиночества.

Харт поднялся и вышел в коридор, Друг заскользил по стенам за ним. Харт плотно прикрыл дверь на кухню, отошел от нее на некоторое расстояние и пристально посмотрел на свою тень.

— Черт побери, ты соображаешь, что делаешь? Этой женщине нужна помощь психолога-профессионала! Совершенно очевидно, что в детстве она подверглась изнасилованию своим же отцом и от страха, стыда и чувства вины была вынуждена подавить память, а не встречаться с ней лицом к лицу. Эти другие ее «фрагменты» могут быть не более чем проявлением многоликости. Ей нужна профессиональная помощь. Нет нужды говорить о том, как много вреда могут нанести два исполненных благих намерений дилетанта!

— Если бы психолог мог помочь, она бы уже нашла его, — спокойно сказал Друг. — Полли борется с этим всю свою жизнь, так что можешь быть уверен, она уже попробовала все очевидные способы. Помочь ей можем мы, Джимми. Мы с тобой особенные. Ты — потому что тоже потерял свое детство, а я — потому что не вполне реально существую. Ничто не может нанести мне вред или напугать, зато я могу защитить Полли от чего угодно. Пока я здесь дожидался твоего возвращения, я столькому научился! И она права, Джимми. Есть в тебе сила. Не знаю, правда, какого рода, но я чувствую ее, словно слышу приглушенное гудение скрытых механизмов, только и дожидающихся, когда найдется кто-то знающий, как их запустить на полный ход. Мы обязаны сделать это, Джимми. Полли нуждается в нас.

Харт глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Мне все это очень не нравится, Друг. Кроме Полли что-то еще живет в этом доме. Я чувствую это — оно сидит здесь и ждет. И если во мне действительно есть какая-то сила, то лично для меня это новость. Однако ты прав: мы не можем просто так взять и оставить Полли. Если только она не решит опять помахать ножом. Не хотелось бы мне получить в соседки психопатку.

— Ты вырос большим циником, Джимми. Не уверен, что это мне по душе.

— Зато я хозяин своему слову. И мне показалось, что мы договорились на Джеймсе, а не на Джимми. Слушай, я же сказал, мы поможем, а? Просто я думаю о том, что для всех нас будет гораздо безопаснее, если мы возьмемся за дело с открытыми глазами. Ладно, пойдем, пока меня снова не обуял приступ здравого смысла.

Он улыбнулся. Друг покачал головой, и они оба пошли на кухню. Полли стояла к ним спиной и смотрела в окно, крепко обхватив плечи руками, будто замерзла или хотела унять дрожь. Она не обернулась, когда они вошли.

— До твоего возвращения, — медленно заговорила Полли, — я постоянно боялась того, что случилось в прошлом. Боялась того, что в комнате без окна, и того, что в любой момент оно призовет меня снова и мне придется подчиниться. Но природа этого страха мне была неизвестна до того момента, как пришел ты и предложил помощь. Я страстно желаю освободиться от былого, от моих «фрагментов», но мысль о новых попытках и неудачах пугает меня так, что я едва дышу.

— Не волнуйся, — сказал Харт. — Что бы ни случилось, я не оставлю тебя здесь одну. Если я не смогу разгадать эту головоломку, я буду тебе очень признателен, если ты перейдешь улицу, войдешь в мой дом и останешься в нем. Там ты будешь в безопасности.

— Ты не понимаешь, — проговорила Полли. Только сейчас она повернулась лицом к Харту, и в ее холодном взгляде не было ни искорки надежды. — Я не могу покинуть дом. Он не выпустит меня. Тому, что живет в доме, я невольно помогла — отдала власть над собой. И нет у меня ни капли сомнения: это скорее убьет меня, чем выпустит на волю.

Харт хотел сделать шаг к ней и взять ее за руки, чтобы успокоить, но боль в ее лице стала барьером, который он не смог преодолеть.

— Хорошо, — бодро сказал он. — Тогда вот что мы сделаем. Идем наверх, в комнату, где тебе восемь лет, а затем, переходя из комнаты в комнату, собираем все твои «я» и воссоединяем их всех в единую личность, то есть в тебя. А затем сходим и посмотрим, что там в этой последней комнате и что с этим можно сделать. — Харт коротко улыбнулся. — Я пытаюсь говорить искренне, будто ведаю, что творю, но на самом деле тебе решать. Доверься мне, Полли. Честно говоря, не могу назвать ни одной веской причины, по которой ты можешь мне доверять, но — попытайся. Когда-то мы были друзьями, хотя я и не помню этого, и я, клянусь, сделаю все, чтобы помочь тебе. И Друг тоже. Тебя постигли неудачи, потому что ты была одна, но теперь с тобой мы. Мы не покинем тебя в беде. И не дадим тебе проиграть. Ты готова?

— Нет, — покачала головой Полли. — Но все равно давайте попробуем. — Она опустила руки и подошла к Харту. — В детстве ты был неряхой. Одежда твоя всегда была испачканной, и волосы всклокочены. А я была всегда такой опрятной, такой чистенькой. Но не было никого, с кем бы я хотела играть, кроме как с тобой, и я рассказывала тебе такие вещи, о которых и не помышляла рассказать кому другому. Когда ты уехал, мне показалось, что настал конец света, и я возненавидела тебя за то, что ты уехал и бросил меня. Бросил, оставив наедине с тем ужасом, что приключился со мной. Я думаю, это было отчасти причиной моего нападения, если уж мы с тобой до конца откровенны. Но теперь ты вернулся, и я снова начала надеяться. Мне показалось, что в доме что-то изменилось, как только ты вошел. Возможно, судьбой было предначертано, что ты вернешься и поможешь мне. Такое порой в Шэдоуз-Фолле случается. Но, Джеймс… Может, и есть в тебе какая-то сила, однако и в доме тоже живет сила, которая с годами росла, как росли и мои вина и горе. Она реальна, как реальна я сама, и она не хочет, чтобы я стала единой снова. Я не знаю, что мне делать, если она посчитает тебя врагом. Ты не должен делать этого, Джеймс.

— Нет, должен, — сказал Харт. — Мы друзья. Даже если я этого не помню. Веди, Полли.

Полли улыбнулась, приложила к губам палец, а затем прижала его к губам Харта. Не оглядываясь, она вышла в коридор, и Харт с Другом последовали за ней. Спина Полли была очень прямой, и голова гордо поднята, и лишь напряжение плеч выдавало те силы и чувства, бушующие в ее душе. Коридор на этот раз показался чуть темнее и уже, и Харт почувствовал, как растет в нем желание протянуть руки к стенам и убедиться — не сходятся ли они. Однако он воздержался. Он не хотел делать ничего, что могло бы отвлечь Полли сейчас — когда она, находясь в тупике, сжала в кулачок свое мужество. Он мог лишь смутно догадываться, сколько мужества у Полли осталось, чтобы встретиться со страхом, с которым та прожила все годы, однако мужества этого хватило ей, чтобы кинуться на него с ножом и напугать до смерти. Харт не знал почему, в особенности после эпизода с ножом, но Полли ему понравилась, и он твердо решил: чего бы это ни стоило, он вырвет ее из прошлого. Чего бы это ему ни стоило. Полли неожиданно остановилась перед закрытой дверью, и Харт едва не налетел на нее.

— Началось все здесь, — тихо произнесла она. — Мне было восемь лет. Я играла, а мамы дома не было. Папа лежал наверху. Он позвал меня, и я поднялась. А затем случилось то, что случилось, круто изменив всю мою жизнь.

Глубоко вздохнув, она открыла дверь и решительно шагнула вперед, затем, еще в пределах дверной коробки, подалась чуть в сторону — чтобы Харт оказался рядом. Так он и сделал, ладони сжав в кулаки, хотя не знал почему. Комната была до нелепости проста, с добротной, удобной, со вкусом расставленной мебелью. Полуденное солнце щедро лилось в окно и золотистым вином растекалось на ковре. Полли вошла и опустилась на одно колено перед пустым камином.

— Вот здесь я и сидела, маленькая толстушка с безукоризненными косичками, ломала голову над составной картиной-загадкой и не очень-то у меня получалось. Игрушка была слишком ветхой, и я придумывала складываемые образы сама. Частичка меня так и осталась тут, подбирает фрагменты картинки и что-то складывает из них, поджидая, когда меня позовет папа.

«Полли! Поднимись ко мне, пожалуйста».

Голос был хриплый и напряженный. Голос мужской. Эхо от него, казалось, не стихло — эхо из прошлого будто повисло в комнате. Полли поднялась на ноги и вышла из комнаты. Харт поспешил за ней. Неторопливо пройдя по коридору, Полли остановилась у начала лестницы и, не оборачиваясь, протянула Харту руку. Он взял ее, и оба стали подниматься наверх, в прошлое. Здесь было еще темнее, и Друг приклеился к их каблукам, как сторожевая собака. Харт чувствовал, как усилилось напряжение в Полли, словно натяжение буксирного троса, вытянутого на всю длину. Но натяжение это находилось под контролем, и если это был контроль отчаяния, а не мужества, трос все еще был способен выполнять свои функции. Харт крепко взял запястье Полли, пытаясь передать девушке хоть каплю самообладания.

«Если ты здесь, отец Полли, я иду к тебе. Если ты все еще каким-то образом жив, я убью тебя, а если ты мертв — я тебя откопаю, чтобы плюнуть тебе в лицо. Я тебя совершенно не помню, но я ненавижу тебя за то, что ты сотворил с Полли. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы освободить ее от тебя. Все, что в моих силах».

Они дошли до последней ступеньки, и Полли со всей силы сжала руку Харта. Не дожидаясь его реакции, она пошла вперед и толчком открыла перед собой дверь, чуть помедлила на пороге, пока дверь открывалась, и Харт напрягся, ожидая того, что может случиться, но не случилось ничего.

— Мне было восемь лет, я сидела в полном одиночестве, когда услышала, как меня позвал папочка. Сначала я пришла сюда, потому что не хотела идти к отцу и тянула время. Не вспомню сейчас почему, только помню, как мне было страшно. Так же, как и сейчас.

— С той лишь разницей, что сейчас ты не одна, — сказал Харт. — Друг и я с тобой.

— Все равно боюсь. Только это меня не остановит.

Полли пошла в комнату и вдруг резко согнулась, как от неожиданного удара в живот. Она съежилась и уменьшилась, вваливаясь внутрь себя, как сдувающаяся игрушка. Ее уменьшающаяся ладошка выскользнула из пальцев Харта, и он вдруг увидел: перед ним стояла маленькая Полли — девочка в ярком, веселеньком платьице. Подняв головку, она коротко взглянула на Харта недетскими глазами, а затем отвернулась к окну и увидела в нем Весну.

— Я столько раз здесь бывала, — сказала девочка. — Голос зовет, и я прихожу, потому что, если я не приду, он будет звать и звать, пока я не приду. Это очень необычное чувство — знать: что бы ни случилось, мне больше не придется приходить сюда ребенком. Я никогда не знала, что значит навсегда избавиться от своего детства, никогда не испытать его снова. Частичка меня будет скучать по нему, но ради освобождения стоит пожертвовать.

Полли снова вложила ручонку в его ладонь, и он осторожно взял ее — такую крошечную и хрупкую, и гнев полыхнул в нем с новой силой, вытолкнув страх и неуверенность. Развернувшись, Полли вышла из Весенней комнаты в коридор. Коротко взглянув на комнату напротив, она отвернулась и пошла дальше, к следующей двери.

Харт оглянулся на закрытую дверь комнаты без окна. Он слышал, как что-то тяжело дышит за ее дверью. Дыхание было не очень похоже на человеческое. Харт отчетливо почувствовал жуткую смесь страха и влечения, что припасла эта комната для Полли.

Девочка подвела его к следующей комнате, толкнула дверь и вошла. Ее рост резко увеличился, рука, сжимавшая его пальцы, стала больше: в одно мгновение Полли превратилась в подростка. Харт увидел в ней начинающуюся женщину, которой девушке предстоит стать, с уверенным взглядом и четкой линией подбородка. За окном сияло Лето, и его светом была напоена комната. Напряжение дрожало в воздухе, как треск с силой захлопнутой двери. Полли бросила взгляд из окна на давным-давно ушедшее Лето, а когда заговорила, голос ее был тих, но тверд.

— Это было, когда я первый раз попыталась ответить на зов, взглянуть на свой страх и одолеть его. На протяжении многих лет я слышала зов, но никогда не отваживалась пройти мимо той, первой комнаты. Я так боялась… И в то же время мне было стыдно, хотя я знала, что это не простой страх. Это было больше похоже на безмолвный крик, не смолкающий и все зовущий, зовущий… Мамы в живых уже не было, мне стукнуло восемнадцать, возраст вполне взрослый, и я решила, что должна подняться над детскими страхами. И вот я пошла наверх в первую комнату, почти бегом, чтобы вдруг не передумать, и застыла, уставившись на дверь. Что-то двигалось внутри и ждало. И я не выдержала, повернула и пришла сюда. Думаю, именно тогда я поняла, что от страха мне вовек не избавиться. Я стояла и смотрела из окна на Лето, а потом развернулась и спустилась вниз.

Полли вышла из Летней комнаты в коридор. Теперь рука ее дрожала, а плечи опустились, словно несли слишком тяжелое бремя и не было сил, чтобы сбросить его, но спина была по-прежнему прямой, а решимость на лице такой холодной и неистовой, что казалась почти нечеловеческой. Она толкнула дверь в Осеннюю комнату и шагнула туда, и годы вновь скрутили ее. В одно мгновение Полли превратилась в смертельно усталую молодую женщину с неряшливо, грубо и коротко остриженными волосами.

— Когда мне было двадцать два, у меня случился нервный срыв. Дело в том, что я начала кое-что припоминать, но была не настолько сильна, чтобы вынести это. Так вышло, что в один прекрасный день я вдруг совершенно расклеилась. Ничего страшного не случилось. Я просто разревелась, а остановиться не смогла. В общем, меня увезли куда-то, я там отдохнула и благополучно опять все забыла. Некоторое время спустя я вернулась домой, и голос позвал меня, и я была такой бестолковой, что решила опять с ним побороться. Я ошиблась, и теперь в этой комнате поселилась еще одна частичка меня, потерянная и смущенная, и я стала еще чуточку слабее, чем была до этого.

Полли повернулась и вышла, не посмотрев в окно, и Харту пришлось поторопиться, чтобы догнать ее. Быстрыми шагами она решительно направилась по коридору, толкнула следующую дверь и вошла в Зимнюю комнату. Тринадцать лет уложились в одно мгновение, и волосы Полли снова отросли и рассыпались по плечам. Напряженность в комнате была почти невыносимой, давление настолько сильным, что Харт ощущал его телом. Это было примерно то же, что стоять лицом к сильному ветру или плыть к берегу во время отлива, который безжалостно утягивает назад, в море, независимо от того, хорошо ты плаваешь или нет.

— В прошлый раз мне почти удалось это. Я тогда отчаялась, я думала, что нет ничего страшнее, чем жить вот так. И снова ошиблась. Я простояла в этой комнате с самого утра до полудня, не в силах заставить себя сделать единственную вещь, которая, возможно, освободила бы меня. Такую простую вещь — всего лишь зайти в соседнюю комнату… Я ненавидела себя за слабость, за трусость, но одной ненависти было недостаточно. В конце концов я пошла вниз, оставив еще одну частичку моего «я». Таков итог всех моих усилий. На большее я не способна, во всяком случае — своими силами. Помоги мне, Джимми, пожалуйста.

Ее рука, лежащая в ладони у Харта, казалась безжизненной, будто вся сила ушла из нее. Плечи Полли опустились, голова понуро склонилась, как у лошади, только что проигравшей в скачках.

— Полли! Иди сюда. Ты нужна мне.

Голос звучал едва слышно — он шел из соседней комнаты. Харт попытался распознать хоть какой-то смысл или подтекст в интонации, если не в словах, но не смог. Полли стояла перед ним, притихшая, расслабленная и абсолютно неподвижная, дошедшая до состояния, когда ни гнев, ни страх не в силах были взять над ней власть. Что бы ни случилось дальше — действовать ему, Харту.

«Я не хочу брать на себя такую ответственность! Я не знаю, что делать!»

— Она дошла до того рубежа, до которого смогла, — тихо проговорил Друг, разлившись тенью вокруг ног Харта. — Сейчас тебе решать, Джеймс. Так как, вперед или назад?

— Не знаю! Я думал, знаю, а… Ты взгляни на нее. Если с ней творится такое от одной мысли об этой комнате, то что с ней будет, когда она окажется внутри? Один приступ у нее уже был, и я не хочу нести ответственность за второй.

— Полли отважилась зайти так далеко, потому что поверила в тебя, когда ты пообещал ей помочь. Неужели ты подведешь ее?

Харт почти сердито покачал головой:

— Да что там за чертовщина в этой дурацкой комнате, что сводит ее с ума? Что с ней сделал отец?

— Вот и я гадала, — заговорила Полли тихим, сонным каким-то голосом. — Много лет я гадала, что же такое жуткое находится в той комнате. Долгое время я думала, может, там произошло изнасилование? В наше время иногда рассказывают о подобных вещах. Но я ни за что не поверю, что мой отец был способен на такое. Я любила его, он боготворил меня. Почему же тогда от одной лишь мысли о том, что я снова увижу отца, у меня от страха перехватывает дыхание?

— У нас только один способ выяснить это, — сказал Харт. — Идем.

Он крепко взял ее за руку и направился к двери, и Полли, словно ребенок, пошла рядом. Далее в коридоре царила ночь. Единственный свет пробивался из-под двери в пятую комнату. Равномерное дыхание стало громче, отчетливее, будто воодушевленное предчувствием. Харт медленно шел вперед, Полли — рядом. Коридор все дальше разворачивался в темень, став невероятно длинным. Харт уже не знал, что и думать. Он был уверен, что причиной всему изнасилование, но, оказалось, Полли уже давным-давно отбросила эту версию. Так что же там такое в комнате — дышит так громко?

Они шли в темноте, и дверь приближалась невероятно медленно, будто что-то растягивало момент, смакуя его. Наконец они остановились перед дверью, и Харт замешкался, обдумывая, с чего лучше начать. Полли же уверенно протянула руку, повернула ручку и толкнула дверь, и они вместе с Хартом вошли в комнату, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, что там находилось. Дверь захлопнулась за их спинами.

Комната была ярко освещена, и в ней пахло болезнью и лекарствами. На кровати лежал мужчина, изможденный и иссушенный долгими страданиями. Глаза его были закрыты, дыхание натужно, будто каждый вздох давался ему с усилием. Полли молча смотрела на него. Харт озадаченно озирался вокруг. Больше ничего в комнате не было, лишь один очень больной человек, который даже не заподозрил об их присутствии.

— Я вспомнила, — сказала Полли. — Папа был болен раком. В больнице уже ничем не могли помочь, и его привезли домой умирать. Умирал он долго. Я его очень боялась. И очень боялась потерять папу навсегда. Невероятно трудно понять, что такое смерть, когда тебе всего восемь лет, но когда речь идет о твоем отце… Долго я не могла поверить, что это все же произойдет. Но как-то раз он лег в кровать, и я поняла, что больше он никогда не поднимется. Я молилась, чтобы произошло чудо. Молитву за молитвой обращала я к Господу, обещая, что сделаю что угодно, все, что Он пожелает. Я даже сказала, что стану монахиней, если только Он спасет моего папочку. А все это время рак понемногу сжирал папу, оставляя все меньше и меньше от лежавшего на кровати. Я смотрела на его руки поверх одеяла и видела кости под прозрачной кожей. Смотрела на лицо и видела череп. Будто он сам становился смертью. И я перестала навещать папу, потому что очень боялась его. Даже когда он звал меня, я не шла. И вот однажды мама куда-то ушла, и я осталась в доме одна. Одна с папой. Я заигралась с картинкой-загадкой — ее-то я была в силах разгадать, если б очень постаралась. Вскоре после полудня он позвал меня. Я не пошла. Боялась. Он звал и звал, и я все-таки встала и вышла в прихожую. Долго стояла внизу у лестницы, затем начала подниматься, очень медленно, ступенька за ступенькой. Поднявшись, я спряталась в комнате напротив, и папа снова позвал меня. Я вышла и, стоя у двери в его комнату, слушала, как он борется за каждый вздох. А потом дышать перестал. Я вошла — он был мертв. Он был совсем не похож на моего папу, во всяком случае, таким я папу не помнила. Как будто рак, съедавший его, занял его место на кровати. И единственное, о чем я думала: если б я пришла на его зов, он бы остался жив. Может, я бы что-нибудь сделала, что-нибудь сказала, и он бы не умер. Но я не пришла… Я бросилась из комнаты и приказала себе: меня в комнате не было. Я твердила себе это до тех пор, пока сама в это не поверила. Но вина не давала полностью забыть мой обман. Прошло не так много времени, и он снова стал звать меня. Вина и страх сотворили в этой комнате нечто, что обрело надо мной власть. Чтобы наказать меня так, как я того заслужила. Это не папа. Это что-то другое, что-то ужасное, возможно бывшее когда-то частичкой меня самой, — так я думала прежде. Теперь я знаю, что это не так. Это не мое, это принадлежит самому себе, это отдельное существо. И оно ненавидит меня.

Харт посмотрел на умирающего мужчину в постели и перевел взгляд на Полли. Выражение лица девушки обеспокоило его. Ему показалось, что в ее словах он услышал звучание и силу колдовства, будто она призывала кого-то. И тут мужчина в кровати сел. Полли отпрянула на шаг и вцепилась в руку Харту. Мужчина улыбнулся им обоим — что-то невероятно алчущее было в его взгляде. Кожу его внезапно вспучили опухоли: гроздьями черного винограда они бугрились на теле, словно приводимые в движение внутренним давлением, препятствовать которому не было сил. Лицо больного стало распухшим и уродливым — напитанные кровью ткани превратили его черты в демоническую маску. И он продолжал улыбаться.

— Здравствуй, Полли, — прошептал больной. — Ну, наконец-то пришла меня проведать. Подойди, поцелуй папочку, и я поделюсь с тобой тем, чем обладаю. Ты прекрасно знаешь, что заслуживаешь этого. А потом мы с тобой вдвоем здесь, в темноте, будем становиться другими, совсем другими, и никогда уже не умрем. Никогда не умрем…

Полли молча смотрела на него, по ее щекам бежали слезы. Распухшая фигура хихикнула.

— Иди ко мне, Полли. Ты такая хорошенькая, так бы и съел тебя.

— Ну все, хватит, — сказал Друг и набросился на раковую фигуру.

Мужчина резко отпрянул назад, а Друг, вздыбившись как волна, превратился в черную огромную массу с здоровенными клыками и челюстями. Он обрушился на свою жертву, и распухший исчез в темноте. Мгновение было тихо, а затем Друг закричал. Он разлетелся надвое, дико визжа, — человек-рак без усилий разорвал тень пополам. Друг стек по краям кровати, как грязная вода, и вновь слился воедино у ног Харта, хныча, как ударившийся ребенок.

— Сладенький, — причмокнул распухший, — но для меня чуть пресноватый и пенистый. Надо бы попробовать Полли. Я так долго ждал этого, малышка. Дом пытался защитить тебя, давая шансы улизнуть, но ты ни разу ими не воспользовалась, так что теперь ты моя, и душой и телом. Телом в особенности. Я буду наслаждаться твоей плотью столькими способами… А когда закончу — ты себя не узнаешь.

— Пошел к дьяволу, — сказал Харт и, шагнув вперед, загородил собой Полли. Человек-рак задумчиво посмотрел на Харта, глаза влажно поблескивали на распухшем лице. Воздух был густ от вони разлагающегося мяса.

— Ты здесь ни при чем, — просипел человек-рак. — Это не твой дом. Она меня сотворила, и она принадлежит мне. Она та, какой ей хочется быть, даже если не отдает себе в этом отчета. Проваливай, не то я убью тебя. А что я сделаю после с твоим бедненьким беззащитным телом, ты и представить себе не можешь.

— Она была тогда всего лишь ребенком, — сказал Харт. — Что она понимала! Она была напугана.

— Слишком поздно для оправданий и извинений. Я заберу себе эту женщину и запущу свои алчные пальцы в ее плоть, и ничего ты не сделаешь, чтобы остановить меня.

Раздутой рукой фигура отбросила в сторону простыни и перекинула слоноподобные ноги на край кровати. Качнувшись вперед, распухший поднялся, гроздья опухолей бугрились на коже. Он двинулся вперед — злокачественный кошмар, обретший образ и форму, и Джеймс поднял руку, чтобы остановить его. А затем в Харте пробудилось что-то, чему у него не нашлось названия. Это была незнакомая сила — по-другому он не смог бы объяснить, — отозвавшаяся в нем, как только он к ней невольно воззвал. Не ради себя — ради Полли, которой и так уже сегодня досталось. Харт отрывисто кивнул распухшему и резко бросил:

— Ты, выходи оттуда. Вылезай из него.

Из лопнувших опухолей на теле Поллиного отца хлынули черные потоки и стали падать кольцами к его ногам. Темные вздутия вспарывали кожу, и жидкая гниль сочилась из каждой поры содрогавшегося в конвульсиях тела, зажатого превосходящей силой. Наконец перед Хартом предстал отец Полли, бледный, дрожащий, но невредимый, а на полу вокруг его ног черной змеей, рожденной в глубине самой черной ночи, паривший и подергивающийся, лежал поверженный рак. Харт и Полли завороженно наблюдали, как угасла его агония и остаток жизни вытек из него навсегда. Полли повернулась и посмотрела на отца, шагнула было к нему, а затем остановилась.

— Папа?

— Здравствуй, принцесса. Вы только посмотрите, как выросла моя девочка, какой стала высокой и красивой. Столько времени прошло, доченька, но я вернулся. Я с тобой.

Полли бросилась ему на грудь, и они крепко обнялись, словно собираясь всю жизнь простоять в объятиях. На лицах обоих блестели слезы, они никого не замечали. Харт тактично отвернулся и опустил взгляд на бесформенную тень, обернувшуюся вокруг его ног.

— Как ты, Друг?

— Было лучше. До того. Спроси об этом попозже, когда у меня будет шанс восстановиться, через пару лет. Как тебе, черт возьми, это удалось? Вот уж не знал, что ты на такое способен.

— Я сам не знал, — проговорил Харт.

Он взглянул на Полли и ее отца — оба разжали объятия, но стояли по-прежнему вплотную друг к другу. Полли шмыгала носом.

— Папочка, это Джимми Харт. Он спас тебя. Он привел меня сюда, он поверил в меня, несмотря на то что во мне самой уверенности не оставалось…

— Джимми Харт? — Мужчина странно посмотрел на него. — Ты очень похож на своего отца, Джимми. Спасибо тебе за все, что ты сделал для моей дочери.

— О папочка, прости меня. Я знаю, я должна была прийти к тебе давным-давно, но я так боялась…

— Тс-с, принцесса, я все знаю. Я понимаю. Ты же была совсем ребенком.

— И ты не винишь меня за…

— Я ни в чем тебя не виню. — Он снова взглянул на Харта. — В конечном счете, надеюсь, кто-нибудь разъяснит мне, что на самом деле произошло, но сейчас я просто счастлив, я жив! Частичка меня все это время жила здесь, удерживаемая этой… тварью, но я плохо помню об этом. Все напоминало лихорадочный бред, кошмар, от которого было никак не проснуться.

— Теперь все позади, — сказала Полли. — Ты жив, и все у нас будет хорошо. — Ее лицо вдруг исказилось болью. — О папа, ты знаешь, мама умерла.

— Знаю. Я чувствовал, что ее нет, уже давно, но ничего не мог с этим поделать. Не волнуйся за меня, Полли. Если бы она была сейчас здесь, она бы очень гордилась тобой, как и я.

— Но я так плохо к ней относилась…

— Она понимает, — сказал отец. — Где бы твоя мама ни находилась сейчас, я уверен, она тебя понимает.

Полли улыбнулась Харту:

— Спасибо, Джеймс. Спасибо тебе за… за все. Я даже не мечтала… Я думать не думала, что ты такой сильный.

— Я тоже, — ответил Харт. — Похоже, я много чего о себе не знаю. Придется это как-то менять.

7. ПРИБЛИЖЕНИЕ БЕДЫ

Разбуженная музыкой, Сюзанна Дюбуа медленно расставалась со сном и некоторое время лежала с закрытыми глазами. Каждое утро ровно в девять автоматически включались радиочасы, нарочно стоявшие так, чтобы до них было не достать рукой, и для того, чтобы их выключить, требовалось подняться с кровати. Пробуждение всегда было для Сюзанны процессом тягучим — как будто спешить ей каждый раз было некуда.

Кровать была придвинута вплотную к стене, так что Сюзанна могла не вставая протянуть руку и ощутить ее присутствие и защиту. Стена ей придавала уверенности, такая крепкая, реальная, неизменная. С тех пор как, войдя в свой дом, она нашла на полу труп Лукаса, Сюзанна испытывала потребность в постоянных маленьких подтверждениях того, что дом ее все еще незыблем и невредим. Неожиданная встреча со смертью продолжала ее тревожить, и скромное жилище уже не казалось ей надежным убежищем. Далеко не сразу смогла она спать по ночам без света. Днем Сюзанна еще могла хоть как-то отвлечься в будничных делах или общении с людьми, но с наступлением ночи она начинала чувствовать себя слабой и уязвимой, как ребенок. Напряженная, она лежала в кровати, вытянувшись как доска, чутко настороженный слух реагировал на малейший шорох, и так до тех пор, пока глаза не свыкались с сумраком. Тогда Сюзанна начинала вглядываться в окружавшие ее черные тени, пока наконец не засыпала от утомления. Дверь она запирала на ключ и засов, единственное окно тоже было надежно закрыто. И все же пройдет еще много времени, прежде чем она снова почувствует себя в безопасности.

Сюзанна безвольно лежала в постели и прислушивалась к утренним звукам, мысленно складывая из них картину пробуждающегося мира. Радио тихонько шепталось само с собой, уютно поскрипывала кровать, когда Сюзанна лениво потягивалась. Кровати этой уже больше двадцати лет, и она сроднилась со своей хозяйкой во всех отношениях: матрац подпирал там, где следовало, и проминался, уступая, где надо. С годами вдоль по середине матраца вылежалось длинное углубление, в котором ее телу от головы до пят было удобно и покойно — как в колыбельке. Сюзанна прислушалась: после холодной ночи впитывая тепло утреннего солнца, деревянная хижина с благодарностью коротко и звонко поскрипывала. Снаружи доносились пыхтение баржи, медленно ползущей по реке Тон, и жизнерадостный утренний гам, зовущий к новым делам и замыслам. Сюзанна вздохнула, села на постели и открыла глаза.

Обхватив прижатые к груди ноги, Сюзанна опустила на колени подбородок и огляделась. В однокомнатной хибаре царил беспорядок, но так было всегда. Ей так нравилось. Здесь и там разбросана одежда, и все три стула похоронены под кипами старых газет и журналов. Картонные контейнеры из закусочной от вчерашнего обеда и ужина все еще валялись там, где она их бросила.

Последняя мысль, неясно оформившаяся в голове, приняла было направление завтрака, но Сюзанна еще не окончательно проснулась, чтобы осознать это. Приготовление завтрака было слишком сложным для принятия решения заданием, пока ее тело не пробудилось настолько, чтобы прислушиваться к голосу рассудка.

А что, разве можно как-то по-другому? Сюзанна пожала плечами. Не привыкла она размышлять по утрам. Эта до странности жизнерадостная беззаботность выводила из себя ее последнего любовника, высокого костлявого гитариста из одной хэви-метал группы, названия которой она до знакомства с ним и не слышала. Дружок ее был довольно приятным парнем и классно — как он считал — играл «горизонтальный бибоп», но по утрам он привык вскакивать с постели, готовый сломя голову окунаться в новый день и жадно хватать полные пригоршни всего, что новый день ему предлагал. Правда, был музыкант на пятнадцать лет моложе ее тридцати пяти, и по утрам Сюзанна остро чувствовала каждый из этих лишних годочков. Отчасти поэтому и не было в душе ее такой уж опустошенности, когда музыкант ее бросил.

Сюзанна откинула простыни, свесила с кровати ноги и тихо сидела, размышляя. Сердце подсказывало ей, что сегодня она должна быть наготове, вот только к чему — понять не могла. Что-то вокруг нее затевается, и несомненно это в конечном счете коснется ее. Сюзанна поскребла ребра, скорее для удовольствия, чем по другой причине. По обыкновению, спала она голышом, за исключением морозных зимних ночей, когда хочешь не хочешь, а приходилось натягивать плотную пижаму. Сюзанна не любила спальной одежды — ей постоянно чудилось, что та обвивается по ночам вокруг тела, и она просыпалась, испытывая неприятное чувство, будто на ней смирительная рубаха.

Сюзанна поднялась, рассеянно огляделась и начала неспешно одеваться — предстояло посещение стоявшего на улице туалета. Все еще позевывая, она вернулась с улицы и остановилась посреди комнаты. Предчувствие чего-то важного, что должно сегодня произойти, не оставляло ее, но черта с два она будет ломать над этим голову. Это ее не волновало. По утрам часто так кажется. Сюзанна неторопливо развернулась посмотреться в большое зеркало, ненадежно закрепленное на дверце шкафа. Загибающиеся фотографии старых франтов и намалеванная губной помадой записка себе самой встретили ее взгляд.

«Жди гостей».

Сюзанна безучастно смотрела в зеркало, и также безучастно на нее смотрело оттуда ее отражение. Высокая длинноногая блондинка, одетая в странное разнообразие того и сего, потому что никогда не могла собраться с духом что-либо выбросить. Сюзанна относилась к моде так же, как относилась к религии: кто верит — пусть на здоровье верит, но только ее пусть оставят в покое. Во что она твердо верила — так это в то, что спать надо досыта. Она всегда хранила трогательную привязанность к странным нарядам и хранила ее много спустя истечения срока их службы. Эта блузка помнила удачу, этот шарфик был на ней, когда Грант впервые пригласил ее на свидание, эти туфли слишком симпатичные, чтобы выбрасывать их… И так далее.

В зеркале ее лицо — большие глаза и широкие скулы. Без макияжа она была очень похожа на свою мать. Сюзанна скорчила рожу зеркалу и быстро и умело подкрасилась, хотя еще было слишком рано для подобного богохульства. Она критически посмотрела на свои длинные косы — начнем с того, что они сами по себе выглядели не слишком опрятно, а то, что она не расплела их вечером и так с нерасплетенными и спала, не делало косы аккуратней. У нее никогда не хватало терпения заплетать эти косы, но каждый раз она честно пыталась. Косы ей были очень к лицу, вдобавок такая прическа практична. Ей нравилось считать себя в чем-то практичной женщиной.

Радио выдало нечто медленное и плавное с явным переизбытком струнных, и Сюзанна покрутила настройку, пока не нашла что-то активное с бодрым ритмом. Старый добрый, без излишеств, рок-н-ролл. Музыка смешалась с ее кровью и окончательно прогнала сон. Она радостно потопталась по комнате, пританцовывая под бит, подбирая раскиданные вещи и бросая их в большую кучу в углу.

«Жди гостей». Ага, вспомнила! Карты вчера вечером легли как-то по-особому — во всяком случае, по-особому для колоды Таро: рано утром, нагадали они, у нее будет какой-то важный гость. Кто-то, кого она давно знает, но не видела много лет. Сюзанна с радостным предчувствием размышляла, кто бы это мог быть. Под описание попадал довольно широкий круг друзей, не говоря уж о бывших любовниках. Всегда кто-то приходил или уходил, а порой это происходило одновременно. Сюзанна никогда не утруждала себя следить за их дальнейшей судьбой. Зато ей нравилось считать себя обаятельной, частью и потому, что она всегда была рада видеть своих бывших, когда бы они снова ни возникали в ее жизни. Но только до той поры, пока она не начинала к ним привыкать. Сюзанна могла привязываться только к вещам, но никогда — к людям. Последнее всегда вело к сложностям, а она в глубине души была девушкой простой.

Раздался стук в дверь — ровный и в то же время какой-то нерешительный, будто гость не был уверен, что ему будут рады. Сюзанна окинула взглядом комнату: разбросанные вещи она, конечно, не прибрала, а скорее перераспределила их, но сойдет и так. Мельком глянув на себя в зеркало, подошла к двери, открыла, но лишь только увидела, кто стоит на пороге, улыбка застыла у нее на лице.

— Здравствуй, Сюзанна, — проговорила Полли Казинс. — Сколько лет, сколько зим, да?

— Полли… Глазам своим не верю, это ты, Полли? Последний раз ты была здесь… Я уже и не помню когда!

— Давненько. Но вот собралась с духом и… Войти можно?

Только сейчас Сюзанна обратила внимание на то, как бледна Полли и вся дрожит — не столько от утренней прохлады, сколько от внутреннего напряжения.

— Заходи, конечно! — Сюзанна схватила Полли за руку, втащила в дом, захлопнула за гостьей дверь, а затем чуть не задушила в объятиях.

Они прильнули друг к другу так неистово, словно каждая страшилась, что другая может исчезнуть, если они не будут сжимать друг друга достаточно крепко. Слезы радости бежали по их щекам, когда обе пытались сказать, как рады были они видеть друг дружку, но сказать не получалось, да и слова сейчас были лишены смысла. Наконец женщины расцепили объятия и, держась за руки, несколько мгновений рассматривали друг друга. Сюзанна кивнула на два стула за столом, и подруги сели. Полли обвела взглядом захламленную комнату и впервые улыбнулась.

— Мне казалось, я помню, какой здесь всегда свинарник, но надо было у тебя побывать, чтобы воочию убедиться в этом. В честь дня моего рождения — разреши мне тут прибраться? Если поискать, тут под кучами мусора можно найти парочку твоих любовников.

— Оставь мой дом в покое, — сказала Сюзанна. — Меня такой «порядок» устраивает, так удобней. Полли, как я рада тебе. — Сколько же лет прошло — десять? Честное слово, я уж не чаяла увидеть тебя когда-нибудь за пределами того проклятого дома. Что случилось? Что-то ведь должно было случиться! Давай-ка рассказывай все по порядку, в сочных и пикантных подробностях. Я хочу знать все.

— Погоди, — сказала Полли, натянуто улыбнувшись. — Дай отдышаться. Сегодня я впервые вышла из дому и проделала кое-какой путь с тех пор, как начались мои беды, и меня еще немного колотит. Сюда я добралась на такси, но почти все время, пока ехала, боялась смотреть в окно. Мир кажется таким огромным, а я еще не готова его принять. Даже от небольшой прогулки по берегу реки к твоей хижине у меня сердце зашлось. Наверное, пройдет еще какое-то время, пока я окончательно привыкну к свободе. Ты помнишь, как мы с тобой ходили повсюду, когда были чуть помоложе? Вечеринки, танцы, концерты, марши протеста — ничего не пропускали, две отчаянные девчонки кутили до утра. Две чертовки. Мучители парней — сколько их теряли голову. Мы красили пряди волос над раковиной в кухне твоей матери, потому что думали, что так будет еще отвязнее. Выглядеть распущенной было тогда клево. Помнишь, как ходили на танцы и бегали в туалет проверять, в порядке ли макияж, и там же спорили, каким парням можно позволить закадрить нас в этот вечер? Теперь кажется, будто все это было в другом мире. С трудом верится, что той девчонкой была я. Будто из центровой девушки я в мгновение ока превратилась в старую деву.

— Перестань, — перебила ее Сюзанна. — Ты ни в чем не виновата. Ты была в беде, точнее, беда тебя сцапала и держала, а ты справилась с ней, как смогла. Любой другой давно бы уже сломался. Я всегда знала, что ты справишься. Бог ты мой, как же я рада снова видеть тебя, Полли! Разговоры по телефону, конечно, поддерживали нашу связь, но все равно это было не то. А теперь, пожалуйста, расскажи, что там, черт возьми, приключилось, я больше не могу терпеть!

— Ко мне пришел один человек, — сказала Полли. — Когда-то давно, еще в детстве, я его знала. Он и освободил меня от прошлого. Его зовут Джеймс Харт.

— Да ты что? К тебе пришел Джеймс Харт! Карты мне сказали о его приходе с неделю назад, и я слышала, что он здесь, но я не встретила никого, кому довелось бы с ним поговорить. Ну, как он? Симпатичный? Страшный? Его… можно потрогать руками, он — материален?

Впервые Полли рассмеялась:

— Вполне… Вообще-то лучше спроси его об этом сама. Он удивительный человек. Говорит мало, но в нем такая силища — ты не поверишь! В нем таится потенциал, и это делает его исключительным, хотя сам он пока не очень-то сознает.

— Еще бы он сознавал, — невозмутимо сказала Сюзанна. — Карты мне уже давно говорят, что уже несколько месяцев что-то поистине могущественное приближается к нашим краям. Хотя вынуждена допустить, я никак не думала, что речь идет о Джеймсе Харте. И не думаю, что кто-либо здесь ждал его, за исключением разве что Дедушки-Времени. Ты первая, кто нашел его… И что, ему удалось воссоединить тебя? Всю-всю?

— До единой частички. Я снова единое целое. Но он на этом не остановился…

— «Не остановился»? Он сотворил что-то еще? Построил тебе новый дом?

— Он вернул мне отца. Папа жив — благодаря Джеймсу Харту.

— Ничего себе… Полли, нам с тобой явно необходимо как следует выпить. А потом, наверное, еще. — Сюзанна поднялась, продолжая качать головой, подошла к буфету, достала бутылку бренди и два стакана. Поставив стаканы на стол, она повторила: «Ничего себе» — и наполнила стаканы щедрыми порциями бренди. — Полли, а где он сейчас?

— Пошел взглянуть на могилу моей матери. А, ты о Джеймсе? Честно говоря, не в курсе. Он сказал вроде, что хочет навестить кое-кого из своих родственников, но сегодня вечером мы должны встретиться. Сходим в какой-то бар. Только подумать: в бар! Нет, ты понимаешь, как много лет меня никто не приглашал выпить в баре? Я даже не знаю, смогу ли дойти дотуда. Я в том смысле, что просто высунуть нос на улицу для меня достаточно тяжело, уж не говоря о том, чтобы попасться на глаза куче незнакомых людей… Не знаю, может, скажу ему, что не пойду. Лучше бы отложить, пока не окрепну.

— О нет, только не отказывай ему, — выпалила Сюзанна. — Ты же теперь свободна, чего ты боишься? И тебе больше ничто не угрожает. Не волнуйся, все с тобой будет в порядке. Я тоже пойду с вами, проконтролирую — на расстоянии, разумеется. Прихвачу себе кого-нибудь для компании — чтобы не выделяться.

— Кто у тебя на этой неделе? — усмехнулась Полли. — Твоя интимная жизнь всегда была сложна для моего понимания, я за ней просто не поспевала. Ты единственная моя знакомая, чья жизнь здорово смахивает на мыльную оперу. Итак, последним, насколько я помню, был Грант. Он еще в фаворе?

— Более или менее. Он милый. Гитарист группы, о которой никто не слышал. Весь такой загадочный, весь в себе… Может, чуть молод для меня, но ты знаешь, я девушка рисковая.

— Да уж знаю, — сухо сказала Полли. — Он хорошо играет?

— Откуда ж мне знать, милая? Он ложится в кровать без гитары. Формально мы разбежались, потому что я не разглядела в нем гения. Что по существу означало мою неспособность сохранять серьезное выражение лица, когда он говорил об этом. Я ему сегодня попозже позвоню, проверю, дуется ли еще.

Полли задумчиво посмотрела на Сюзанну:

— А что слышно об Эмброузе? Ты обычно столько о нем говоришь, а сегодня — ни слова

— Эмброуз вносит арендную плату за этот дом и время от времени высылает мне квитанции, когда вспоминает, но, как хорошо воспитанный человек, держит дистанцию. Не надо было нам жениться. Ты, кстати, предупреждала. Черт, все кому не лень предупреждали меня об Эмброузе, но кого я тогда слушала? Жить с ним было словно быть замужем за артистом-трансформатором [12]. Я никогда не знала, рядом с каким аспектом его яркой разносторонней индивидуальности проснусь следующим утром. Поначалу это казалось забавным — ты будто замужем за несколькими мужчинами одновременно, но приелось довольно быстро. Даже я люблю относительную стабильность в личной жизни. В частности, я предпочитаю, чтобы мой мужчина не менял своей индивидуальности посреди разговора Мы с ним чувствуем себя намного счастливее, когда видимся раз в году по договоренности. Мне конечно же надо было развестись с ним, но такое положение дел удобно обоим, да и развод такая хлопотливая штука.. Зачем раскачивать лодку? В материальном отношении он поддерживает меня стабильно независимой, а я не высовываюсь, чтобы не шокировать его постоянно меняющихся друзей-приятелей. Я счастлива со своими картинами и сидением над картами. И если честно, подруга, мысль о том, чтобы идти и вкалывать, чтобы заработать себе на хлеб, бросает меня в дрожь. Ну можешь ты представить, что я несусь, как все, по утрам на работу, щебечу «да, сэр» и «нет, сэр» (или «босс») и трублю от звонка до звонка? Да я скорее умру! Человек я непрактичный и не мечтаю научиться быть таковым. Я маленькая счастливая паразитка, пригревшаяся в своем уютном гнездышке, и не вижу причины что-то менять…

— Деньги… — проговорила Полли. — О деньгах я не думала уже очень давно. Я не в том смысле, что у меня какие-то дорогостоящие пристрастия. Я унаследовала дом от папы, а вместе с ним — приличную сумму денег. Только большая часть из них истрачена. С годами, по капельке… Папе я об этом еще не говорила, все ждала подходящего момента, но, похоже, не дождусь. Да у него и так уже появились проблемы — их достаточно накопилось, пока он был… Пока его не было. Этой жизни он совсем не знает.

— Выпей-ка, — сказала Сюзанна. — Мир слишком холоден и мрачен, чтобы окунаться в него на трезвую голову.

— Сюзанна, еще только половина девятого утра! А в твоей бутылке достаточно бренди, чтобы к половине одиннадцатого я была мертвецки пьяной.

— А тебе сейчас именно это и надо. Чем больше народу с утра натрескается, тем добрее будет белый свет. Толку от них не будет никакого, но и особо волноваться по этому поводу они будут не в состоянии, правильно?

Полли улыбнулась и покачала головой. Все эти годы она звонила Сюзанне каждый день, и они часами болтали обо всем и ни о чем, но она забыла, насколько разговор с подругой может быть веселым и живым. Это настоящий труд — поспевать за Сюзанной, когда она в ударе. Полли чуть отпила из стакана, расслабляясь почти вопреки своему желанию, когда тепло напитка развернулось у нее в желудке. Сюзанна щебетала и