Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

а клиентцентрированная терапия б гештальттерапия в экзистенциальная психотерапия Психологическое

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2016-03-13


Глава 10

РАБОТА С КОНФЛИКТАМИ: ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Психотерапия: диалог человека с самим собой

—  психоаналитическая работа с конфликтами

—  поведенческая психотерапия

—  работа с конфликтами в гуманистической психологии

а)  клиент-центрированная терапия

б)  гештальт-терапия

в)  экзистенциальная психотерапия Психологическое консультирование Групповая психотерапевтическая работа Взаимодействие психолога и клиента

Проблема метода: от оппозиции к интеграции, от запретов к свободе

Переживая ситуацию конфликта как состояние нарушения согласия, гармонии, как состояние дезинтегрированности, люди стремятся к восстановлению целостности и гармонии, к преодолению противоречий как в своей душе, так и в отношениях с другими. Ранее рассматривались несколько основных форм реагирования человека на возникающие трудности. Уход от проблемы или подавление несогласной части своего «Я» или другого человека, как правило, оказываются неэффективными способами решения проблем. Конструктивной формой разрешения конфликта является диалог как способ достижения согласия и гармонии в себе самом и в отношениях с другими людьми, как поиск интеграции, взаимопонимания или компромисса.

Если человек не справляется со своими проблемами, он может прибегнуть к помощи психолога. Люди обращаются к психологу, стремясь обрести мир и покой в своей душе, достичь согласия в семье, в отношениях с самыми близкими людьми. Человек испытывает трудности в конструктивном проведении такого диалога, и задача психолога фактически сводится к инициированию и организации его диалога с самим собой или с другими людьми. Применительно к проблеме разрешения конфликтов различные виды психологической помощи представляют собой разные формы организации этого диалога: психотерапевтическая работа — это помощь человеку в диалоге с самим собой, психологическое консультирование — это диалог человека с другими людьми, психологическое посредничество — диалог между людьми.

Психотерапия: диалог человека с самим собой

Общепризнано, что понятие психотерапии сегодня фактически используется для обозначения различных теоретических и практических подходов в работе с людьми. Это делает невозможным однозначный ответ на вопрос о том, как с помощью психотерапевтических методов оказывается помощь по преодолению конфликтов. Данная задача усложняет'ся тем, что в целом цели психотерапии часто формулируются как раскрытие и проработка конфликтов человека — как глубинных, внутриличност-.ных, так и межличностных, обусловленных внутренними проблемами и нарушенными отношениями личности. В этом смысле, независимо от того, идет ли речь об индивидуальной или групповой психотерапии, это всегда работа с внутренним миром человека, это всегда побуждение его к внутренней работе, будь то понимание себя, отношение к себе или саморегуляция. Таким образом, целью психотерапии всегда является внутренняя работа человека «с самим собой* или — в предложенной формулировке — «диалог с самим собой». Если сами указанные цели психотерапии и не дебатируются, то способы достижения этих целей весьма различны и часто выступают в оппозиции друг к другу.

Соответственно трем основным направлениям в психологии выделяются и три основных направления в психотерапии — психоаналитическое (или шире — динамическое), поведенческое (или бихевиористское) и гуманистическое. Каждое из них представляет собой систему теоретических представлений о личности, личностных изменениях, психотерапевтическом процессе и его целях и систему практических форм, технологий и техник работы.

Сами психотерапевты исчисляют применяемые сегодня в психотерапии методы сотнями, при этом многие используемые методы претендуют на то, чтобы рассматриваться не просто как технический прием, а как отдельный теоретический подход. Отказываясь от подробного анализа разных теоретических оснований психотерапевтической работы, обратимся к тому, как терапевт организует процесс проработки внутренних проблем человека.

Психоаналитическая работа с конфликтом

Обращение к описаниям конфликта и его феноменологии в психоаналитической традиции требует известной осторожности. Как уже отмечалось, специфичность используемых ею понятий, методов диагностики и интерпретации конфликтной феноменологии сужает возможности корректного соотнесения психоаналитического материала с иными психологическими концепциями и построениями. В основе психоаналитической работы в ее классическом варианте лежит то, что может быть названо общемедицинской моделью работы с пациентом. Под ней мы имеем в виду ту ситуацию, когда врач, обследуя больного, выслушивая его жалобы, задавая вопросы и т. д., на основе известных симптомов ставит диагноз (который он может сообщить пациенту, а может и несообщать, если считает это травмирующим), определяет схему лечения, которая должна привести к ясному для него результату (идеальный вариант которого может быть заранее обозначен как полное выздоровление).

Далее врач реализует эту схему в виде соответствующих процедур. Идея необходимости активности самого пациента, его сотрудничества с врачом, его собственной «работы^ по преодолению своей болезни принципиально ничего не меняет в этой модели. Психоаналитик, опираясь на «симптомы», которые по Фрейду понимаются как «образующиеся под давлением психического конфликта бесполезные или вредные акты, часто составляющие предмет отвращения и жалоб страдающего ими лица и связанные для него с неприятностями и мучениями» (цит. по:Овчаренко, 1994, с. 216), «ставит диагноз», исходя из известных ему схем возникновения патологии, и далее использует отработанные в психоанализе методики и техники для ее преодоления. Терапевтическое воздействие психоанализа состоит в том, что «приближая бессознательное к сознательному, мы уничтожаем вытеснение, устраняем условия для образования симптомов, превращаем патогенный конфликт в нормальный, который каким-то образом должен найти разрешение» {Фрейд, 1989, с. 278).

«Уничтожение» (Фрейд) вытеснения требует преодоления сопротивления, которое поддерживает вытеснение. Именно сопротивление приводит к тому, что в процессе психоаналитической терапии имеет место неосознаваемое противодействие пациента врачу и выздоровлению. По Фрейду, «вся психоаналитическая теория, собственно, построена на признании сопротивления, которое оказывает нам пациент при попытке сделать сознательным его бессознательное» (с. 342). Описания практики работы психоанализа изобилуют примерами разных форм сопротивления пациента: от проявлений прямой враждебности в адрес аналитика до «быстрого выздоровления» и «бегства в здоровье», когда исчезновение симптомов есть всего лишь следствие неосознанного желания пациента избежать дальнейшего психоаналитического исследования.

Для преодоления сопротивления пациента психоаналитики предлагают использовать различные способы, например технику конфронтации. Используя конфронтацию, психоаналитик побуждает пациента к «встрече лицом к лицу» со своей проблемой. С помощью конфронтации внимание пациента привлекается «к каким-либо отрицаемым им особенностям его реакций, отношений с внешним миром или чувств к терапевту без попытки их объяснения или интерпретации» (Психоанализ, 1998, с. 240). В психоаналитической традиции конфронтация определяется как «одностороннее, директивное действие терапевта, сообщение об объективном факте, о реальности, не меняющейся оттого, принимает ее пациент или нет» (там же). Даже само по себе взаимодействие пациента с аналитиком, сохраняющим душевное равновесие при столкновении с конфликтными и разрушительными тенденциями пациента, как считается в психоанализе, является конфронтацией, которая дает глубокий позитивный эффект. Оговаривается, что применение техники конфронтации требует создания особых условий и соблюдения осторожности. (Очевидно, что конфронтационные приемы отличаются «жесткостью», «психохирургическим» характером, поэтому целесообразность их применения часто оспаривается психологами, которых, в свою очередь, «медико-ориентированные» психотерапевты упрекают в излишнем увлечении эмпатическими приемами, преувеличении значения «добрых» отношений с клиентами и даже в идентификации с их защитами (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 217)).

Техника конфронтации является иллюстрацией «объективного» метода работы с «пациентом», используя который, аналитик исходит из своей версии «объективных фактов» и «реальности», независимо от отношения к ним самого пациента. Перемещая проблему субъекта в собственную, заданную психоаналитической теорией систе-

му координат, психоаналитик превращает ее в нечто «внеположенное» субъекту. Психоаналитик лучше понимает суть проблемы пациента и сталкивает последнего со своим собственным пониманием этой проблемы. Тем самым психоаналитик становится своего рода посредником между человеком и его проблемой, которую он заставляет звучать, «говорить» (вспомним Лакана: «Бессознательное субъекта — это речь Другого»). При этом психоаналитик — не нейтральная фигура, способствующая их диалогу, это «судья», «арбитр», который «на стороне проблемы». Она «истинна», поскольку соответствует психоаналитическим представлениям о законах психического и личности, а сам*человек — «вытесняющий» проблему, «сопротивляющийся» ей и психоаналитику, репрезентирующему в своем лице объективную реальность. По Фрейду, человек должен «договориться с реальностью». В этом «треугольнике» — пациент—проблема—психоаналитик — все исполнено противоречий и даже противодействия: пациент сопротивляется осознанию своей проблемы и противодействует стимулирующему этот процесс психоаналитику, психоаналитик борется с вытеснением проблемы пациентом и преодолевает его противодействие психоаналитическому процессу и самому психоаналитику. Пациент «не в ладах» ни со своей проблемой, ни с психоаналитиком. Тот, в свою очередь, сражается и с сопротивлением пациента психоаналитическому исследованию и с его отношением к своей проблеме. Единственное не подвергающееся сомнению отношение — это понимание психоаналитиком проблемы пациента и вера в то, что интеграция личности возможна при полной власти Эго над Ид: «Где было Ид, там будет Эго».

Предоставим слово самому Фрейду: «Вскрытие и выяснение бессознательного происходит при постоянном сопротивлении больного. Выявление этого бессознательного связано с неприятным чувством, и вследствие этого неприятного чувства оно всегда снова отвергается. В этот конфликт в душевной жизни больного вы и вмешиваетесь: если вам удастся довести больного до того, что он, руководствуясь более правильными взглядами, примиряется с тем, что, вследствие автоматического регулирования чувством неудовольствия, он до того отгонял от себя (вытеснял), то вы совершили известную воспитательную работу над ним» (Фрейд, 1923, с. 26). Фрейд даже предлагает некоторую аналогию между «психоаналитическим лечением» и «перевоспитанием для преодоления внутренних сопротивлений» (с. 26-27).

В этом небольшом фрагменте обращает на себя внимание то, что психоаналитик берет на себя миссию «доведения» больного до «более правильного взгляда» и «перевоспитания». Психоаналитик (как, впрочем, и любой психотерапевт или психолог) занимает позицию «третьей стороны» в столкновении человека со своей проблемой. Функция психоаналика как «третьей стороны» — помочь человеку в его «борьбе» с бессознательным, направленной на «уничтожение» вытеснения и победу Эго, а сам психоанализ — это «инструмент, дающий возможность Эго достичь победы над Ид». Победа бессознательного сменяется победой сознательного. И в этой борьбе психоаналитик принимает на себя функции арбитра, которому принадлежит последнее слово и право окончательного суждения в этом противостоянии.

Приведенное описание относится к классическому психоанализу. По свидетельству Хорни, для него характерно то, что «главное внимание уделялось не личности и ее оптимальному варианту развития; главной целью было понимание и возможное устранение явных расстройств. При этом анализ характера человека был только средством их устранения. Если же в результате такой работы общее направление развития

Мы обучены быть психологами-ищейками. Инстинкт велит нам «найти и уничтожить» — обнаружить психологическое нарушение, прицепить к нему ярлык и искоренить его. Мы — ■специалисты». Мы—обученный персонал, заслуживший право на защиту нормы разработкой и поддержанием типологии, которая опре деляет всякие отклонения как душевную болезнь. По иронии судьбы, это выслеживание отклонений основывается на такой модели кормы, которая в лучшем случае туманна и недифференцирована. Словно ученики чародея, мы оперируем смесью мудрости, технологии и невежества. Связанные преобладающими культурными традициями своих институциональных контекстов, мы исследуем патологию, подобно врачу, который пытается идентифицировать вирус, — формулируя все новые определения отклонений.

С. Минухин, Ч. Фтман

человека становилось благоприятнее, то это было скорее случайным, побочным результатом анализа* (Хорни, 1993, с. 224).

Такой подход связан прежде всего с позицией Фрейда, который «не уделял этому вопросу особого внимания, о чем можно судить по его работам. Главным образом он интересовался устранением невротических симптомов; изменения в личности его интересовали лишь в той мере, в какой они гарантировали полное устранение симп-тотчов. Таким образом, цель Фрейда можно сформулировать через отрицание: достижение "свободы от"... Теоретически неверие Фрейда в стремлении к саморазвитию связано с его постулатом, что "Я" — слабый посредник, мечущийся между требованиями инстинктивных влечений, внешним миром и запрещающим сознанием» (с. 234-235). Именно ориентация на поиск патологии, отклонений и избавление человека от них становится объектом критики многих психотерапевтов.

Однако следующие поколения психоаналитиков расширили цели психоанализа, он перестал быть просто методом терапии невротических расстройств и начал рассматриваться как средство общего развития личности. Хорни называет это «позитивной целью психоанализа»: «освобождая личность от внутренних подавлений, сделать ее свободной для развития ее потенциальных возможностей* (с. 234). Эта «позитивная цель психоанализа» стала основой возникших на базе психоанализа различных вариантов психоаналитической психотерапии, использующих теорию, методы и приемы психоанализа, но отличающихся по отдельным параметрам процедуры (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 390-397), в том числе и в понимании взаимоотношений клиента и терапевта.

Главное, что объединяет эти подходы, — это «психодинамический способ мышления», который «означает учет влияния бессознательных психических сил, взаимодействующих динамически с процессами защиты, аффекта и мышления для достижения приспособляемости, большей или меньшей адаптации» (с. 391). Для психодинамических направлений характерны те же представления о существовании бессознательных конфликтов, необходимости разрешения этих конфликтов через усиление Эго и его власти над Ид, о возможности позитивных изменений через достижение инсайта. Используются те же классические методы — свободные ассоциации, анализ сновидений,сопротивления,переноса. И во многом сохраняется приверженность той же директивной модели поведения психотерапевта, когда он занимает активную доминирующую позицию, направляет ход беседы, осуществляет интерпретации, задает «острые» вопросы и т. д. и тем самым через оказываемое им влияние реализует процесс психотерапевтического воздействия.

В психотерапии примечательно, что здесь невозможно выучить наизусть рецепты и применять их более или менее подходящим образом; лечить можно только из одного центра—это понимание пациента как психологического целого и подход к нему как к человеческому существу, когда вся теория остается в стороне и мы внимательно слушаем, что он имеет нам сказать.

К. Юнг

Поведенческая психотерапия

Под этим названием объединяются те направления психотерапевтической помощи, которые фокусируются на работе с поведением человека. В классической традиции бихевиоризма поведение понималось как наблюдаемое реагирование на внешние воздействия. Сегодня — по крайней мере в рамках поведенческих направлений в психотерапии — в понятие поведения включаются и мотивационные, и эмоциональные, и когнитивные компоненты; поэтому в настоящее время чаще говорят о когнитивно-бихевиористских подхода*. Фейдимен и Фрейгер выделили наиболее существенные характеристики поведенческого направления с точки зрения целей и принципов практической работы с клиентом. Поведенческая психотерапия, по их мнению, отличается следующими особенностями:

1)  она стремится помочь людям реагировать на жизненные ситуации так, как они хотели бы этого сами, т. е. содействовать увеличению потенциала их личного поведения, мыслей, чувств и уменьшению или исключению нежелательных способов реагирования;

2)  не ставится задача изменить эмоциональную суть отношений и чувств личности;

3)  позитивное терапевтическое отношение — необходимое, но недостаточное условие эффективной психотерапии;

4)  жалобы пациента принимаются как значимый материал, на котором терапия фокусируется, а не как симптомы лежащей за ними проблемы;

5)  пациент и психотерапевт договариваются о специфических целях терапии, понимаемых таким образом, что и пациент, и психотерапевт знают, когда и как эти цели могут быть достигнуты (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 352).

Специфичной для данного направления психотерапии является работа с улучшением «реагирования» человека, акцентированная на трудностях, заявленных им самим. В отличие от психоаналитической традиции эти трудности не воспринимаются как симптом глубинной проблемы, нуждающейся в расшифровке. Современные поведенческие подходы, конечно, не исключают из сферы своего внимания мир внутренних переживаний, как этого требовал в свое время их предшественник — бихевиоризм, но явно ориентированы на решение задач более эффективной адаптации человека к социальному окружению и — лишь как следствие этого — на достижение большей внутренней гармонии.

Наиболее успешными в поведенческой терапии оказались варианты соединения «чистых» бихевиористских постулатов о реагировании человека с когнитивными представлениями, давшие начало разнообразным когнитивно-бихевиористским подходам. Один из самых известных из них — рационально-эмоциональная (или эмотивная) психотерапия А. Эллиса(Эллис,Ландж, 1997;Эллис, 1999).Суть рассуждений Эллисаи его сторонников сводится к следующему. Внешние события окружающего мира интерпретируются людьми как нейтральные, негативные или позитивные, и именно эта интерпретация, наша оценка происходящего вызывает у нас соответствующие чувства. Эллис при описании этой взаимосвязи пользуется схемой ABC. A — это активизирующие события, то, с чем мы сталкиваемся и что оказывает на нас влияние; С — то, как мы реагируем на них, наши чувства и поведение; В, по Эллису, — это то, что реально управ-

ляет нашим поведением и нашими чувствами, а именно — наши мысли по поводу Л, наша собственная оценка происходящих событий. «Чувствовать и действовать соответствующим образом (С) нас заставляет на самом деле не то, что происходит (Л), а то, что мы думаем и как относимся к этому (В)» (Эллис, Ландж, 1997, с. 24). Наше отношение к происходящему может быть достаточно объективным и рациональным. Однако человек может иметь и то, что Эллис называет иррациональными установками («неразумными убеждениями» ), которые не соответствуют реальности и, вмешиваясь в его отношения с окружающим миром, порождают иррациональные переживания и неадекватное поведение. Пользуясь прежде использованным нами концептом «определение ситуации», можно сказать, что оно предопределено существующими у человека иррациональными представлениями", которые «срабатывают» в отношении конкретных событий. Это и делает поведение человека неадекватным, поскольку его реакции зависят не столько от особенностей реальной ситуации, сколько от его собственных установок.

«НЕРАЗУМНЫЕ УБЕЖДЕНИЯ» (по А. Эллису, 1997)

1. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы те, кто важен для меня, не одобрили моих поступков или отказали мне (это могут быть друзья, родственники, начальство, коллеги, преподаватели и т. д.), иначе это будет ужасно, я не смогу вынести этого.

2. Нельзя потерпеть неудачу в важных делах (в бизнесе, учебе, спорте, сексе, отношениях и т. п.), это ужасно, я просто этого не вынесу.

3. Все должно быть таким, как мне хочется. Если этого не произойдет, это будет ужасно, и мне этого не перенести!.

4. Если со мной произойдет какая-то из трех упомянутых выше неприятностей (меня не будут любить и уважать, меня постигнет неудача, все пойдет не так, как хочется, или со мной поступят несправедливо), я всегда буду сваливать вину на кого-то другого. Они поступили неправильно, так нельзя, они — отвратительные люди, раз поступают так ужасно!.

5.  Если я сильно волнуюсь из-за предстоящего события или того, как кто-то воспримет меня, дела обернутся лучше.

6. Для каждой проблемы существует наилучшее решение, и поэтому я должен найти его — и немедленно!.

7. Легче избежать трудной ситуации и ответственности за нее, чем разбираться с ней.

8.  Если я никогда не буду ни к чему относиться слишком серьезно, то мне никогда не придется сильно огорчаться и чувствовать себя несчастным.

9.  Причиной моих чувств и поступков является мое прошлое, то есть все ужасные события, которые произошли со мной, когда я был ребенком, или в прежнем браке, или на прежней работе.

10. На свете не должно существовать плохих людей и обстоятельств, но если мне все же _______придется столкнуться с ними, то это меня очень сильно расстроит.

Усиление адекватности переживаний и поведения человека может быть достигнуто за счет выявления подобных иррациональных установок и работы с ними (как правило, с помощью конфронтации) с целью пересмотра и замены на более рациональные и гибкие стратегии отношения. (Заметим, что рационально-эмоциональную терапию не особенно интересует вопрос истории возникновения этих иррациональ-

Менн никогда не учили прислушиваться к своему внутреннему чувству. Наоборот, меня учили слушаться внешнего — родителей, учителей, вожаков бойскаутов, профессоров, начальников, правительство, психологов, науку — из этих источников я брал инструкции, как мне прожить мою жизнь. Сколько я себя помню, я всегда хотел быть «правильным-. Беда в том, что определения «правильности» все время меняются. Единственное, что остается неизменным, —это то, что правильные люди чем-то существенно отличаются от меня.

Дж.Бюджвнталь

ных убеждений.) Например, при работе с руководителями мы обнаружили, что наиболее сильные эмоциональные затруднения у них вызывает ситуация, когда начальник вынужден отказать подчиненному в какой-то его просьбе. Даже абсолютная обоснованность этого отказа не снимала возникающие у руководителя переживания, а его частые сетования в этом случае сводились к тому, что подчиненный не хочет входить в его обстоятельства, не хочет его понимать и т. д. Анализ этого случая выявил, что основная причина переживаемых эмоциональных трудностей — тревога по поводу возможного недовольства подчиненного, которое не

может иметь для руководителя никаких иных последствий, кроме угрозы его установке («все должны меня любить и уважать»).

Нетрудно увидеть, что большинство иррациональных убеждений, которые становятся мишенью рационально-эмотивной терапии, так или иначе связаны с интерперсональными ситуациями, социальным взаимодействием, отношениями человека с этим миром в целом. Д. Берне указывает, что в ситуации, когда человек сердится, испытывает раздражение или гнев, типичными искажениями являются следующие:

1)  использование «ярлыков». Другой человек может вызывать у нас тревожные чувства, обвиняя или критикуя, не любя нас или не симпатизируя нам, или просто не соглашаясь с нами. Когда мы называем другого «негодяем» или «свиньей», мы используем деструктивный путь создания образа другого, позволяющий нам ощутить собственное превосходство;

2)   «чтение чужих мыслей». Люди склонны придумывать мотивы, которые объясняют, к их удовлетворению, почему другой человек делает то, что он делает;

3)  преувеличение негативного характера происходящего;

4)  неадекватные заявления типа «должен» или «не должен». Когда нам не нравятся действия других, мы говорим, что они «не должны» так делать.

Берне приводит в качестве примера работу со Сью, у которой возникли проблемы в отношениях с мужем, Джоном, из-за его дочери Сэнди. Эта девушка, по мнению Сью, манипулирует отцом. Женщина пыталась убедить мужа в том, что он должен быть более твердым в отношениях с дочерью, но он резко отрицательно реагирует на ее слова. Сначала Сью по заданию терапевта формулирует свои мысли и чувства, переживаемые ею в этой ситуации, а затем осуществляет своего рода конфронтацию, подвергая их критике и находя разумные возражения.

I  «Горячие мысли» Сью

«Холодные мысли* Сью

\   1. Как он смеет не слушать меня!

1. Легко. Он не обязан делать все по-моему. Кроме того, он слушает, но он защищается, потому что я действую так напористо.

2. Сэнди лжет. Она говорит, что работает.

2. Это в ее натуре врать и лениться и исполь-

но это не так. Она ждет, что Джон ей

зовать других, когда в школе приходится ра-

поможет.

ботать. Она ненавидит работу. Это ее проблема.

3. У Джона не так много свободного

3. Ну и что. Я люблю быть одна. Я в состоянии

времени, и если он тратит его, помогая ей,

сама позаботиться о своих детях. Я не беспо-

я должна быть одна и сама заботиться о

мощна. Я могу делать это. Может быть, он за-

своих детях.

хочет больше быть со мной, если я отучусь не

сердить его все время.

4. Сэнди отнимает время у меня. Я не

4. Это правда. Но я большая девочка. Я могу

огорчалась бы так, если бы он занимался

потерпеть одиночество некоторое время.

с моими детьми.

5. Джон schmuck. Сэнди использует людей.

5. Он большой мальчик. Если он хочет помо-

гать ей, он имеет право. Не вмешивайся. Это

не мое дело.

6. Я не могу выдержать этого.

6. Я могу. Это только временно. Я выносила и

худшее.

7. Я ребенок. Я заслуживаю того, чтобы

7. Я имею право иногда быть незрелой. Я не

чувствовать себя виноватой.

совершенство и не нуждаюсь в этом. Нет не-

обходимости чувствовать вину. Это не поможет.

Это помогло Сью почувствовать себя лучше и уменьшить свою склонность контролировать Джона. Хотя она еще чувствует, что он не прав, позволяя Сэнди манипулировать собой, она решила, что он имеет «право» быть «неправым». Сью меньше критикует Джона, и он чувствует меньшее давление. Их отношения улучшаются и возникает атмосфера взаимного уважения и свободы. Конечно, критика ее «горячих мыслей» была не единственным фактором успешного брака Сью и Джона, но это был необходимый и огромный первый шаг, без которого все легко могло1 бы закончиться для них обоих (Burns, 1981).

Этот пример демонстрирует типичные способы работы с конфликтами в поведенческой психотерапии. С помощью терапевта клиент «заменяет» свои представления, которые являются причиной неадекватного поведения и переживаний, на более конструктивные, что позволяет ему изменить свое эмоциональное отношение к происходящему и найти более эффективные стратегии реагирования и выстраивания отношений. Тем самым решается главная задача поведенческой психотерапии — улучшение «реагирования» человека и его адаптации в целом к проблемам социального взаимодействия. В соответствии с традицией поведенческих подходов они более ориентированы на работы с интерперсональными трудностями и конфликтами.

Работа с конфликтами в гуманистической психологии

Современные психотерапевтические направления, инспирированные развитием гуманистической психологии, во многом противопоставляют себя классическим подходам психотерапии. Подобно тому, как в свое время ученики и последователи Фрейда уходили от него и создавали собственные теории и направления, часто в оппозиции к классическому психоанализу своего учителя, так и многие из тех, кто получил первый опыт работы с клиентом в психоаналитической парадигме, впоследствии не просто отказываются от нее, но и активно противостоят ей. Именно поэтому, видимо,

гуманистическое направление в психотерапии и считается наиболее разнородным, поскольку принадлежность к нему зачастую определяется даже не приверженностью каким-то определенным идеям, но противопоставлением себя динамическому и поведенческому направлениям. Не отказываясь от методических приобретений психоанализа и признавая его терапевтические возможности, современные психотерапевты, однако, оспаривают психоанализ как теорию личности, опасаясь, что предлагаемая им модель человека серьезно ограничивает эффективность и развитие терапевтических стратегий. Изменяется само понятие сути психотерапии, пациент (более деликатное медицинское наименование больного) становится клиентом, слово «лечение» исчезает в силу отказа от самой медицинской модели психотерапии, зато появляется понятие личностного роста и даже дебатируется само представление о психотерапевтическом воздействии.

К. Роджерс, один из наиболее популярных в России представителей гуманистической психологии, пишет, что происшедшие в нем профессиональные изменения выразились в следующем: если в начале своей деятельности он задавал себе вопрос: «Как я смогу вылечить или изменить этого человека?», то впоследствии он ставил перед собой задачу: «Как создать отношения, которые этот человек может использовать для своего собственного личностного развития?» (Роджерс, 1994, с. 74). Одно из явных противопоставлений гуманистического подхода психоаналитическому связано с протестом против того элемента принуждения, который присутствует в его ортодоксальных формах. Роджерс пересказывает эпизод из собственного опыта, когда понравившийся ему пример беседы, в которой «психолог выглядел как проницательный умный человек, быстро добравшийся до источников трудностей», через несколько лет показался ему «умным юридическим допросом, который убедил родителя в наличии у него неосознаваемых мотивов и вырвал признание его вины. Сейчас я знаю из собственного опыта, что такая беседа не принесет настоящей пользы ни родителю, ни ребенку. Этот случай заставил меня прийти к выводу, что я должен отказаться от любого подхода, который является принудительным или подталкивающим клиента, причем не из теоретических соображений, но потому, что такие подходы только с виду эффективны» (Роджерс, 1994, с. 52).

Традиционные направления психотерапии (прежде всего психоаналитической ориентации) опираются в планировании процесса работы с клиентом на своего рода диагноз — оценку поведения и переживаний клиента в прошлом и настоящем. Терапевты, работающие в гуманистической (и прежде всего экзистенциальной) психологии, предпочитают обходиться без диагноза, а зачастую считают его и просто вредным. Типичные возражения против диагноза связаны с его потенциально искажающим влиянием на понимание реальных проблем клиента за счет неизбежной их «типизации», с «объектным» взглядом на клиента, с «классификацией» его проблем и т. д. Когда Р. Мэй занимался проблемой тревожности, он провел полтора года в постельном режиме в туберкулезном санатории. Именно в это время он познакомился с двумя замечательными работами по тревожности Фрейда и Кьеркегора. И хотя Мэй высоко оценил фрейдовские описания тревожности как возврата вытесненного, как реакции Эго на потерю, это были лишь теории. Кьеркегор описывал тревожность как борьбу живого существа против несуществования — и это было именно то, что непосредственно переживал сам Мэй в его борьбе со смертью или с перспективой остаться пожизненным инвалидом, то, через что проходил он сам и его товарищи, другие паци-

енты. Если Фрейд описывал психические механизмы возникновения тревожности, то «Кьеркегор описывал то, что непосредственно переживается человеческими существами в кризисе — а именно кризисе жизни и смерти, реальном для нас, пациентов, но кризисе, который, я полагаю, в своих существенных проявлениях не отличается от других кризисов людей, которые приходят за терапией... Фрейд писал на техническом уровне, где его гений был высочайшим, и, возможно, больше, чем кто-либо в его время, он знал о тревожности. Кьеркегор, гений другого рода, писал на экзистенциальном, онтологическом уровне; он знал тревожность» (May, 1983, р. 14-15).

Другая явная оппозиция — это отказ от ориентации на поиск причин переживаемых человеком трудностей в его прошлом и перенос акцента на «здесь-и-теперь», на значение непосредственного переживания настоящего. Для большинства сегодняшних психотерапевтических школ внимание к актуальным отношениям, взаимодействию, переживаниям человека не означает, однако, отрицания значимости прошлого опыта. Если в классической психотерапии (особенно построенной по медицинской модели) психотерапевтический процесс фактически представляет собой процесс активного воздействия терапевта на клиента, то в психотерапиях современной ориентации (например, в экзистенциальной психотерапии) психотерапевтический процесс — это то, что происходит в самом клиенте, в его душе. Одну из своих книг Дж. Бюджен-таль начинает следующим образом: «Я слушал в течение более тридцати лет, более пятидесяти тысяч часов мужчин и женщин, которые говорили о том, чего они хотят от жизни. Инженеры, полицейские, проститутки, адвокаты, учителя, администраторы, домохозяйки, секретарши, студенты колледжа, няньки, доктора, монахини, таксисты, министры и священники, наемные солдаты, рабочие, профессора, клерки, актеры и многие другие приглашали меня побыть рядом с ними, когда исследовали глубины своей души (курсив мой. — Н. Г.), чтобы найти то, к чему они сильнее всего стремятся; когда они преодолевали боль и воспаряли от радости этих поисков, когда они испытывали страх и находили в себе мужество для этой личной одиссеи» (Бюд-женталь, 1998, с. 20).

Это выражение «побыть рядом с ними», а также подчеркивание не просто активности клиентов в психотерапевтическом процессе, но их самостоятельной и собственной жизни, при фрагменте которой присутствует психотерапевт, очень характерно для профессиональной и личной позиции Бюдженталя. Но в чем же тогда роль терапевта? Если психотерапевтический процесс — это не процесс воздействия психотерапевта на клиента, а то, что происходит в самом человеке, если терапевт просто находится «рядом», то в чем тогда его функция? Роль психотерапевта в том, чтобы способствовать процессу, идущему внутри клиента, стимулировать его, побуждать к «исследованию» собственного опыта.

Одна из наиболее впечатляющих особенностей подобных подходов заключается в том, что человек должен отказаться от влияния на другого, от попыток его изменить. Склонность к влияниям на других является одним из свойств человеческой природы. «Я думаю, в нашей культуре все подвержены следующему штампу: "Каждый человек должен чувствовать, думать и верить так же, как я". Мы обнаруживаем, что нам очень трудно позволить детям, родителям или супругам чувствовать по-другому в отношении каких-либо проблем. Мы не позволяем нашим клиентам или студентам отличаться от нас или реализовывать их жизненный опыт по-своему. Как нация мы не можем позволить другой нации думать или чувствовать иначе, чем мы» (Роджерс, 1994, с 62).

И хотя Роджерс пишет о своей культуре, пожалуй, речь идет о достаточно распространенных свойствах человеческой натуры. Желание, чтобы другие разделяли наши мнения или наши чувства, на мой взгляд, совсем не обязательно является признаком нашего догматизма или приверженности стереотипам. Согласие с нами, разделение нашего опыта — это признание нашей модели, нашего способа существования в этом мире, самой нашей личности, экзистенциальную потребность в котором испытывает каждый живой человек. Напротив, столкновение с иными моделями жизни, иными способами восприятия или просто иными оценками и представлениями может порождать тревожность или даже неуверенность. Отсюда вытекает одно из требований к профессиональной позиции психотерапевта, отказывающегося от права воздействия на других, — это неискажение своим опытом непосредственного переживания клиентом его ситуации. Как пишет А. Маслоу о «подлинных» отношениях с другими: «...Им можно позволить оставаться самими собой» (1995, с 162).

В этом случае психотерапия превращается в подлинный диалог человека с самим собой, а психотерапевт — в посредника, помогающего человеку найти путь к самому себе.

Клиент-центрированная терапия. «Клиент-центрированной», или «направленной на клиента», терапией Роджерс называет такую психотерапию, которая имеет своей целью «реализацию существующих у потенциально компетентного клиента способностей, а не искусную манипуляцию более или менее пассивной личностью» (Хрестоматия по гуманистической психологии, 1995, с. 46). Использование понятия «клиент» принципиально. Термин «пациент» несет на себе отпечаток медицинской традиции именования больного, нуждающегося в помощи квалифицированного профессионала. Клиент — это человек, имеющий проблемы, но способный понимать их и работать над ними вместе с терапевтом.

Фундаментальные положения своего терапевтического подхода Роджерс определяет следующим образом:

1.   «Этот новый подход в значительно большей степени опирается на стремление человека к развитию, здоровью и адаптации. Терапия — это обретение (клиентом) свободы нормально расти и развиваться.

2.   Эта форма терапии больше опирается на чувства, чем на интеллектуальное осознание ситуации.

3.   Новая терапия больше занимается непосредственной ситуацией, нежели прошлым человека.

4.   Этот подход в большей степени опирается на терапевтические взаимоотношения как опыт роста и развития» (там же).

Процесс терапии, по Роджерсу, включает в себя следующие важные моменты:

1)  клиент приходит за помощью;

2)  определяется ситуация;

3)  поощрение свободного выражения;

4)  консультант воспринимает и проясняет ситуацию;

5)  постепенное выражение позитивных чувств;

6)  обнаружение позитивных импульсов;

7)   появление инсайта;

8)  прояснение возможностей выбора;

9)  позитивные действия;

10)   расширение понимания ситуации;

11)   растущая независимость;

12)  уменьшается потребность в помощи (там же, с. 51).

Общий процесс изменений, происходящих с клиентом в ходе психотерапии, который Роджерс понимает как «переход от неподвижности к изменчивости, от застывшей структуры к потоку, от статаки к динамике» (Роджерс, 1994, с. 178), включает семь основных стадий.

Роджерс следующим образом описывает индивида, находящегося на начальной стадии этого процесса. Для него характерно «нежелание сообщать что-либо о самом себе», «чувства и личностные смыслы не осознаются», «близкие отношения в общении кажутся опасными», «не воспринимается и не признается существование проблем», «нет желания изменяться». И, наконец, заключительная характеристика — «общение с самим собой блокируется», т. е. в используемых нами терминах человек не способен к диалогу с самим собой.

На второй стадии, которая наступает, когда человек чувствует принятие себя психотерапевтом, «выражение чувств перестает быть статичным в высказываниях, не относящихся к себе», «проблемы воспринимаются как внешние по отношению к себе», «отсутствует чувство личной ответственности за проблемы», «чувства могут быть высказаны, но не осознаны как таковые, как принадлежащие этому человеку», «противоречия могут быть выражены, но они почти не осознаются как таковые» и др. Роджерс отмечает, что эти стадии описывают целостный процесс изменения человека от одного полюса континуума к другому и психотерапия не обязательно включает в себя прохождение всех этих стадий. Она начинается с той стадии, на которой находится сам человек, обратившийся за помощью. Например, многие из клиентов начинают со второй стадии, а для того, кто находится на первой стадии, с точки зрения Роджерса, вообще добровольное обращение к психотерапевту маловероятно.

На третьей стадии наблюдаются «высказывания о своих переживаниях как объектах», «высказывания о себе как об объекте, отраженном прежде всего- в других», «часто выражаются или описываются чувства или личностные смыслы, отсутствующие в настоящий момент», «имеется признание противоречий в опыте» и др.

На четвертой стадии «клиент описывает более сильные чувства, не относящиеся к настоящему», «временами чувства выражаются как существующие в настоящем, иногда они прорываются почти против желания клиента», «чувства принимаются открыто, но в очень малой степени», «опыт истолковывается клиентом более свободно», «клиент с беспокойством осознает противоречия и несоответствия между опытом и "Я"» и др. Если клиент чувствует принятие психотерапевтом выражаемых им чувств, его поведения и переживаний, то он движется в своих изменениях к следующей стадии.

На пятой стадии «чувства выражаются свободно, относятся к настоящему моменту», «переживаются Почти что полностью», «чувства все более принадлежат клиенту, и у

него растет желание слиться с этими чувствами, быть действительно самим собой», «способы истолкования опыта становятся намного свободнее», «происходит все более ясное осознание противоречий и несоответствий в своем опыте», «наблюдается все возрастающая личная ответственность за встающие проблемы» и др.

На шестой стадии «чувство в настоящем переживается сразу, непосредственно во всем его богатстве», «принимается непосредственность переживания и чувство, составляющее его содержание», «клиент субъективно живет в этом опыте; а не просто проявляет свои чувства по отношению к нему», «переживание на этой стадии является реальным процессом», «внутренняя коммуникация относительно свободна и не заблокирована», «активно переживается несоответствие между опытом и его осознанием, пока оно не переходит в соответствие», «момент полного чувствования становится ясным и определенным объектом для обозначения» и др.

На седьмой стадии «наблюдается растущее и длительное ощущение принадлежности чувств, принятых клиентом, а также имеющее основу доверие к процессу, происходящему в нем», «переживание почти не связано структурой и стало процессом, т. е. ситуация переживается и толкуется как новая, а не как бывшая в прошлом», «внутренняя коммуникация становится недвусмысленной, чувства имеют соответствующее им обозначение, для новых чувств вводятся новые обозначения», «клиент чувствует, что может выбрать новые способы существования» и др. (Роджерс, 1994, с. 178-203).

Это превосходное описание постепенного развития диалога в общении человека с самим собой. Пройдя этот путь изменений, клиент оказывается, по выражению Роджерса, «в новом измерении», «живет полной жизнью в своем "Я" как постоянно текущем и изменяющемся процессе», когда «внутренняя коммуникация между различными аспектами его "Я" не заблокирована» (там же, с. 204). Характерно, что для выделения стадий терапевтического процесса Роджерс пользуется критерием изменений, постепенно происходящих в клиенте, а, к примеру, не задачами или действиями терапевта на разных этапах психотерапии. Такой подход соответствует его пониманию сути клиент-центрированнои терапии, при которой именно клиент направляет ее процесс. Условиями эффективной психотерапии Роджерс считает конгруэнтность терапевта в отношениях и взаимодействии с клиентом, безусловное положительное отношение к клиенту и его эмпатическое понимание.

Тот же принцип используется Роджерсом в работе с межличностными и даже межгрупповыми отношениями. Он считает, что главным препятствием, создающим интерперсональные трудности, является оценочная, одобряющая или не одобряющая позиция по отношению к другим людям. Возможности преодоления этих трудностей он видит, соответственно, в процессе понимания другой стороны. Его рассуждения сводятся к следующему. Чем более конгруэнтен человек в обращении к другому, тем более понятно будет его обращение партнеру и тем более ясным будет его ответ. Собственная конгруэнтность позволяет ему лучше понять ответ партнера, который, в свою очередь, чувствует эмпатическое понимание себя и вследствие этого испытыва-

Чем более клиент воспринимает терапевта как настоящего, искреннего человека, обладающего эмпатией, относящегося к нему безусловно положительно, тем более он уходит от статичного, жесткого, бесчувственного, безличного типа функционирования; тем более он способен двигаться по направлению к текучей, изменчивой, наполненной дифференцированными чувствами жизнедеятельности. Следствием этого движения является изменение личности и поведения в направлении физического здоровья, зрелости, более реалистичного отношения к себе, другим и своему окружению.

К. Роджерс

ет расположение к собеседнику, его барьеры в общении и защиты ослабляются, что приводит к соответствующим ответным реакциям и т.д. Роджерс, правда, оговаривается, что этот позитивный процесс может быть нарушен, если в сообщении содержится угроза, тогда это провоцирует появление защиты, что приводит к нечетким, двусмысленным ответам и возникают обратные эффекты. Тем не менее он считает возможным на основании предложенного понимания сформулировать закон межличностных отношений: «Чем более конгруэнтны опыт, его осознание и сообщение о нем одного индивида, тем в большей степени последующие отношения будут включать; тенденцию к взаимному общению со все увеличивающейся конгруэнтностью, тенденцию к более адекватному взаимному.пониманию сообщений, улучшение психологической согласованности и действий обоих партнеров, взаимная удовлетворенность отношениями. И наоборот, чем больше в общении неконгруэнтности опыта и осознания, тем в большей степени последующие отношения будут включать: дальнейшее общение того же качества, нарушение точного понимания, ухудшение психологической согласованности и действий обоих партнеров, взаимную неудовлетворенность отношениями» (Роджерс, 1994, с. 407).

Закон межличностных отношений Роджерса невольно вынуждает к сопоставлению его с другим, ранее приводившимся законом межличностных отношений Дойча. И в той и в другой формулировке на основании исходной ситуации прогнозируется развитие общения. Однако в том, что считается исходной точкой, главным, «ядерным» фактором, обнаруживаются разные методологические установки авторов. Если для Дойча это ситуация конкурентного или кооперативного взаимодействия, попадая в которую человек соответственно и строит свое дальнейшее взаимодействие с людьми, то для Роджерса это субъективный мир человека.

Таким образом, усиление личной конгруэнтности и конгруэнтности в общении с другими является основным направлением преодоления внутренних и внешних конфликтов. Психотерапевтический процесс — это прохождение клиентом через стадии «разблокирования» внутренней коммуникации между разными частями своего «Я», развитие диалога в общении человека с самим собой. Терапевт в клиент-центрирован-ной терапии — это человек, вступающий в равноправные личностные отношения с клиентом, которому он помогает найти путь к самому себе.

Гештальт-терапия. Гештальт-терапия, как и другие направления гуманистической психологии, разделяет идеи феноменологического подхода, акцентирующего внимание на непосредственно переживаемом субъективном опыте человека. Основатель гештальт-терапии Ф. Перле использовал понятие гештальта, закономерностей его образования и завершения для описания жизнедеятельности человеческого организма. При этом он исходил из представления о существовании мощного механизма саморегуляции организма, поддерживающего равновесие как в отношениях человека с окружающим миром, так и в его собственном внутреннем мире. Это касается прежде всего мотиаационной сферы человека, удовлетворения его потребностей. «Каждый орган чувств, движения, мысли подчиняет себя возникающей потребности и готов быстро перемениться, как только эта потребность удовлетворена и затем отступает на задний план. Как только наступает следующая потребность, в здоровом человеке все они служат ей, напрягают все силы для завершения этого гештальта. Все части тела вре-

Возможно, наиболее интересным и важным свойством гештальта является его динамика— потребность сильного гештальта к завершению. Каждый день мы испытываем эту динамику многократно. Лучшим названием незавершенного гештальта является неоконченная ситуация.

Ф. Перле

менно идентифицируют себя с временно возникшим гештальтом» (Перле, 1995, с. 98).

Этот процесс обусловлен законами динамики гештальта.

Идеи саморегуляции и равновесия естественно переходят в идею гармонии существования человека. Здоровых людей отличает способность к реализации, осуществлению «Я», к тому, чтобы оставаться самими собой. Не следование этому — отказ от удовлетворения собственных потребностей, от собственных ценностей, в конечном счете от собственного «Я» — чревато невротическими расстройствами. Акцент в гештальт-психологии делается на взаимодействии противоречащих друг другу и даже противостоящих, полярных сторон «Я». Человеку свойственно испытывать противоречивые чувства и желания, необходимость сосуществования разных «Я» является одной из неизбежностей нашей жизни. Тема «нападающего» и «защищающегося» — одна из доминантных в гештальт-терапии. Осознание этих противоположностей и ранее недифференцированных частей своего «Я» — это путь к лучшему пониманию себя и формированию и завершению гештальтов.

Центральными для гештальт-терапии являются следующие идеи. Во-первых, это представление о целостности организма и, соответственно, его целостной реакции на какие-то события внешней или внутренней жизни. «Гештальт является неделимым феноменом. Это сущность, которая есть и которая исчезает, когда целое разрушается на компоненты» (Перле, 1995, с. 57). Следовательно, в любом аспекте поведения человека проявляется его целостное существование. Во-вторых, это приоритет «здесь-и-теперь», непосредственного переживания человеком настоящего. Фокусирование на настоящем никак не обедняет информацию о психической жизни субъекта: с точки зрения гештальт-терапии, неоконченные ситуации из прошлого как незавершенные гештальты неизбежно выявляются как часть переживания в настоящем. И в этом смысле мы лучше поймем прошлое человека и реальное влияние этого прошлого на его жизнь, анализируя его настоящее. В-третьих, это отказ от традиции каузального подхода, поиска причин тех или иных переживаний или проблем человека. Законы формирования гештальта исключают возможность установления однозначных связей между какими-то явлениями психической жизни и вызвавшими их событиями. Вместо поиска причин и ответа на вопрос «почему человек действует тем или иным образом» внимание переносится на то, «как» человек действует, переживает, реагирует и т. д., т. е. на то, что происходит «здесь-и-сейчас».

Таким образом, наблюдения за поведением человека в настоящем, за разными типами его реагирования на окружение, за разными языками его переживаний (вербальными и невербальными его проявлениями) позволяют выявить проблемы, рассогласования, возникающие в связи с реализацией человеком адекватной саморегуляции. С точки зрения гештальт-терапии, существует несколько основных механизмов нарушения естественной саморегуляции. Например, человек усваивает образцы, нормы, стандарты поведения, идеалы, ценности и убеждения, предлагаемые ему другими людьми (в первую очередь, родителями), и стремится реализовать их в Я-концепции, фактически навязанной ему окружением. Однако эта концепция противоречит его истинному «Я», и это рассогласование приводит к невротическим нарушениям. Те же

нарушения возникают при действии другого механизма — отчуждении присущих человеку качеств, если они не соответствуют его представлениям о себе. Идет ли речь об этих или других, описанных в гештальт-терапии механизмах нарушения внутренней гармонии, следствием их действия становится утрата целостности личности, ее фраг-ментированность. Восстановление целостности, гармонии личности, ее интегриро-ванности является основной целью гештальт-терапии.

Подобно тому, как Роджерс рассматривает прохождение клиента через различные стадии в его движении к аутентичности, Перле выделяет разные уровни с точки зрения процесса развития человека. С помощью гештальт-терапии клиент переходит от механического клишированного и ролевого существования (приводя примеры которого, Перле ссылается на описания игр Э. Верна) к осознаванию их фальшивого и манипуля-тивного характера, к переживанию своего рода тупика, осознанию необходимости перемен, внутреннего смятения, отчаяния и затем к аутентичности личности, к своему подлинному «Я». Главным механизмом этого возвращения человека к себе самому является осознавание. Неслучайно «Практикум по гештальт-терапии» (Перле, Гудмен, Хефферлин, 1995) начинается с упражнений, направленных на «чувствование актуаль-, ного». В ситуации психотерапевтической работы терапевт побуждает клиента к осознаванию происходящего с ним в данный момент и к постоянному расширению пространства этого осознавания. Психотерапевт видит, где возникает рассогласование (например, за счет несовпадения вербальногои невербального сообщения), где клиент избегает встречи с настоящим, уходит от него, и побуждает его к продолжению движения. Однако главным действующим лицом этого процесса остается сам человек. Как говорит Перле, «я не могу осознать ваше осознание, я могу только косвенно участвовать в этом процессе» (Перле, 1995, с. 75).

Используемые в гештальт-терапии приемы часто именуются играми. Все они так или иначе направлены на усиление осознавания человеком'своего подлинного «Я» через актуальное переживание его проявлений, внутренних противоречий, на усиление внутренней коммуникации и завершение гештальта (неоконченных ситуаций). Феноменология, описанная гештальт-терапией и являющаяся предметом ее работы, знакома психотерапевтам и не может не признаваться ими.

Проиллюстрируем это примером из описания психотерапевтического случая И. Ялома. Речь идет о его «Лечении от любви». Семидесятилетняя пациентка Ялома жалуется на то, что в течение восьми лет не может избавиться как от наваждения от мыслей и переживаний, связанных с ее терапевтом, с которым у нее был роман. Внезапность и интенсивность их интимных отношений резко контрастировали для пациентки с неожиданностью и необъяснимостью разрыва. Все ее попытки восстановить этот дорогой для нее контакт терпели неудачу. Они ненадолго встретились только после ее попытки суицида, но эта встреча ничего для нее не прояснила. Восемь лет она живет мыслями и воспоминаниями о нем, и все ее попытки освободиться от наваждения терпели неудачу. Как пишет Ялом, «навязчивость получает энергию, отнимая ее у других областей существования* (Ялом, 1997, с. 30). В терминологии гештальт-терапии речь идет о неоконченной ситуации, незавершенном гештальте, ибо самым мучительным для пациентки Ялома была необъяснимость происшедшего и потребность понять его. В нашей работе был аналогичный пример. За консультацией обратилась одна из участниц групповых занятий. За несколько месяцев до этого она рассталась со своим возлюбленным. Причиной их разрыва стала случайная и незначительная

ссора, после чего он перестал звонить ей. Она считала, что он должен позвонить первым, но он не делал этого, а время шло. Рассказав об этом, она спросила, не стоит ли ей позвонить ему. Однако, отвечая на вопрос о том, хотела бы она восстановить отношения с этим человеком, она задумалась, а потом достаточно уверено ответила отрицательно. «Я с самого начала чувствовала, что это не надолго, — сказала она. — Кроме того, у него тяжелый характер, и я устала от этого». Что же тогда не позволяет ей забыть эту ситуацию? Незавершенность. Обсуждение ситуации показало, что незавершенность связана со случайным поводом их разрыва и недостающим — для женщины — фрагментом в ситуации разрыва их отношений, а именно отсутствием заключительного объяснения, которое и должно было бы, по ее мнению, стать основой последующего разрыва. Разрыв произошел, но это объяснение не состоялось, и теперь она чувствует потребность в этом фактически уже не нужном разговоре, единственный смысл которого в том, что он «завершит гештальт».

Теоретическое понимание личностного конфликта как дезинтеграции личности и возможности ее преодоления через внутренний диалог нашло прямое выражение в хорошо известных приемах в практике гештальт-терапии. Психотерапевт предлагает клиенту провести диалог между разными частями своей личности — между «нападающим» и «защищающимся» «Я», диалог с собственными чувствами или воображаемым собеседником. Имитируется ситуация разговора, в процессе которого клиент пересаживается со своего «горячего» стула на противостоящий и обратно и пытается максимально отождествить себя с разными фрагментами своего «Я». Противоположность «нападающего» и «защищающегося» — часто анализируемый в гештальт-группах пример противоположности — как правило, интерпретируется как хорошо известное в психологии противостояние «требующего», указующего, «родительского» и инфантильного, слабого начала. Человек должен попытаться максимально пережить эти оба аспекта своего «Я», осознать то, что обычно

отвергается как неприятное или даже неприемлемое, так как только осознание открывает путь к их интеграции в личности. Воссоздание сторон конфликта и их диалог,

Формирование структуры «фигура/фон» предписывает, что только одно событие может занимать передний план, определяя ситуацию. Иначе возникает конфликт и замешательство. И формирование структуры * фигура/фон", которая является наиболее сильной, временно примет контроль за всем организмом. Таков основной закон саморегуляции организма — ни специфическая потребность, ни инстинкт, ни намерение или цель, ни свободное желание не окажут никакого влияния, если они не поддерживаются возбужденным гештальтом. Если появляется более чем один гештальт, единый контроль и действие находятся в опасности. В нашем примере с жаждой это не жажда, которая ищет воду, но весь организм. Я ищу это. Жажда направляет меня. Если появляется более чем один гештальт, развивается раскол, дихотомия, внутренний конфликт, ослабляющий потенциал, необходимый для завершения неоконченной ситуации. Если возникает более чем один гештальт, человек начинает «решать", часто доходя до «решения» играть мучительную игру нерешительности. Если желает возникнуть более чем один гештальт и природа будет предоставлена самой себе, тогда не будет решений, но произойдет предпочтение. Такой процесс представляет порядок, а не конфликт. Не существует иерархии «инстинктов", есть иерархия появления более безотлагательного гештальта. После завершения этот гештальт отступает на задний план, освобождая передний план для появления другого гештальта или необходимости. После того как один гештальт удовлетворен, организм может иметь дело со следующей настоятельной фрустрацией. Всегда первым делом — самое важное. Когда звонок, срочные письма или семинарские занятия требуют моего внимания, эта работа остается на заднем плане. Она не исчезает, она забывается /ли подавляется. Она сохраняется в живости обмена структура «фигура/фон». Когда эта книга выступает на передний план, я почти не обращаю внимания на беспорядок на столе или красоту ландшафта за окном. Любое вмешательство в гибкое взаимодействие переднего плана — фона вызывает невротические или психологические феномены. Передний план и фон должны легко взаимозаменяться в соответствии с потребностями моего существования. Если этого не происходит, мы накапливаем незаконченные ситуации, фиксированные идеи, ригидные структуры характера.

Ф. Перле

инициируемый методиками гештальт-терапии, совсем не предполагает, что «носитель» этого конфликта должен сделать выбор между ними: «Цель диалога заключается в том, чтобы "закончить" в настоящем ситуации, не законченные в прошлом, то есть "оживить" процесс формирования и завершения гештальта. Разрешение конфликта может потребовать компромисса между двумя группами потребностей или одобрительного принятия отрицательного компонента своего "Я"» (Рудестам, 1990,

с. 159).

Рудестам (1990, с. 159-160)приводит пример диалога по методике «двух стульев»: женщина стремилась к интимным отношениям с мужчиной, но как только их отношения действительно стали многообещающими, она сразу же их прервала.

Защищающийся. Я очень одинока, мне так хочется, чтобы меня кто-нибудь ждал дома.

Нападающий. У тебя есть дети, этого достаточно для тебя. Защищающийся. Мне хорошо днем, пока я занята делом, и хорошо ночью, когда я очень устаю, но...

Нападающий. Не будь ребенком. Ты должна стать более независимой. Защищающийся. Но я не хочу быть независимой! Я хочу иметь рядом мужчину, который бы заботился обо мне и принимал решения за меня, и... Нападающий. Решение, ха! Где ты видела таких мужчин? Разве они могут принимать решения? Они все слабаки — ты кончишь свои дни, ухаживая за ними!

Защищающийся. Но я хочу! Пауль был прекрасен, он брал ответственность на себя, и проблемы становились такими простыми... я любила его, пока...

Нападающий. Да, пока! Пока ты не добилась того, что он не мог и шагу ступить без тебя. В тебе нет ничего хорошего для мужчин. Защищающийся. Но я хочу, чтобы было! Я ненавижу себя, когда веду себя с мужчинами подобным образом. Я ненавижу себя, когда не могу уделить им время.

Нападающий. Забудь их, детка; оставь их в покое. С ними со всеми что-то не так.

Приведенный пример — не частная иллюстрация. Принцип инициирования, организации внутреннего диалога человека является одним из основных в гештальт-терапии, которая в целом диалогична, то есть ориентирована на диалог человека с самим собой. Одним из примеров этого является сама автобиографическая работа Ф. Перлса «Внутри и вне помойного ведра», где он — автор — периодически вступает в диалог с самим собой, в котором части его «Я» спорят друг с другом, наступают друг на друга, критикуют и защищают автора, который, в свою очередь, наблюдает за ними, прислушивается к ним, прекращает их полемику и т. д. Это стремление слышать «внутренний голос» или, точнее, «внутренние голоса», характерно для гештальт-терапии, являющейся одним из ведущих направлений современной гуманистической психологии.

Экзистенциальная психотерапия. Экзистенциальное направление в психологии и психотерапии не имеет столь явно очерченных границ, как ранее упоминавшие-

ся подходы. Под определение, приводимое в учебнике К. Холла и Г. Линдсея (1997, с. 310), — «Экзистенциальную психологию можно определить как эмпирическую науку о человеческом существовании, использующую метод феноменологического анализа» — подпадают многие современные направления психотерапевтической работы. На этом основании авторы «Психотерапевтической энциклопедии» полагают, что экзистенциальная психотерапия — это «собирательное понятие для обозначения психотерапевтических подходов, в которых делается упор на "свободную волю", свободное развитие личности, осознавание ответственности человека за формирование собственного внутреннего мира и выбор жизненного пути» (1998, с. 690-691). Действительно, если считать, что экзистенциальные направления изучают проблемы существования человека и фокусируются при этом на «свободном субъекте», то тогда едва ли не все направления современной гуманистической психологии следует считать экзистенциальными. Так, впрочем, и происходит: например, гештальт-терапия часто считает себя экзистенциальным подходом, а вся гуманистическая психология нередко вообще обозначается как экзистенциально-гуманистическая. Однако, когда речь идет о персоналиях, картина становится более определенной. Далеко не все гуманистические психологи объявляются экзистенциалистами, но практически неизменно в качестве таковых называются имена Л. Бинсвангера, В. Франкла и Р. Мэя, к которым обязательно надо добавить Дж. Бюдженталя и И. Ялома. Проблема дифференциации в общем гуманистическом движении в психологии давно уже является предметом дискуссий, в том числе и вокруг того, «сколько» гуманистических психологии существует. Интересный анализ, выполненный Д. Леонтьевым, выделяет ряд критериев, отличающих экзистенциальное направление в рамках гуманистической психологии от того ее направления, которое условно может быть обозначено как «личностно-центрированный подход» (Леонтьев, 1997). Эта и другие работы, на наш взгляд, не оставляют сомнений в правомерности выделения самостоятельного направления экзистенциальной психологии и экзистенциальной психотерапии. Другое дело, что в известном смысле вся современная психология, особенно в ее практическом выражении, имеет, так сказать, «экзистенциальное измерение», «экзистенциальный вектор», учитывающий самые сущностные стороны человеческого существования.

Дальнейшее наше изложение относится к экзистенциальному направлению в практической психологической помощи человеку в ее узком самостоятельном значении. Своеобразие экзистенциальной психологии и психотерапии наиболее явно обнаруживается в феноменологии, на которой она фокусируется. Чтобы продемонстрировать отличие понимания сути базисного конфликта человека в экзистенциальной психологии, выдающийся психотерапевт экзистенциального направления И. Ялом сравнивает его с описанием базисного конфликта в психоанализе. Если в классическом психоанализе основной конфликт человека — это конфликт между подавленными инстинктивными устремлениями, если в неофрейдистской трактовке — это конфликт с интернализованными значимыми взрослыми, то экзистенциальный подход считает, что базисный конфликт человека — это «конфликт, возникающий вследствие столкновения индивидуума с данностями существования» (Yalom, 1980, р. 8). Что такое данности существования? В каком-то смысле задача понимания природы данностей нашего существования не трудна. По Ялому, основным методом этого понимания является личная рефлексия. Ее условия просты: уединение, молчание,

Серьезные проблемы жизни, однако, никогда полностью не разрешаются. Если кажется, что они разрешены, это явный знак, что что-то упущено. Значение и цель проблемы состоят не в ее разрешении, а е нашей постоянной работе над ней.

К. Юнг

время и свобода от повседневных отвлекающих факторов, которыми заполнен обыденный мир каждого из нас. Если мы сможем отойти, отвлечься от повседневности, глубоко погрузиться в размышления о нашей «ситуации» в мире, о нашем существовании, наших ограничениях и возможностях, если мы достигнем при этом самых основ, мы

столкнемся с «глубинными структурами», с данностями нашего существования. Этот процесс рефлексии может быть инициирован, «запущен* какими-то событиями, такими, например, как столкновение с чьей-то смертью, или принятие важных необратимых решений, или разрушение некоторых фундаментальных смыслообразующих моделей (схем), в общем, тем, что часто обозначают как «пограничные» ситуации.

Свою знаменитую книгу «Экзистенциальная психотерапия» (1980) И. Ялом посвящает рассмотрению четырех данностей, четырех первичных проблем человеческого существования — смерть, свобода, изоляция и бессмысленность. Именно столкновение человека с этими проблемами и порождает экзистенциальный конфликт.

Проблема смерти, возможно, наиболее очевидная из всех названных, соотносится с ключевым экзистенциальным конфликтом между осознанием неизбежности смерти и желанием продолжать быть.

Другая первичная проблема человеческого существования — это проблема свободы. Обычно свобода рассматривается как очевидно позитивный концепт, то, за что борются и о чем мечтают. В экзистенциальном смысле свобода есть отсутствие внешней структуры. В противоположность обыденному опыту экзистенциалисты считают, что человеческие существа не входят в хорошо структурированный универсум со свойственной ему схемой строения (и не покидают его). Скорее индивид является автором, ответственным за свой собственный мир, способ жизни, выбор и действия. Свобода в этом смысле означает, что нет никакой основы, нет никакой почвы; и мы оказываемся в ситуации противоречия между нашим желанием основы и структуры и нашим столкновением с отсутствием этой основы.

Третья первичная проблема — это экзистенциальная изоляция, означающая не межличностное одиночество или внутриличностное отчуждение от частей своего «Я», но фундаментальную изоляцию от других существ и от этого мира. Независимо от того, насколько тесно, близко мы связаны с окружающими, всегда остается последнее, непреодолимое расстояние, и мы в одиночестве начинаем наше существование в этом мире и в одиночестве его заканчиваем. Экзистенциальный конфликт — это напряжение между нашим осознанием своей абсолютной изолированности и нашим желанием контакта, защиты, нашим желанием быть частью большого мира.

Проблема смысла является еще одной первичной проблемой или данностью существования. Действительно, задается вопросом Ялом, если мы должны умереть, если мы сами создаем свой мир, если каждый из нас изначально одинок в этом безразличном универсуме, в чем тогда смысл нашей жизни? Если он никак не предопределен, значит, каждый из нас должен сам создать свой смысл жизни. Экзистенциальный динамический конфликт проистекает из дилеммы ищущего смысл существа, находящегося в не имеющем смысла универсуме. Напомним знаменитое высказывание В. Франкла: «У каждого времени свои неврозы — и каждому времени требуется своя психотерапия» (Франкл, 1990, с. 24). Р. Мэй пишет, что если для прошлого был ха-

рактерен тип пациентов, которых нередко пугал контакт с окружением и они жили в своем узком жизненном пространстве, то в наши дни конформизма и человека, направленного вовне, доминирующий невротический паттерн принимает противоположную форму растворения в социальных контактах и идентификации с другими людьми, что грозит человеку утратой собственной сущности. Мэй называет подобные явления психо-культурным феноменом организационного человека, существование которого подчинено функционированию (May, 1983, р. 21-22; р. 95).

Мэй считает, что с проблемой свободы глубоко связано состояние тревожности. Он ссылается на высказывание Кьеркегора о том, что тревожность — это реальность потенциальной свободы, прежде чем свобода материализуется, Тревожность всегда содержит внутренний конфликт, конфликт между бытием и небытием, и появляется тогда, когда индивид сталкивается с возникающими возможностями реализации своей экзистенции. Однако те же самые возможности предполагают разрушение имеющейся безопасности, что порождает тенденцию отказа от нового потенциала. Тревожность, по Мэю, является состоянием индивида, сталкивающегося с проблемой реализации своего потенциала. Если же он отказывается от своих возможностей или терпит неудачу в реализации этого потенциала, то переживает чувство вины. Вина, таким образом, является онтологической характеристикой человеческого существования (May, 1983, р. 111-112). К. Холл и Г. Линдсей называют это «великой дилеммой», с которой сталкивается каждый человек, и так описывают ее в формулировке Босса: «Человек изначально виновен. Его изначальная вина берет начало с рождения. Именно тогда он начинает быть в долгу перед своим Dasein, насколько это касается его способностей и всех возможностей жизни. В этом смысле человек остается виновным всю свою жизнь — то есть должным в отношении всех требований, уготовленных будущей его жизнью, до последнего дыхания... Каждое действие, каждый выбор означают отвержение других возможностей, также принадлежащих человеческому существованию в данный момент... Экзистенциальная вина человека состоит в невозможности выполнить наказ реализовать все свои возможности» (Босс, цит. по: Холл, Линдсей, 1997, с. 325).

По Мэю, онтологическая вина в той или иной мере присуща всем и берет свое начало в самоосознавании. Ее, однако, не следует смешивать с невротическим чувством вины, и в целом онтологическая вина имеет конструктивное значение для личности (May, 1983, р. 116). Основной задачей терапевта является помощь человеку в осознавании себя и своего существования в этом мире.

Приведем в качестве примера фрагмент психотерапевтической беседы Дж. Бюд-женталя со своим пациентом Холом, в котором терапевт пытается стимулировать процесс движения пациента к лучшему осознанию своей субъективности.

— «Джим, думаю, что теперь я лучше, чем когда-либо раньше, понимаю, что значит находиться внутри самого себя, но это все еще остается для меня недоступным. Мне просто хотелось бы получше за это уцепиться.

— «Уцепиться за это»,.. Вы так сказали, как будто это какая-то вещь или предмет, за который можно уцепиться.

— Да, и... Ну, ладно, уцепиться за мою... за идею... за свое понимание того, как быть внутри себя, быть субъективным или как там. Просто не знаю, как это сказать, но смысл в том...

— Хол, не хочу придираться к словам, но думаю, есть важная причина, по которой

вы говорите о цепляний за "это" как за некий предмет. Я думаю, вы — как и я — научились превращать самого себя в объект. Когда мы пытаемся заставить этот объект вести себя по-другому, наш язык остается языком объектов, мы произносим "это", "эти вещи", а не "я", "мне" и т. д.

— Конечно, я понимаю, но как это изменить... э-э, как я могу изменить свой способ мышления? Не знаю, как это сделать.

— Я думаю, когда мы действительно находимся внутри самих себя, не существует

вообще никаких "как". Мы просто знаем, чего хотим, и делаем это.

— Звучит здорово, но я не могу себе этого представить.

— Можете: просто подумайте минуту. Как вы поете "Дом на горе"? Не существует никакого «как»; вы знаете, что вы хотите сделать, и делаете это. Как рассказываете кому-нибудь об идее, которая взволновала вас? Вы просто знаете, что хотите выразить идею, и у вас это получается. Вы можете, если возникают трудности с какой-то частью, остановиться и рассмотреть более объективно процесс выражения, но чаще всего вы просто внутри своего волнения и высказываете идею без всякого "как". Разве нет?» (Бюдженталь, 1998, с. 231 -232; более подробное описание этой беседы см. Bugental, 1990).

Мэй отмечает, что экзистенциальный подход не имеет каких-то специальных техник и вообще не очень интересуется техническими приемами; это прежде всего путь понимания существования человека. Более того, по его мнению, акцент на техниках скорее препятствует пониманию человека, превращая последнего в объект анализа и воздействия. Западная традиция полагает, что понимание следует за техникой; экзистенциальный подход — в противоположность этому — исходит из того, что техника следует за пониманием. Основной задачей терапевта является понимание человека и его существования в этом мире, а технические проблемы подчинены этому пониманию. Следствием этого является разнообразие техник, используемых представителями экзистенциального подхода. Важным принципом становится то, что психологические ди-намизмы могут быть поняты только в контексте актуальной экзистенциальной ситуации человека. Делается акцент на присутствии, означающем, что терапевт является частью пространства отношений клиента, и именно это обеспечивает его понимание клиента. Терапевт стремится понять, что происходит с клиентом «здесь-и-сейчас». Иллюстрацией может служить фрагмент психотерапевтической беседы между доктором Бюдженталем него пациенткой Кейт: «...Она сидела напротив меня, застыв как камень, и молчала. "Вы выглядите очень неприступной, Кейт". Она немного нахмурилась, но ничего не сказала, Я ждал. Несколько минут мы оба молчали, затем она слегка пошевелилась, еще сильнее сжав сумочку в руках, и произнесла ровным голосом: "Мне нечего сказать". — "Понимаю". Снова молчание. "Я рассказала вам о своей жизни. Что еще вы хотите знать?" — "То, что вы переживаете прямо сейчас". — "Я сказала вам — ничего". — "Не могу поверить в это, Кейт. Выражение вашего лица просто кричит, ваше тело напряжено, и весь ваш вид говорит, что внутри вас происходит нечто очень важное"» (Бьюдженталь, 1998, с. 267).

Присутствие терапевта в пространстве клиента и значение того, что происходит между ними, столь велико, что следует избегать всего, что способно разрушить это при-

сутствие, в том числе и «аналитического» подхода. Целью терапевтического процесса является осознавание своего существования настолько полно, сколько возможно, что включает и осознание своих возможностей, и возможность действовать на их основе. Таким образом, сфера работы терапевта экзистенциальной ориентации — это пространство экзистенциальных конфликтов, возникающих из столкновения человека с наиболее «сущностными» проблемами человеческого существования. Способ работы — усиление субъективности человека через осознавание себя и своего существования в этом мире, при этом роль терапевта заключается в инициировании процесса исследования клиентом глубин своей собственной души.

По своему греческому происхождению слово психотерапия означает процесс исцеления и воспитания души. В повседневном словоупотреблении психотерапию обычно ставят в один ряд с другими видами терапии, особенно с медицинским лечением. Однако психотерапия, которую я описываю в этой книге, имеет мало общего с лечением малярии, переломов, вирусных инфекций и ссердечно-сосудистой хирургией. Она почти прямо противоположна ситуации, в которой пациенты говорят врачу о своих симптомах, а затем врач проводит свое собственное обследование (в котором пациент пони мает довольно мало или вообще ничего не понимает) и выписывает рецепты на латыни, а пациент выполняет предписания, не думая ни о чем, кроме того, чтобы быть «пациентом» и ждать излечения. Однако эта заманчивая картина соблазняет как пациента, так и терапевта. Часто оба в действительности хотят, чтобы терапевт был «настоящим врачом» или, еще лучше, взял на себя роль Бога... Многие пациенты хотят, чтобы терапевт взял на себя эту роль, и всегда готовы подыгрывать. Они хотят, чтобы кто-то принимал за них трудные решения, хотят восставать против кого-то, хотят услышать от кого-то определенные ответы, хотят гарантированных результатов, хотят, чтобы некто был больше, чем просто человеком. (И в то же время, конечно, они не хотят, чтобы кто-то делал все это—точно также, как терапевт не хочет играть роль Бога, даже когда поддается такому искушению.) Терапевту очень легко соскользнуть в процессе консультирования на позицию Бога, и у него есть много стимулов для этого. Его авторитет редко подвергается сомнению, его утверждения часто рассматриваются какоткровения свыше, одобрение и неодобрение глубоко влияет на тех, кто часто становится его преданным последователем. Как бы часто терапевт ни напоминал себе о своих постоянных ограничениях, он чаще, чем ему бы хотелось, уступает легкому, почти бессознательному убеждению, что он действительно обладает более тонким восприятием и более сильным влиянием и может благотворно вмешиваться в жизнь своих пациентов. Как бы я ни был осторожен, я все же иногда ловлю себя на том, что пытаюсь вмешаться в их жизнь, говоря себе, что это абсолютно безвредно и наверняка поможет... Постепенно я все больше осознаю, что, вмешиваясь, я демонстрирую утрату доверия к самому себе, к моему пациенту и к самому психотерапевтическому процессу. Если я смогу сохранить веру и помочь пациенту воспользоваться собственной мудростью и самостоятельностью, я понимаю, насколько более твердыми становятся достижения пациента... Каждый раз, когда я пытаюсь вмешиваться, чтобы помочь пациенту в определенной жизненной ситуации, я в каком-то смысле ослабляю и его, и себя. Когда я настаиваю на главном, на том, что происходит именно в тот момент, когда мы с пациентом находимся вместе, ...я помогаю ему намного больше. Раскрытие его потенциала не только положительно влияет на нашу работу, но вносит также важные улучшения в его работу, в его отношения с детьми и с окружающими людьми. Но я никогда полностью не преодолею искушение быть Богом. Я чувствую — и должен чувствовать— свою вину за это. Вину в экзистенциальном смысле, в смысле понимания, что я не сохранил веру в человеческий потенциал моего пациента и в свой собственный. Однако слишком большое чувство вины тоже является искажением. Я не Бог, чтобы в совершенстве избегать роли Бога. Сдается мне, только Господь никогда не играет роль Бога {Бюдженталь, 1998, с. 256-258).

Психологическое консультирование

Одно из определений консультирования, используемых в американской практике лицензирования, гласит: «Консультирование — это совокупность процедур, направленных на помощь человеку в разрешении проблем и принятии решений относительно профессиональной карьеры, брака, семьи, совершенствования личности и межличностных отношений» (Кочюнас, 1999, с. 7). Сходным образом «Психотерапевтическая энциклопедия» определяет психологическое консультирование как профессиональную «помощь пациенту в поиске решения проблемной ситуации» (1998, с. 413). К этим проблемным ситуациям относятся экзистенциальные кризисы, межличностные конфликты, семейные затруднения, проблемы профессионального выбора. В качестве основного отличия психологического консультирования от психотерапии подчеркивается, что «пациент воспринимается консультантом как дееспособный субъект, ответственный за решение своей проблемы», однако тут же отмечается, что сегодня границы между психотерапией и консультированием стираются (с. 414). Действительно, если придерживаться ортодоксальной трактовки психотерапии как метода лечения, ориентированного на личность с клиническими нарушениями, то психологическое консультирование рассчитано на здоровых людей без подобных отклонений. Однако, как уже отмечалось, в наши дни понятие психотерапии, психотерапевтической помощи и психотерапевтических клиентов используется более широко, и в этом случае границы психотерапии и психологического консультирования становятся трудно различимыми, и подчас эти понятия начинают использоваться как синонимы. Иллюстрируя это, Р. Кочюнас опирается на сравнение диапазона существующих форм работы с континуумом, один из полюсов которого — консультирование, а другой — психотерапия, область же между ними фактически может быть названа как консультированием, так и психотерапией. «Чистым» консультированием в этом примере является деятельность, направленная на работу с ситуационными проблемами, возникающими у здоровых индивидов и решаемыми на уровне сознания (Кочюнас, 1999, с. 12-13). Однако ориентация на «ситуационность», нередко используемая в качестве отличительного признака процесса консультирования, на самом деле характерна не для всех его видов. Авторы «Психотерапевтической энциклопедии» считают. что в психологическом консультировании можно выделить по меньшей мере три основных подхода:

1)  проблемно-ориентированное консультирование (consulting) направлено на анализ проблемы и ситуацию, внешние причины ее возникновения;

2)  личностно-ориентированное консультирование (counseling) предполагает анализ личностных детерминант возникновения проблемы у человека и работу с ними;

3)  решение-ориентированное консультирование (solution talk) направлено, как явствует из его названия, на решение проблемы, поиск ресурсов и вариантов ее решения.

Особо подчеркивается, что при личностно-ориентированном консультировании консультант воздерживается от советов и организационной помощи при решении проблемы; тем самым предполагается, что другие виды консультирования их, очевидно, допускают (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 414).

Обращения к «именитым» авторам в попытке более четко определить границы психологического консультирования не проясняют ситуацию. Так, Мэй (напомним — автор первой появившейся на русском языке книги по психологическому консультированию) в качестве цели процесса консультирования называет трансформацию личности и указывает на основные элементы последней фазы консультирования — факторы, способствующие трансформации личности. По его мнению, по крайней мере, в отдельных случаях целесообразно «изложить клиенту все возможные конструктивные варианты избавления его от проблемы». Положительная роль, которую может сыграть этот прием, тедно связана с другим фактором — созидательной функцией понимания в целом, ибо «само понимание проблемы приводит в действие механизм трансформации». Следующий элемент — влияние эмпатической связи, возникающей между клиентом и консультантом и способствующей позитивным и конструктивным проявлениям клиента. Важным фактором трансформации личности становится также такой значимый в работе консультанта элемент, как «утилизация переживаний клиента». Принципиальным для гуманистической психологии становится представление, что «консультант должен стремиться не столько избавить клиента от переживаний, сколько направить их в конструктивное русло» (Мэй, 1994, с. 94-98). В этом примере переплетаются как те компоненты и приемы, которые могут считаться характерными для консультирования, так и то, что вполне типично для психотерапевтической работы.

Ф. Холлис предлагает следующую классификацию техник, используемых в консультировании и социальной работе. Во-первых, это техники, которые могут быть названы поддерживающими процедурами. Они включают в себя такие действия, как демонстрация интереса, желания помочь, понимания, признание возможностей и компетентности клиента, успокаивание его относительно тех проблем, которые вызывают у него тревогу и вину. Это наиболее универсальные техники, применяемые фактически во всех видах практической работы.

Во-вторых, это процедуры прямого влияния, среди которых наиболее часто используются предложения и советы. В ситуациях социальной работы сотрудник может высказать свое мнение относительно тех действий, которые стоит предпринять клиенту. Применение техник этого вида не столь универсально, оно более связано с особенностями консультируемого случая, и их эффективность, по мнению Холлис, в высокой степени зависит от наличия сильной позитивной связи между клиентом и консультантом. Добавим к этому четкое описание техник прямого вмешательства, выполненное П. Пэпп: «Под прямыми вмешательствами понимаются советы, объяснения, предложения, интерпретации и задания, предназначенные для того, чтобы их поняли буквально и следовали им так, как предписывает терапевт. Они имеют целью непосредственно изменить правила или роли в семье. В их числе — обучение родителей управлению детьми, перераспределение обязанностей между членами семьи, установление правил дисциплины, регулирование права на личную жизнь, установление возрастной иерархии и сообщение информации, которой семья не располагает. К ним относятся также содействие открытому общению, выявление скрытых чувств, установление в семье личностной обратной связи и интерпретация внутрисемейных взаимодействий. Предпринимая прямые вмешательства, терапевт рассчитывает на то, что его ука? шиям будут следовать, и поэтому прибегает к ним в тех случаях, когда считает, что они окажут воздействие на семью» (Минухин, Фишман, 1998, с. 246-247).

Третья группа — это те действия консультанта, которые могут быть названы катар-сическими, или проясняющими. Они направлены на помощь клиенту в проявлении и выражении его чувств, эмоционально тяжелых воспоминаний, также способствуют снижению напряжения.

Следующая категория приемов широко обозначается как рефлексивное рассмотрение актуальной ситуации человека, как пишет Холлис, «конфигурации человек—ситуация». Она включает в себя:

а)   приемы, направленные на описание клиентом своей ситуации, ее экономических, социальных, физических и других аспектов, людей, с которыми он связан;

б)  приемы, имеющие своей целью прояснение того, что человек думает по поводу своих действий, своего поведения, его последствий, и направленные на обсуждение возможных альтернативных стратегий поведения, использование доступных ресурсов, его отношений с людьми, с которыми он связан;

в)   побуждение человека к рефлексивному отражению своих чувств, установок, представлений, которые могут не вполне осознаваться, быть невербализо-ванными или не рассматриваться как значимые; побуждения к анализу собственных действий или реакций, которые могут не соответствовать ситуации или создавать проблемы;

г)   действия, направленные на уточнение отношений клиента и консультанта.

Все эти приемы, или «техники», обязательно используются, хотя бы частично, при работе консультанта с любым случаем.

Пятая категория методов включает в себя процедуры, направленные на побуждение клиента к рефлексии и осознанию внутренних детерминант динамики его реакций, на осознание взаимосвязи между различными аспектами его поведения, на осознание его искажений реальности или неадекватных реакций и т. д. Эта группа методов также ориентирована на осознавание человеком своей субъективности, взаимосвязей различных аспектов своего поведения и внутренних реакций и т. д., но, в отличие от предыдущего, «в историческом плане» — ранее интернализованных способов реагирования, которые становятся частью актуальной ситуации. Все эти приемы, в большей или меньшей степени используемые при работе с разными «случаями», в конечном счете «работают» на понимание того, как человек воспринимает свою жизненную ситуацию — его реальную ситуацию, его способ реагирования на нее и их взаимосвязи (Hollis, 1964).

Приведенные примеры, число которых могло бы быть увеличено, фактически свидетельствуют, что психологическое консультирование сегодня — это своего рода собирательное понятие для обозначения разных видов и приемов психологической помощи людям; его непросто дифференцировать не только от психотерапевтической работы, но и от других видов психологической помощи — среди которых специалисты упоминают «советы», «информирование», «прямое действие», «обучение» и «системные изменения*. (Психологическая помощь и консультирование..., 1*998, с. 57). В общем, можно сказать, что психотерапию часто считают более «глубоким» (или «глубинным») видом психологической помощи, имея в виду «глубину вовлеченности личности клиента (пациента) в процесс психотерапии в отличие от процесса консультирования» (с. 61). Соответственно считается, что консультирование релевантно случаям, когда «проблемы клиента не носят "встроенный" характер, т. е. являются следствия-

ми не его развитых внутренних ригидных невротических паттернов, а скорее обусловлены давлением внешних факторов» (с. 60-61). Для психологического консультирования характерно более пристальное внимание к ситуациям, которые иногда обозначаются как «давление социальной реальности». В явном или скрытом виде цели психологического консультирования часто связываются с расширением адаптационных возможностей человека: это проявляется, в том числе, и в использовании выражений типа «улучшение функционирования», «усиление эффективности» и т. д. Человек обращается за психологической консультацией, потому что у него возникают проблемы. Эти проблемы могут переживаться как межличностные затруднения: конфликты в семье, на работе, с другими людьми. Человек сам не может справиться с возникшей ситуацией, он хочет понять, что делать, как выйти из этой ситуации, как добиться понимания со стороны другого или, может быть, воздействовать на него и т. д. Переживаемые трудности в этом случае, как правило, описываются как интерперсональная ситуация — т. е. описание отношений, взаимодействия, поведения сторон и т. д. Эти конфликты интерпретируются как возникающие «проблемы с другими», решение которых требует изменений в интерперсональной плоскости отношений и взаимодействия.

При психотерапии психолог содействует диалогу человека с самим собой. Что же происходит при психологическом консультировании? Проведенный анализ дает основания для понимания процесса психологического консультирования в ситуциях переживаемых клиентом конфликтов как психологической помощи в диалоге человека с другими. Действительно, если принять позицию, согласно которой при консультировании (в отличие от психотерапии) проблемы клиента имеют не «встроенный» характер и в большей мере обусловлены «давлением социальной реальности», то это «давление» всегда проявляется в интерперсональном контексте, в отношениях со «значимыми другими», в конфликтах с которыми и «персонифицируется» это «социальное давление». В этом смысле психологическое консультирование — по крайней мере, в том, что касается работы с конфликтами — это всегда психологическая помощь человеку в поиске его взаимопонимания с «другими», работа с «человеком-в-ситуации». В пользу этого свидетельствует и анализ литературы по проблемам консультирования, в том числе и описания конкретных случаев работы. Стоит добавить, что изначально сложившаяся ориентация консультирования на «здорового индивида» открыла большие возможности работы с интерперсональными ситуациями (и, соответственно, конфликтами), поскольку возникающие у индивида проблемы рассматриваются уже не столько как следствие его внутренних нарушений, а как результат его неэффективного взаимодействия сокружением.

Групповая психотерапевтическая работа

Групповая психотерапия определяется как такой «психотерапевтический метод, специфика которого заключается в целенаправленном использовании групповой динамики, т. е. всей совокупности взаимоотношений и взаимодействий, возникающих междуучастниками группы, включая и группового психотерапевта, в лечебных целях» (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 103). Соответственно цели групповой

психотерапии формулируются как «раскрытие, анализ, осознание и переработка проблем пациента, его внутриличностных и межличностных конфликтов и коррекция неадекватных отношений, установок, эмоциональных и поведенческих стереотипов на основе анализа и использования межличностного взаимодействия» (с. 105); более коротко — как расширение сферы самосознания пациента в области самопонимания, отношения к себе и саморегуляции.

Фактически групповая психотерапия решает те же задачи, что и индивидуальная. Основываясь на таком понимании сути групповой психотерапии, ей нередко отказывают в статусе самостоятельного направления в психотерапии, поскольку и ее основные принципы, и ее цели, в сущности, совпадают с таковыми в индивидуальной психотерапевтической работе, а различия состоят лишь в том, что в групповой психотерапии инструментом воздействия на отдельного человека становится не только психотерапевт, но и группа. Безусловно, в какой-то степени это зависит от процедур, используемых в каждом конкретном случае, однако в целом подобная точка зрения на групповую психологическую работу представляется не вполне справедливой. Наиболее существенным приобретением групповых форм работы является возможность «проживания» индивидом терапевтического процесса в контексте его взаимоотношений и взаимодействия с окружающими. Признано, что используемые человеком модели взаимодействия в группе и устанавливаемые им отношения с членами своей группы отражают его истинные взаимоотношения в повседневной жизни и их привычные формы. Благодаря процессам, возникающим в группе, проявляются внутренние конфликты и нарушенные отношения человека. А за счет специфических принципов работы психологической группы, например обратной связи, он получает возможность лучше осознать свои проблемы. Кроме того, сама групповая динамика порождает эмоциональные конфликты между участниками, становящиеся «материалом» терапевтической работы. «Реакции других на тебя и твои на других в группе могут облегчать разрешение межличностных конфликтов вне группы» (Рудестам, 1990, с. 23). Однако было бы ошибочным думать, что интерперсональный контекст группы направлен в большей мере на работу с межличностными конфликтами, напротив, чаще практика группой психотерапии ориентирована на проработку индивидуальных внутренних конфликтов.

Основные идеи групповой психотерапии были сформулированы достаточно давно. Так, уже А. Адлер считал, что группа позволяет выявить основные эмоциональные нарушения человека и обладает возможностями оказывать влияние на индивида, на изменение его установок, модификацию переживаний и т. д. Особое место в истории групповых форм работы занимает имя К. Левина, исследования которого показали силу влияния группы на индивидуальные изменения. Дальнейшее развитие групповая психотерапия получает в рамках гуманистического направления в психологии. К. Роджерс в своих работах уделил много внимания терапевтическим возможностям группы, стимулирующим самораскрытие ее участников. Это прежде всего атмосфера взаимного принятия, облегчающая переживание членами группы болезненных чувств и проявлений. В традиции Роджерса центром терапевтической работы в группе является поиск аутентичности и открытости в отношениях с другими. В гештальт-терапии также применяются групповые формы работы, однако они обладают своей спецификой. Если обычно для психологических групп характерно вовлечение всех участников в групповой процесс и опора в терапевтической работе на групповую динамику, то в классической гештальт-группе терапевт работает с одним из

учаСТНИКОВ   ГруППЫ,   а  ОСТаЛЬНЫе   наблюдают  За         Группа — это реальный мир в миниатюре, С

ПРОИСХОДЯЩИМ  И,  благодаря  ЭТОМу,  ПО замыслу       теми же видами задач и межлич1юстныхконф-г                                                               /                                  пиктов, которые встречаются на нашем жиэ-

Перлса, лучше понимают свои проблемы.                    ненномпути.

И. Ялом (1999) перечисляет следующие основ-                                             к.Рудестам

ные характеристики групп, выступающие в каче-    |_________|__________________

стве терапевтических факторов:

1.   Сплоченность.

2.   Внушение надежды. Вера в успешность и надежда на возможность достижения благополучия.

3.   Обобщение. Понимание того, что и другие люди испытывают те же проблемы.

4.   Альтруизм. Ощущение своей нужности и пользы, приносимой другим, оказывает сильное терапевтическое воздействие.

5.   Предоставление информации/рассуждения. Использование приемов информирования и дидактического инструктирования.

6.   Множественный перенос. Этот фактор связан с тем, что любые трудности прошлого и настоящего, переживаемые человеком, проявляются в отношениях в группе, которые и становятся предметом исследования и анализа при групповом терапевтическом процессе.

7.   Межличностное обучение. В группе происходит апробация новых форм поведения и взаимодействия, способствующая личностному росту участников.

8.   Развитие межличностных умений.

9.   Имитирующее поведение. Воспроизведение иных образцов поведения, наблюдаемых человеком в группе, открывает дорогу творчеству.

10. Катарсис. В терапевтической группе становится возможным обсуждение скрытых или подавленных «неприемлемых» чувств и потребностей, что ведет к психологическому очищению, облегчению и свободе.

Все эти особенности психотерапевтической группы «работают» на разрешение конфликтов каждого участника с помощью диалога, идущего в группе, который стимулирует диалог человека с самим собой. Для иллюстрации групповых форм работы с конфликтами обратимся к одной из наиболее ранних форм групповой психотерапии, отличающейся оригинальностью и безусловной групповой специфичностью, — к психодраме.

В отличие от других методов групповой психотерапии, которые нередко переносились в группу из практики индивидуальной психотерапии часто в почти неизменном виде (как, например, в гештальт-терапии), психодрама сразу создавалась ее автором Дж. Морено как метод именно групповой работы. Первым шагом к постепенному развитию и оформлению основных идей психодрамы стал театральный эксперимент Морено. Изначально он не был прямо связан с психотерапией, а был направлен на поиск форм развития и реализации творческого начала в человеке. Сам Морено так пишет об этом: «Моя версия театра была основана на представлении о спонтанном творчестве личности. Но сама идея спонтанной и творческой личности была глубоко дискредитирована и предана забвению в те времена, когда идея фикс побудила меня бороться с ее противниками за возрождение личностного в человеке, бороться, используя любые возможности убеждения и саму драму. Вена 1910 г. была местом, наглядно иллюстрирующим три формы материализма, которые в наш век бесспорно владели миром:

экономический материализм Маркса, психологический материализм Фрейда и технологический материализм парового двигателя, аэроплана и атомной бомбы. Все эти три формы материализма, насколько бы далеки они ни были друг от друга, молчаливо соглашались в одном — в глубоком страхе и отвращении, почти что ненависти к спонтанному и творческому в личности (что никак не следует смешивать с индивидуальным гением, одной из многочисленных форм проявления спонтанности)» (Морено,

1993, с. 10-11).

Возможности стимулирования спонтанности, креативности, свободного начала в человеке Морено увидел в театральной игре. Свой опыт он описал в работе «Театр спонтанности*. Он исходил из идеи, что естественная склонность людей к игре может быть использована для экспериментирования с жизненными ролями, для раскрытия спонтанного начала в человеке и развития его творческого потенциала. Понятие спонтанности также связано с творческими возможностями личности; по Морено, «спонтанность — это адекватная реакция на новые условия или новая реакция на старые условия» (Лейтц, 1994, с. 113). Постепенно вырисовываются принципы, на основе которых театр Морено превращается в психотерапию, в психодраматическую проработку человеком своих проблем и конфликтов. Проигрывание собственных ролей и ролей своих партнеров по повседневному взаимодействию помогает осознать свои проблемы, переосмыслить их, прийти — с помощью терапевта и группы — к более адекватному их пониманию и пониманию себя в целом. «Целью психодраматической терапии является высвобождение блокированных чувств и мыслей и перевод их в действие» (Лейтц, 1994, с. 149).

Драматическое действие, проигрывание ролей — не просто методический прием, найденный Морено; с его точки зрения, «непосредственно осязаемыми аспектами того, что называется "Я", являются роли, в которых оно действует» (цит. по: Лейтц,

1994,  с. 23). Именно в ролевом поведении, в ролевом взаимодействии с окружающими, по его мнению, в наибольшей степени проявляется Я человека с его конфликтами, внутренними и межличностными трудностями. Проведенные исследования показали, что психодраматический процесс разыгрывания ролей оказывает влияние на изменение поведения, отношений, установок, на эмоциональное реагирование человека (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 404-405). Диалог в психодраме обеспечивается особой процедурой, главным участником которой является субъект (протагонист), представляющий свои проблемы. Ему помогают другие участники группы, или котерапевты, исполняющие вспомогательные роли. Терапевт, подобно режиссеру, организует действие, создает общую атмосферу, побуждает протагониста и других участников игры к спонтанности. Остальные члены группы — зрители — участвуют в обсуждении состоявшейся игры.

По Морено, роль является продуктом интерперсонального опыта человека, поэтому для ее актуализации, проявления необходима ситуация взаимодействия, межличностного общения. Одной из основных техник в психодраме является обмен ролями (смена, инверсия ролей). Участники игры, импровизируя, изображают партнеров протагониста по реальному взаимодействию (в семье, на работе и др.). При этом они исходят из собственных представлений, однако когда их поведение перестает соответствовать представлениям протагониста, играющие меняются ролями: протагонист начинает выступать в роли своего партнера, а его роль теперь исполняют другие участники, в соответствии с тем, как он вел себя до этого.

Протагонист психодраны... не актер. То, что он играет, не является запланированным и отрепетированным. Он играет это в произвольном действии, на основе импровизации. Он играет собственную жизнь, настоящее, прошлое, будущее, о котором мечтает или которого желает; он играет все это искренне и по-настоящему, исполненный чувствами, к которым он вряд ли был бы способен на одном только вербальном уровне коммуникации. Выражая свои чувства в психодраме, он не только познает себя самого с собственной своей позиции, но и при обмене ролями со своим визави смотрит на себя его глазами. Он воспринимает точку зрения ближнего. Психодраматическое действие захватывает всю личность исполнителя, его мысли, чувства и действия.

Г. Лейтц

Конкретная техника работы с конфликтом зависит от того, какова природа конфликта протагониста. Г. Лейтц, известный авторитет в области психодрамы, ученица и ближайшая соратница Морено, в своей работе различает следующие виды конфликтов: иншраролевой конфликт в рамках одной роли, интерролевой конфликт между различными ролями человека, интрапер-сональный и интерперсональный конфликты.

Представление об интраролевом конфликте в психодраматической традиции связано с понятием кластерного эффекта: каждая роль фактически представляет собой скорее ролевой конгломерат, содержащий — в рамках одной роли — ряд парциальных ролей, субролей. В примере Лейтц мать принимает роли роженицы и женщины, любящей своих детей, но отвергает роли кормилицы и воспитательницы. Интраролевой конфликт может болезненно переживаться человеком, если он сам осуждает свое отвержение или неудовлетворительное исполнение какой-то части своей роли, а также может создавать межличностные трудности, поскольку, как уже отмечалось, любая роль интерперсональна по своей сути и ее исполнение каким-то образом воспринимается и оценивается окружением, непосредственными партнерами по взаимодействию. Лейтц считает, что эффективная терапия интраролевого конфликта может быть реализована за счет формирования нового отношения к своим ролям в ходе проведения соответствующих ролевых игр, которое позволяет преодолеть их отвержение и, напротив, обеспечить их принятие и последующее адекватное исполнение. Другой вариант — психодраматическая переработка конфликта — предполагает более глубинную работу, позволяющую выявить часто достаточно глубокие и скрытые причины отвержения ролей и помочь клиенту либо преодолеть это отвержение, либо принять его как собственную невозможность исполнения роли или право ее не исполнять.

Понимание интерролевых конфликтов в психодраме достаточно традиционно — как противоречие или даже несовместимость разных ролей человека. В психодрамо-терапии подобного конфликта используется такая известная техника психодрамы, как множественное дублирование. Она представляет собой сценическую материализацию внутреннего драматического диалога протагониста. Допустим, речь идет о женщине, которая оказывается в ситуации интерролевого конфликта из-за того, что открывающиеся перед ней перспективы профессиональной карьеры находятся в явном противоречии с ее семейными ролями жены и матери. В технике множественного дублирования женщина — протагонист — располагается на сцене, слева и справа от нее — два других участника игры, исполняющие вспомогательные роли. Сначала протагонист начинает рассказывать о своем конфликте. Когда женщина останавливается, один дубль говорит о потребности в удовлетворении профессиональных устремлений, аргументируя право протагониста на реализацию этой потребности, а то и необходимость ее реализации. Следует реакция протагониста на эти слова, затем говорит второй дубль, который защищает роли жены и матери, также сопровождая свои высказывания соответствующими аргументами. Диалог разных «ролей» переме-

жается словами самого протагониста, комментирующего выступления «дублей», высказывающего свои переживания и возникающие у него по ходу диалога позитивные и негативные реакции. Этот прием позволяет носителю конфликта как бы со стороны наблюдать борьбу своих разных «Я», персонифицированных в противоречащих друг другу ролях. Он помогает ему более четко осознать реальность возникшего противоречия, его масштабы, возможные следствия и т.д.

Разрешение конфликта может быть связано с тем, что в ходе такого обсуждения проблемы протагонист постепенно начинает склоняться в пользу позиции одного из «дублей», в отношении которой у него возникают позитивные реакции, тогда как на слова другого он начинает реагировать все более устойчиво негативно. В приведенном нами примере это не означает, что женщина осуществляет выбор в пользу одной из ролей и отказывается от другой, но скорее под влиянием проживания ситуации этого диалога происходит сравнительная переоценка их значимости, и на смену их равнозначности приходит иерархия, в которой одна из этих ролей — по крайней мере, на какой-то жизненный период — оказывается приоритетной. Лейтц в своей книге предостерегает, однако, от возникновения противоположного эффекта. В результате подобного обсуждения конфликта у клиента может возникнуть стойкая амбивалентность, когда протагонист соглашается с аргументами и одной и другой стороны и в конце концов начинает чувствовать подавленность и невозможность разрешить эту ситуацию. В этом случае используется проигрывание конфликтных ролей (в соответствии с психодраматическими представлениями, действие эффективнее слов), инсценировка проекций будущего (как клиент представляет себе свое желательное будущее через год, пять, десять лет) и другие приемы, которые должны помочь клиенту преодолеть эту амбивалентность. Еще раз подчеркнем, что эффективный результат этого диалога может выражаться не только — и возможно, не столько — в предпочтении одной роли, потому что за этим предпочтением может стоять скрытое подавление проблемы, сколько в их интеграции в разных возможных формах.

Интраперсональные ролевые конфликты, по Лейтц, отличаются тем, что они берут свое начало не в актуальной ситуации индивида, а в его прошлом. В примере Лейтц (с точно таким же конфликтом пришлось столкнуться и нам) мужчина не может последовательно и искренне реализовать роль отца, но анализ текущей ситуации не дает ясной картины истоков этого конфликта. В результате психодраматического воспроизведения сцен из его детства, его отношений и взаимодействия с отцом оказалось, что он был лишен подлинного общения с отцом. Воспитание мальчика целиком осуществлялось дедом, фактически подавлявшим и самого протагониста, и его отца, который по-своему любил сына, но даже не мог и не умел проявлять свои чувства. Протагонист признал, что в отношениях с собственными детьми он оперирует опытом взаимодействия со своим отцом. Осознание этого факта изменяет его отношение к собственной роли отца, к своему поведению и даже к собственным неудачам и открывает возможность творческого поиска новых форм реализации отцовской роли.

Еще один вариант ролевого конфликта — это интерперсональный ролевой конфликт. Речь идет о ситуации взаимодействия людей, взаимное ролевое несоответствие которых порождает у них внутренние проблемы. (Следует отметить, что даже партнеры с внутренними проблемами могут успешно дополнять друг друга и их взаимодействие не только не будет порождать конфликты, но может иметь терапевтическое зна-

чение.) По аналогии с Лейтц, адекватным примером такого конфликта будет следующая ситуация из нашей практики. Молодых супругов объединяло желание иметь уютный, теплый дом. Атмосфера в их родительских семьях, несмотря на относительное внешнее благополучие, была достаточно непростой, и им хотелось в своей семье обрести любовь и покой. Первые годы совместной жизни им удавалось достичь желаемого, появление ребенка только способствовало этому. Однако профессиональная жизнь жены оказалась более успешной, и постепенно она добивается большего, чем ее муж, как с точки зрения статуса, так и в материальном отношении. Это становится проблемой для ее мужа, который ориентирован скорее на патриархальный тип семьи с мужчи-ной-«кормильцем» во главе. Внешне проблема начинает проявляться в том, что муж упрекает жену за то, что она из-за работы приносит в жертву интересы семьи и, в первую очередь, ребенка. Поскольку у женщины имеет место, хотя и не сильно выраженный, межролевой конфликт, попреки мужа переживаются ею сильнее. В свою очередь, она считает, что если она должна соответствовать требованиям мужа «больше быть женщиной», то это возможно лишь в том случае, если ее муж «будет мужчиной», т.е. будет более эффективно выступать в роли кормильца семьи. Внутренний конфликт ее мужа связан с невозможностью соответствовать собственному представлению о роли отца и мужа в семье, и ответственность за это он возлагает на собственную жену. Внутренний конфликт жены связан с тем, что она испытывает неудовлетворенность собственной ролью в семье, определенной сложившимся в семье распределением обязанностей; она считает эту рол ь вынужденной, навязанной ей и потому упреки мужа в том, что именно ее поведение разрушает их семью, считает несправедливыми. Сложившаяся в семье ситуация актуализирует проблемы прошлого каждого из них. Муж вырос в семье со слабым отцом с низким социальным и личностным потенциалом, в семье полностью главенствовала мать, ни во что не ставящая отца и мало заботящаяся о детях. Жена в силу обстоятельств своей семьи росла самостоятельным ребенком, привыкшим полагаться на самого себя. Каждому из супругов недоставало в детстве заботы, и они надеялись получить ее в своей семье. Лейтц указывает, что при остром интерперсональном конфликте трудно рассчитывать на быстрый успех психодрамотерапии, однако и здесь могут оказаться эффективными ролевые игры со сменой ролей, когда партнеры получают возможность увидеть ситуацию глазами другого. Исходя из опыта Лейтц, «конфликт, который прежде вменялся в личную вину партнера, может теперь оцениваться более объективно и, быть может, впервые обсуждаться адекватным образом. В этом состоит прогностически благоприятная предпосылка для его интеграции» (Лейтц, 1994, с. 309). Также позитивную роль могут сыграть игры-фантазии и инсценировки-проекции, способствующие творческому преодолению конфликта. Трудности в его успешном разрешении связаны с ролевой ригидностью партнеров. Однако во многих случаях подобных «запущенных» и острых конфликтов необходима супружеская терапия (о которой пойдет речь в следующей главе).

Выбор психодрамы в качестве иллюстрации групповых форм работы с конфликтами определен ее историческим статусом. Психодрама Морено, как уже отмечалось, — одна из наиболее давних сложившихся форм групповой терапевтической работы. Она оказала безусловное методическое (как минимум) влияние на общую практику групповой психотерапии разных направлений, в частности, ролевые игры являются едва ли не непременным ее атрибутом; из всех существующих практик психодрама внесла наибольший вклад и в теоретическое понимание ролевых конфликтов.

В целом, групповая психотерапевтическая работа имеет своей целью помочь — за счет группового контекста — проявлению, осознанию и «проживанию» своих конфликтов человеком. Фактор группы — при умелом использовании ■— содержит мощный терапевтический потенциал: он обеспечивает проявление конфликтов человека в его реальном взаимодействии с другими людьми, дает возможность «обратной связи», позволяет осознать общность своих проблем с опытом других людей и т. д. Конкретные формы использования возможностей группы зависят от ориентации терапевта на те или иные теоретические подходы. Так, в группах «поведенческого» направления акцент будет делаться на модификации поведения, в гештальт-группах, — на проработке внутренних конфликтов и т. д. Психодрама позволяет «материализовать» в сценическом действии, диалоге конфликты человека как с самим собой, так и с другими людьми. Понятно, что индивидуальная и групповая психологическая работа не являются взаимоисключающими формами. Например, после (или в ходе) индивидуальной работы терапевт может прийти к выводу о целесообразности помещения клиента в группу, где тот столкнется с другими пациентами, которых беспокоят аналогичные или, напротив, совсем иные проблемы. Взаимодействие клиентов и совместное обсуждение их проблем способствует продвижению человека на пути осознания собственных конфликтов. Такого рода примерами перемежающейся индивидуальной и групповой психотерапевтической работы с пациентами изобилуют тексты Дж. Бюд-женталя(Бюдженталь, 1998;Bugental, 1990).

Фактически в рамках тех координат, которые использовались нами прежде, можно говорить об используемых в групповой работе формах побуждения человека как к внутреннему диалогу с самим собой, так и к диалогу с другими. При этом в отдельных случаях реальный диалог с другими участниками группы помогает каждому лучше понять себя и свои проблемы, а в других — он фактически является диалогом со «значимыми другими» этого человека.

Взаимодействие психолога и клиента

На протяжении всего обсуждения разных типов практической психологической работы с конфликтами мы исходили из идеи инициирования, организации психологом диалога человека с самим собой или другими как способа, помогающего осознать свои проблемы и научиться их преодолевать. Понятие диалога в данном случае, подчеркнем еще раз, означает, что человек ведет «честный» разговор с самим собой, не подавляя противоборствующие стороны своего «Я» и не игнорируя внутренние противоречия; то же относится и к его — реальному или воображаемому — диалогу с другими. Более того, используемые терапевтами специальные процедуры организации этого диалога «задают» равенство сторон. Однако этот идущий в самом клиенте диалог, в свою очередь, «встроен» в другой процесс — в процесс взаимодействия клиента с терапевтом, и этот процесс, отвечая формальному пониманию диалога как контакта и беседы двоих, совсем не обязательно является подлинным диалогом двух равноправных людей. Вспомним, каким был контакт терапевта и пациента в психоанализе — исторически первой психотерапии как способа «лечения души». Фактически это было — в нашем современном понимании — скорее избегание контакта. Впрочем, психоаналитическая процедура с ее специфическим представлением о контакте

между пациентом и терапевтом уже давно подвергалась критике. Так, Морено, обращаясь к психоаналитикам, писал, что процедура их работы «допускает анализ, но исключает действие... Пациент пассивно располагался на кушетке, аналитик садился позади него, чтобы его не видеть и избежать интеракции... Ситуация была герметически закрытой... Вполне логично, что вашей проблемой стало изгнание жизни из врачебного кабинета и "бой с тенью" вместо терапевтического процесса» (Moreno, 1964, цит. по: Лейтц, 1994, с. 26-27).

Сегодня фактически речь уже не идет о каком-то определенном типе контакта терапевта с пациентом, скорее о диапазоне возможных позиций психолога в этом взаимодействии. Эта проблема затрагивается Р. Кочюнасом в связи с обсуждением им вопроса о консультативном контакте, в котором выражаются отношения клиента и консультанта, их установки и чувства друг к другу. В частности, он отмечает, что при терапии поведения «консультант является активной и директивной стороной; он исполняет роль учителя, тренера, стремясь научить клиента более эффективному поведению»; в рационально-эмотивной терапии (А. Эллиса) «консультант играет роль учителя, а клиент — ученика», в экзистенциальной терапии — «отношение между консультантом и клиентом понимается как контакт "человек — человек", идентичный встрече двух равноценных людей» (Кочюнас, 1999, с. 48-49).

Особенно принципиальные изменения отношения консультанта и клиента претерпевают в гуманистической психологии, где «терапевтический союз не является отношениями врача и пациента (как в динамической психотерапии) или учителя и студента (как в поведенческой психотерапии), а представляет отношения одного человеческого существа к другому. Роджерс (1955) писал: "Я вступаю во взаимоотношения не как ученый, не как врач, который может точно определить диагноз и лечение, но как личность, вступающая в личные отношения"» (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 124).

В целом, возможные позиции терапевта различаются прежде всего по параметру директивности/недирективности его поведения во взаимодействии с клиентом. Директивное поведение терапевта связывается с такими позициями, как руководитель, учитель, опекун и т. д., для обозначения недирективного поведения используются понятия партнера, консультанта, эксперта, помощника. Фактически «данный аспект взаимоотношений "психотерапевт-пациент" отражает распределение в этой диаде (аналогично в групповой психотерапии) власти, а значит, и ответственности за ходи результаты лечения» (там же, 1998, с. 144).

Выбор той или иной позиции осуществляется терапевтом, исходя из его представлений о том, какая из них окажется более эффективной с точки зрения реализации психотерапевтического процесса и достижения его результата. Директивные формы поведения (проявляющиеся в активной, доминирующей позиции терапевта, направлении им процесса психотерапии, инструктировании пациента, использовании элементов внушения и т. д.), типичные для начальных этапов становления психотерапевтической практики, несут на себе отпечаток медицинской традиции взаимодействия врача и больного. Недирективные формы поведения терапевта, напротив, исходят из представления о низкой эффективности или даже возможном негативном эффекте его директивной позиции. Обычные аргументы, приводимые в подтверждение подобной точки зрения, связаны с отрицательным влиянием директивности терапевта на процесс изменений в пациенте (или группе пациентов), так как его «руководящая» позиция ограничивает

самостоятельность клиентов и снимает с них, по крайней мере частично, ответственность за происходящее. Предпочтение недирективных форм поведения в современной практике психологической работы сложилось во многом под влиянием гуманистической традиции К. Роджерса с его триадой качеств психотерапевта: эмпатия, принятие, аутентичность. В отношениях психотерапевта и пациента отражаются и принятые в обществе модели взаимоотношений, и представления самой науки. В сущности, контакт между ними всегда описывается в терминах руководства или партнерства и соотношения соответствующих стратегий в общем взаимодействии психотерапевта и клиента.

Вряд ли, однако, целесообразно говорить о преимуществе (с точки зрения потенциальной эффективности) той или иной формы поведения терапевта вообще, понятно, что необходим учет и других факторов, часто в конечном счете играющих решающую роль (например, таких как особенности клиента). При пассивности и низкой мотивации пациента терапевт может использовать более директивные формы работы, постепенно все более опираясь на активность самого клиента. Опытный терапевт может владеть разными стилями взаимодействия, что позволяет ему гибко варьировать элементы своего ролевого поведения в зависимости от поведения клиента и протекания терапевтического процесса.

Особенно важным, на наш взгляд, аспектом обсуждаемой проблемы становится вопрос о границах возможного воздействия терапевта на клиента, в частности его влияния на принимаемые клиентом решения. Дело в том, что «биполярность» самого явления конфликта, вызываемая им внутренняя «борьба» в душе человека и тем более противостояние с другими располагают к поиску «истины», «правильного» ответа на возникающие вопросы. И за этим ответом человек часто приходит к психологу, иногда действительно полагая, что профессионал знает и понимает больше, чем он, а потому и сможет найти правильное решение, а иногда явно или неявно рассчитывая на то, что психолог просто возьмет на себя ответственность за него. Это делает особенно важной именно в практике работы с конфликтами проблему границ возможного воздействия психолога на позицию клиента, его видение ситуации, принимаемые решения и т. д.

Меняется время, и меняются наши представления о свободе человеческой личности, ее правах и мере воздействия на нее. В своих воспоминаниях Ювг описывает следующий эпизод из своей практики. К нему был направлен пациент, которому был поставлен диагноз «алкоголическая неврастения» с крайне неблагоприятным прогнозом. Этот человек происходил из богатой и почтенной семьи, занимал ведущий пост в семейной компании, имел жену, с внешней точки зрения его ситуация выглядела вполне благоприятно. Однако он много пил, и Юнг пришел к выводу, что у пациента невроз. Причиной его невроза, по мнению Юнга, был «материнский комплекс». Пациент находился в угнетающей его зависимости от матери, от давления которой он не мог избавиться, так как был ей обязан работой и не мог решиться пойти против нее и лишиться из-за этого привычного комфорта и стабильности. Предпринятое лечение оказалось успешным, пациент чувствовал себя вполне здоровым, однако Юнг предупредил его, что возвращение в прежнюю ситуацию может привести к возобновлению его проблем. Так и произошло. Теперь к Юнгу обратилась мать его пациента, контакт с которой лишь дополнителньо убедил терапевта в трудности взаимодействия с ней. Как поступил Юнг? «Я решился на насильственнный шаг. Я сказал матери, что алкоголизм делает ее сына неспособным занимать тот пост, который он занимает. Я пореко-

мендовал его уволить, и она последовала моему совету — сын, естественно, пришел в бешенство. Здесь я сделал то, что в нормальной ситуации считается неэтичным, то, что врач себе позволять не должен. Но я знал, что ради самого пациента я вынужден был пойти на такой шаг» (Юнг, 1994, с. 128-129).

Приведенный пример, при всех оговорках, сделанных Юнгом, примечателен своей несоразмерностью нашим сегодняшним представлениям о мере допустимого воздействия психолога на ситуацию клиента. Как уже отмечалось, предполагается, что по крайней мере отдельные виды консультирования допускают возможность если не советов, то предложения и обсуждения альтернатив, рекомендации клиентам и т. д. Мэй говорит о возможности «изложить клиенту все возможные варианты избавления его от проблемы».

Отечественные специалисты также признают, что психологическая помощь может быть реализована и в виде необходимой психологической информации, они обсуждают принципиальную возможность «давания советов»; с другой стороны, постулируют недопустимость «решения проблемы» за самого клиента. Эти противоречия и дискуссии, конечно, в какой-то мере являются следствием недостаточности опыта практической психологической работы, малого «стажа» практической психологической помощи в нашей стране, но и не только этого. Кочюнас под рубрикой «Советы начинающему консультанту» указывает: «Старайтесь не давать советы». По его мнению, советы не просто неэффективны, но часто и вредны. Среди основных причин, по которым следует воздерживаться от советов, Кочюнас указывает на то, что советы нарушают автономию личности, мы не вправе решать за других. Давая советы, консультант берет на себя ответственность за их последствия. В результате процедуры «советования» усиливается зависимость клиента от консультанта. Большинство проблем клиентов не имеют однозначного решения, а множество противоречивых советов только усиливают затруднения клиента (Кочюнас, 1999, с. 135-137).

Традиционно к этому добавляют ссылки на позитивные эффекты самостоятельного принятия решений клиентом — принятие им на себя ответственности за свою жизнь и свои решения, усиление уверенности в себе, личностный рост и увеличение собственного потенциала и т. д. Все сказанное, безусловно, относится и к ситуациям консультирования в случае конфликтов. Поскольку в этих случаях речь зачастую идет о весьма конкретных обстоятельствах повседневной жизни людей, вопрос о принимаемых решениях довольно проблематичен. Действительно, какое решение хочет принять человек и почему он идет с этим к психологу? Если отвечать одним словом — то человекхо-чет принять правильное решение, а совета он просит потому, что боится сделать ошибку. Какое решение является правильным? Наиболее распространенное представление о критериях оценки «правильности» решений — это их оценка с точки зрения реальных или предполагаемых последствий, В большинстве жизненных ситуаций нам не дано знать все возможные последствия ни решений клиентов, ни даже своих собственных. Правильные решения в жизненных ситуациях — это нередко просто те решения, которые люди считают правильными. Поэтому, строго говоря, речь часто идет не о том, чтобы помочьчеловеку принять правильное решение, а о том, чтобы помочьему принять то решение, которое он считал бы правильным. И в этом случае — как мы хорошо знаем из теоретических представлений социальной психологии — можно вспомнить, что людям свойственно оправдывать и защищать принятые ими решения. Следовательно, если бы мы принимали решения за людей, мы лишали бы их потребности в обосновании сво-

их поступков, лишали бы их уверенности в собственной правоте. Таким образом, если мы хотим придать человеку этой уверенности, равно как и готовности защищать свои решения, чувствовать за них ответственность и стремиться к их реализации, мы должны сделать все, чтобы он мог считать принятое решение не навязанным извне, но своим. Для практической психологии аксиоматично звучат слова Эриксона о том, что «каждый пациент знает решение своей проблемы даже в том случае, когда ему кажется, что он не знает» (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 223).

Проблема метода: от оппозиции к интеграции, от запретов к свободе

При описании разнообразных теоретических подходов к пониманию конфликтов мы констатировали, что речь не должна идти о выборе или предпочтении того или иного способа их объяснения, поскольку фактически они часто апеллировали к разной феноменологии, к разным явлениям конфликта и реально продемонстрировали разнообразие возможных видов конфликтных явлений. Соответственно и понимание этих конфликтов может быть часто достигнуто через обращение к разным принципам их описания.

Рассмотрим в дидактических целях ситуацию, которую мы обсуждали со студентами на занятиях с точки зрения ее возможных интерпретаций. Представим себе женщину, жалующуюся на то, что ее пятилетний ребенок не хочет ложиться спать, из-за чего вечерами между ними часто возникают ссоры.

С психоаналитической точки зрения, переживания ребенка, связанные с отрывом от родителей, имеют вполне закономерный, понятный и объяснимый характер. В целом подобные ситуации являются естественными в развитии ребенка. Жестокий конфликт, переживаемый в детстве, нормален, задача психоаналитика — ослабить его, смягчить, сделать менее болезненным. Возможно, однако, главным фокусом анализа этой ситуации сделать мать ребенка. Может быть, у нее самой в детстве был сходный драматический опыт, и теперь она воспроизводит его, проигрывая заново эту ситуацию. Или представим себе иной сюжет. О ней не очень заботились в детстве, и, когда все бегали по двору и из окон вдруг начинало доноситься: «Петя, домой!», «Катя, пора ужинать и спать!», ей так хотелось, чтобы и ее тоже позвали. Другие дети завидовали, что ей еще можно погулять, а она втайне завидовала им. Ее родители достаточно равнодушно относились к тому, когда она приходила и укладывалась спать. Ей так не хватало родительской заботы, поэтому теперь она воспроизводит ту же ситуацию с собственным ребенком.

Для анализа этого случая может быть применен и поведенческий подход. Если анализировать поведение ребенка как обусловленное в решающей степени факторами ситуации, то нужно было бы задуматься в первую очередь о том, что изменилось во внешней ситуации для него, что привело к изменениям и проблемам в его поведении. Может быть, что-то напугало его? Он стал бояться темноты? А может быть, что-то произошло в семье? В рамках данного подхода вполне удовлетворительным прозвучало бы следующее объяснение: ребенок прожил почти месяц у бабушки, она, по словам мамы, потакает всем его капризам. Вот так, сказал бы психолог, ориентирован-

ный на поведенческие интерпретации, произошло научение данному поведению. Как можно изменить его? Попробуем сделать для ребенка ситуацию укладывания спать более привлекательной. Даже незнакомые с психологией родители читают ребенку перед сном сказку (взамен напевавшейся в прошлом колыбельной), дают ему в постель любимую игрушку, оставляют включенным ночной свет. Наиболее примитивный вариант позитивного подкрепления — «если будешь хорошо вести себя и вовремя без капризов ложиться спать — пойдем в воскресенье в зоопарк и я куплю тебе самое лучшее мороженое, какое ты только захочешь; а будешь капризничать — ничего не будет».

Для когнитивистского подхода важен смысл, значение, придаваемое людьми тем или иным жизненным ситуациям или событиям. Например, мы могли бы прежде всего попытаться понять, почему данная ситуация вызывает у мамы напряжение вплоть до ссор с ребенком, что придает ей драматической оттенок. Простой ответ — потому что ребенка надо уложить спать — является в данном подходе недостаточным и неудовлетворительным. Спросив у мамы, почему она так переживает по поводу капризов ребенка и его нежелания ложиться спать, мы можем получить очень разные ответы, разные интерпретации одной и той же ситуации. Что может стоять для нее за этим простым действием — укладыванием ребенка спать? Во-первых, она может сказать, что необходим же какой-то режим, да и воспитательница в садике говорила, что в этом возрасте детей надо укладывать спать в девять часов и ни минутой позже, а то они утром приходят не выспавшиеся и капризничают. Она может чувствовать себя плохой мамой из-за того, что ее ребенок засыпает не вовремя, к тому же ее собственная мама недовольна тем, что родители не могут ребенка вовремя спать уложить. Интерпретация может иметь и совсем иной характер. Ребенок не слушается — ив этом все дело. Он всегда был послушным и покладистым, и вдруг с ним возникают проблемы. Маме хочется, чтобы он по-прежнему был «управляемым» мальчиком, это так выгодно отличает его от детей ее приятельниц. И муж укоряет ее за то, что она не может справиться с маленьким ребенком, и пугает тем, что будет дальше. Тогда версия ее разногласий с ребенком скорее связана с потребностью контроля над ним, управления им, с ее установкой на то, что ребенок должен быть именно таким и поступать именно так, как ей хочется. Или же — и это тоже вполне возможный вариант — мама торопится уложить ребенка спать, потому что у нее еще столько дел, и по дому надо кое-что сделать, и подруга просила обязательно позвонить, и с работы принесла домой бумаги, в которых надо кое-что посмотреть, и т. д., и т. п. Тогда суть проблемы скорее в том, что мама не может, не умеет заниматься своими делами, пока ребенок не спит. И ей надо «избавиться» от него, чтобы почувствовать, что она наконец-то может сделать что-то для себя. Она не может, не умеет жить своей жизнью при ребенке, и поэтому для нее невольно становится важно, чтобы ребенок ложился пораньше, — тогда только ее жизнь и начинается. Может быть, она и могла бы заняться чем-то своим, но для нее характерно представление, что «правильная» мама все свое время посвящает ребенку, а она же не хочет быть «неправильной» мамой. Заниматься своими делами, предоставив ребенка самому себе — это «неправильно», поэтому надо сначала уложить его спать, а потом уже можно и о себе подумать.

Этот простой пример иллюстрирует многообразие возможных интерпретаций даже самой обыденной ситуации человеческого взаимодействия. Понятно, что было бы совершенно неправомерно ставить вопрос таким образом, что какие-то из обозначенных

объяснений заведомо оказывались бы верными или, напротив, заведомо нереалистичными. Отказ от былого противопоставления и претензий на универсальные терапевтические возможности «своего» метода привели к попыткам более трезвого анализа того, в каких случаях целесообразно применение тех или иных подходов к работе с конфликтами. Современная тенденция скорее проявляется в том, что ценность метода оценивается не сама по себе, а по ее соответствию клиенту и его актуальной ситуации. Трудно не согласиться с общим представлением, что «отбор пациентов для специфического психотерапевтического подхода зависит от оценки их потребности и способности инициировать различные процессы изменения» (Психотерапевтическая энциклопедия, 1998, с. 392). Однако практическое решение этой задачи оказывается непростым. Так, в той же «Психотерапевтической энциклопедии» описываются характеристики пациента, для которого «лучшим вариантом будет психоаналитическая психотерапия»: «толерантность к фрустрации», «хороший контроль», «способность к продуктивной работе и поддержанию отношений с окружающими», «наличие чувства юмора и метафоричности мышления» и — как исходная точка — «осознанность страдания или неудовлетворенности наряду с желанием понять себя посредством самонаблюдения» (с. 392). Вряд ли терапевты какого-либо иного теоретического направления, отличного от психоаналитического, отказались бы от клиента с такими показателями. С этим, похоже, согласны и сами авторы «Психотерапевтической энциклопедии», применительно к когнитивной психотерапии указывающие, что «она наиболее показана людям со способностью к самонаблюдению и анализу своих мыслей» (с. 197).

Таким образом, найти персонологические корреляты потенциальной эффективности или адекватности того или иного психотерапевтического метода достаточно непросто. Возможно, этот поиск должен скорее вестись не на основе тех или иных характеристик клиента, а исходя из особенностей переживаемого им конфликта, тем более что, как мы видели, разные психологические подходы в определенном смысле «специализируются» на разных видах конфликтов.

Другая тенденция, характерная для современной психологической практики — это тенденция к интеграции, появление новых, «синтетических» направлений, которые невозможно было бы однозначно идентифицировать в рамках привычных классификаций подходов. Уже отмечалось, что синтез поведенческого и когнитивного подходов — «когнитивно-поведенческая психотерапия» — оказался более плодотворным, чем практические успехи каждого из этих направлений в «чистом» виде. Происходят перемены даже в такой наиболее разработанной, устоявшейся, а потому и более консервативной практике работы, как психоанализ.

Но, пожалуй, еще более важным результатом отказа от противопоставления разных подходов и защиты «чистоты своих рядов» стало освобождение самих психологов от прежних жестких канонов работы (традиции которых были заложены многочисленными психоаналитическими процедурными табу). Взгляд на клиента как на свободную творческую личность дал возможность и самим психологам ощутитьсвое собственное право на свободу и творчество, в том числе и право выбора своих действий не «по правилам», право на импровизацию. Ведь конкретная практика не может быть заранее уложена в отработанные схемы, и иногда психотерапевт в интересах клиента решается на неожиданные шаги. Вспомним еще раз новеллу Ялома «Лечение от любви» с ее героиней, семидесятилетней женщиной, восемь лет живущей воспоминаниями о былом романе, которые стали для нее своего рода наваждением. В течение пяти месяцев

Ялом не мог ни изменить состояние своей пациентки, ни избавить ее от этой фиксации. И тогда он принимает решение включить в процесс работы с пациенткой ее бывшего возлюбленного, напрямую столкнув ее с реальностью. Шаги нетрадиционный, и рискованный. Однако именно он и оказался эффективным (Ялом, 1997).

Бывает очень трудно отнести процедуры реальной практической работы к какому-то одному конкретному типу. В качестве заключительной иллюстрации приведем случай из практики, который как пример реализации своей стратегии работы с проблемой выбора описывает Ф. Василюк. В консультацию обратилась молодая женщина 22 лет; Т., которая оказалась в ситуации выбора между двумя претендентами на ее руку. Терапевт предложил ей представить себе свою жизнь в течение ближайших лет в случае выбора в пользу одного, а затем в пользу другого. Далее произошла воображаемая «встреча» клиентки с обеими женщинами, прожившими эти несколько лет с каждым из ее потенциальных избранников (Василюк называет их «посланцами» из двух сценариев ее будущего). Затем состоялась «беседа» с человеком, который является для клиентки воплощением мудрости, носителем созвучных ценностей, в чьем хорошем отношении к себе она уверена. Роль этого на самом деле реально существующего человека на время взял на себя терапевт. В этой роли он «несколько минут побеседовал с Т., стараясь только оказать эмоциональную поддержку и максимально ослабить лихорадочность внутреннего требования Т. от самой себя быстрого принятия решения. Завершился этот короткий диалог сказочной рекомендацией: "Знаешь что — утро вечера мудренее. Ни о чем не думай, ложись сегодня пораньше спать, завтра утром проснешься, и все само встанет на свои места"» (Василюк, 1997, с. 313). Больше они не встретились, а терапевт впоследствии узнал, что Т. отказала обоим претендентам.

Мы привели этот пример (который проигрывает оттого, что он оказался вне контекста общих рассуждений Ф. Василюка о психотехнике выбора), чтобы продемонстрировать ранее обозначенные нами проблемы. К какому типу практической психологической работы может быть отнесен этот реальный случай? Сам автор называет его «психотерапевтической консультацией». К какому направлению практической психологической работы могут быть отнесены приемы, использовавшиеся терапевтом в ходе данной консультации? Могут ли они быть однозначно отнесены к какому-либо из известных направлений работы? Наконец, если эта встреча имела разовый характер, можно ли говорить о «разовой психотерапии»? И, наконец, последний вопрос — имеют ли смысл все эти вопросы?

На наш взгляд, ставить подобные вопросы и искать на них ответы необходимо. Безусловно, современные тенденции в развитии отечественной психологии таковы, что развитие психологической практики идет столь быстрыми темпами, «наверстывающими» годы невостребованности, что мы фактически во многом не успеваем осмыслить происходящие процессы. Не хватает устоявшихся терминов, понятий с четко определенным содержанием, дифференциации используемых процедур и техник, их корректного описания. Любой профессионал понимает, что никакая практика не может обойтись без теории. Но было бы большой ошибкой предполагать, что развитие «технической» стороны дела и накопление опыта сами по себе дадут ответы на все возникающие проблемы. Путь «осознавания», который, как мы видели на примере нашего анализа, фактически во всех современных направлениях практической психологической работы выступает в качестве непременного условия

эффективного преодоления своих проблем человеком, должен быть пройден и самой психологической практикой. Чтобы получить ответы, надо осознать вопросы и сформулировать их.

Резюме

1.   Задача практической помощи психолога по преодолению конфликтов человека состоит в инициировании и организации его диалога как наиболее конструктивной формы разрешения конфликта с самим собой или другими людьми. Различные виды психологической помощи применительно к проблеме разрешения конфликтов представляют собой разные формы организации этого диалога: психотерапевтическая работа — это помощь человеку в диалоге с самим собой, психологическое консультирование — помощь в диалоге человека с другими.

2.   Соответственно трем основным направлениям психологии выделяются и три основных направления в психотерапии — психоаналитическое (динамическое), поведенческое (бихевиористское) и гуманистическое.

3.   В соответствии со своим пониманием конфликтов психоанализ видит возможность их преодоления в выявлении бессознательного, «уничтожении» вытеснения и победе сознательного. Фрейдовский психоанализ был ориентирован на выявление невротических проявлений. В следующих поколениях психоаналитиков психоанализ начинает рассматриваться как средство общего развития личности, но во многом сохраняется приверженность такой модели взаимодействия терапевта с пациентом, при которой именно психоаналитику принадлежит активная доминирующая позиция, предполагающая влияние на пациента, с помощью которого и реализуется психотерапевтическое воздействие.

4.   Поведенческая психотерапия фокусируется на работе с поведением человека в широком смысле — включая разнообразные «внешние» и «внутренние* ответы-реагирования. Она стремится улучшить это «реагирование», исходя из трудностей, заявленных самим человеком. Наиболее успешными оказались «синтетические» когнитивно-бихевиористские подходы, в частности один из самых известных — рационально-эмотивная терапия. С помощью терапевта клиент «заменяет» свои представления, которые являются причиной неадекватного поведения и переживаний, внешних и внутренних конфликтов, на более конструктивные. Поведенческая психотерапия более ориентирована на работу с интерперсональными проблемами, переживаемыми как внутриличностные и межличностные конфликты.

5.   Гуманистическое направление в психотерапии является наиболее разнородным, сформировавшимся в оппозиции к динамическому и поведенческому направлениям. Оно изменяет само понятие сути психотерапии, психотерапевтического воздействия, выступая против элементов принуждения в психотерапии, против «объектного» взгляда на пациента, воздействия на него,

утверждая принцип работы «здесь-и-телерь» и делая ее целью стимулирование процесса исследования человеком своей души.

6.   Клиент-центрированная терапия Роджерса провозглашает своей целью реализацию потенциала человека, наделенного естественным стремлением к развитию и адаптации, обретение им возможности такого развития. Психотерапевтический процесс — это прохождение клиентом через стадии «разблокирования» внутренней коммуникации между частями «Я», развитие диалога в общении человека с самим собой. Усиление личной конгруэнтности человека, а также его конгруэнтности в общении является также основным способом преодоления интерперсональных трудностей. Психотерапевт — это человек, вступающий в равноправные личностные отношения с клиентом, которому он помогает найти путь к самому себе.

7.   С точки зрения гештальт-психологии, утрата целостности личности, ее фраг-ментированность является следствием нарушения внутренней гармонии личности. Ее восстановление является основной целью гештальт-терапии, которая акцентирует внимание на взаимодействии противоречащих друг другу, противостоящих сторон «Я» человека. В осознании этих противоположностей и ранее недифференцированных частей своего «Я» гештальт-терапия видит способ формирования и завершения гештальта, что, в свою очередь, является путем преодоления конфликтов. Теоретическое понимание личностного конфликта как дезинтеграции личности и возможности ее преодоления через внутренний диалог нашло прямое выражение в хорошо известных приемах инициации этого диалога в практике гештальт-терапии.

8.   Экзистенциальная  психология считает базисным  конфликт,  возникающий вследствие столкновения человека с данностями существования. Такими данностями, первичными проблемами существования, являются смерть, свобода, изоляция и бессмысленность. Сфера работы терапевта экзистенциальной ориентации — это пространство экзистенциальных конфликтов, возникающих из столкновения с этими, наиболее «сущностными» проблемами. Путь их преодоления проходит через усиление субъективности человека с помощью осознавания им себя и своего существования в этом мире, при этом роль терапевта — это инициирование процесса исследования клиентом своей души.

9.   Психологическое консультирование — это собирательное понятие для обозначения разных видов и приемов психологической помощи, трудно дифференцируемое от психотерапии и других видов психологической помощи. Считается, что психологическое консультирование больше ориентировано на те проблемы клиента, которые обусловлены «давлением» социальных факторов. Это «давление» всегда проявляется в интерперсональном контексте и конфликтах в отношениях с «другими». Психологическое консультирование — это помощь человеку в поиске его взаимопонимания, в диалоге с другими. Ориентация на «здорового индивида» открыла перед психологическим консультированием большие возможности работы с интерперсональными конфликтами.

10. Групповая психотерапевтическая работа имеет своей целью за счет группового контекста помочь проявлению, осознанию и «проживанию» своих конфликтов человеком. Фактор группы содержит мощный терапевтический потенциал. Конкретные формы использования возможностей группы зависят от ориента-

ции терапевта на конкретные теоретические подходы. В современной практике индивидуальная и групповая психотерапевтическая работа часто сочетаются. Групповая психотерапия позволяет как строить работу по стимулированию внутреннего диалога человека с самим собой, так и вводить его в диалог реального взаимодействия с другими участниками группы, в том числе с их помощью воспроизводить его диалог со «значимыми другими».

11.   Диалог, который человек ведет сам с собой или с другими людьми, пытаясь разрешить переживаемые им конфликты, в свою очередь, «встроен» в процесс взаимодействия клиента с терапевтом. В этом взаимодействии терапевт может занимать разнообразные позиции — от учителя, наставника, тренера и др. до позиции партнера, вступающего с клиентом в отношения двух равноценных личностей. Этот последний тип отношений и создает "возможность подлинного диалога между терапевтом и клиентом. Диалог исключает наставничество (и любую позицию «сверху») и позволяет терапевту занимать позицию посредника в «главном» диалоге клиента — его диалоге по разрешению собственного конфликта.

12.   Для современной психологической практики характерен отказ от былого противопоставления разных подходов и претензий на универсальность какого-то одного метода. Следствием этого стала тенденция к интеграции, к появлению «синтетических» направлений и подходов. Важнейшим результатом интенсивного развития психологической практики стал отказ специалистов от принципа обязательного следования психотерапевтическому канону, во многом сложившемуся под влиянием жестких принципов психоаналитической традиции и обретения ими права на свободу и творчество. Отечественная психологическая практика должна пойти путем «осознавания», который открывает возможности понимания и преодоления ею своих проблем.




1. Перепишите текст проанализировав его с логической стороны Сейчас наша политика ~ даже теоретически ~ н
2. Территориальная организация населения
3.  С какими катионами Sподгруппы молекулы АТФ аденозинтрифосфата и АДФ аденозиндифосфата образуют компле
4. Астрология и причины ее популярност
5. реферат дисертації на здобуття наукового ступеня кандидата економічних наук Су
6. реферат дисертації на здобуття наукового ступеня доктора технічних наук Киї
7. РЖД Основные фонды представляют собой часть активов компании которая используется в течение дли
8.  ТЕОРЕТИЧНІ ОСНОВИ ДОСЛІДЖЕННЯ ІНТЕГРАЦІЙНИХ ПРОЦЕСІВ
9. судді Хотянової В
10. Шины
11. Проблемы НП
12. Некрасо
13. Птицы зимы
14. Реферат- Определение примесей в технических целлюлозах
15. тематическим уравнением где xвходной сигнал yотфильтрованный сигнал Тпостоянная времени
16. КЛАСС КШИШТОФА Кесьлевского ШЕСТЬ АКТЕРОВ В ПОИСКАХ РЕЖИССЕРА Работа с актером
17. Обробка чоловічого жилету
18. архитектурного и художественного музеязаповедника далее ВГМЗ имеется 21 прялка и 2 трепала с шекснинско
19.  В XIX в господствовала парадигма прогресса сопровождая рождение и распространение торжествующей современн
20. Государственный язык с~з тіркесіні~ аудармасын табы~ызАМемлекеттік тіл P