Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

ДжонФилд Кентербери Пролог Жизнь Иэна Армстронга круто покатилась под откос с той самой минуты ког

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2015-07-10


Элизабет Джордж

Обман

Инспектор Линли – 9

Элизабет Джордж

Обман

Коссуру дружески и с любовью 

Кто из мужчин посмеет утверждать,

Что волю женщины сумел он обуздать?

Как женщина решит, то так тому и быть,

А воспротивится чему – ее не убедить.

Высечено на колонне, установленной в Дэйн-Джон-Филд, Кентербери

Пролог

Жизнь Иэна Армстронга круто покатилась под откос с той самой минуты, когда ему сообщили, что в связи с сокращением штатов он уволен. Устраиваясь в эту компанию, он знал, что место временное. Об этом сообщалось в объявлении, с ним не заключили контракт, но за два года, в течение которых он не чувствовал ни малейшей угрозы безработицы, Иэн как-то незаметно расслабился и даже стал на что-то надеяться.

Предпоследняя приемная мать Иэна, наверное, отреагировала бы на известие о том, что он потерял работу, утешительными словами, жуя при этом со смачным чавканьем песочные крекеры: «Ладно, мальчик, не бери в голову. Ты что, можешь заставить ветер дуть в другую сторону? Ведь нет же. Когда ветер доносит вонь коровьего навоза, умный человек зажимает нос». Сделав паузу, она налила бы себе стакан остывшего чаю – из чашек она никогда не пила, – в несколько глотков осушила его, а потом продолжила бы: «Жизнь, мой мальчик, такая штука – все равно что езда на неоседланной лошади». Сказав это, она вновь сосредоточилась бы на последнем номере журнала «Хелло!», с восхищением разглядывая фотографии знаменитостей, запечатленных в шикарных лондонских квартирах и загородных особняках.

Она вообще частенько призывала Иэна подчиниться судьбе и смириться с тем, что хорошая жизнь – не для таких, как он. Впрочем, Иэн никогда и не стремился к чему-то особенному. Ему нужно было лишь понимание, и он искал его с упорством ребенка, который даже не надеялся на усыновление. Желания его были до крайности просты: жена, семья и ощущение безопасности от осознания, что будущее может быть хотя бы немного получше, чем жестокое и беспощадное прошлое.

А ведь ему казалось, что он почти этого достиг. Не жалея себя, он выкладывался на службе. Каждый день Иэн первым появлялся в офисе, часто и без дополнительной оплаты работал сверхурочно. Он знал по именам всех сотрудников компании. Мало того: он помнил, как зовут их жен, мужей, детей, – как-то само собой запало в память. И что он получил за свои усилия? Устроенная сослуживцами отвальная с неизменными тепловатыми коктейлями да упаковка носовых платков, подаренная Тайей Рек, – вот и вся благодарность.

Иэн всеми способами старался предотвратить неизбежное. Числясь временным работником, он даже и не искал другого места, пытаясь таким образом задобрить судьбу. Он пробовал договориться с администрацией, соглашался работать за меньшее жалованье, а затем стал попросту умолять не выбрасывать его на улицу.

Столь явное, ничем не прикрытое раболепие перед начальством никак не унизило бы Иэна, останься он в результате на прежнем месте. Ведь это позволило бы ему по-прежнему регулярно погашать кредит за недавно купленный дом, он и Анита смогли бы подарить своему Мики братишку или сестренку, и Иэну не пришлось бы посылать жену работать. И что самое важное – он не увидел бы презрения, переполнившего глаза Аниты, когда она узнала о том, что его в очередной раз поперли со службы.

– Дорогая, это все из-за проклятой депрессии, – объяснял он ей. – Она все больше и больше дает о себе знать. Наши родители во время Второй мировой войны прошли через испытание огнем. А на нашу долю выпало испытание депрессией.

Она бросила на него откровенно насмешливый взгляд:

– Да пошел ты со своей философией! Ты ведь и родителей-то своих не знаешь, Иэн Армстронг. – А потом, неожиданно сменив тон на дружеский, продолжала: – Значит, как я полагаю, мне снова светит библиотека. Хотя, честно говоря, я не вижу в этом большого смысла: ведь мне придется искать кого-то приглядывать за Мики, пока я на работе, а за это надо будет платить. А может, ты будешь присматривать за ним, а не искать новую работу? – Ее губы расплылись в широкой, насквозь фальшивой улыбке.

– Я как-то не думал…

– В этом и кроется корень всех твоих злоключений, Иэн. Ты никогда не думаешь. Ты никогда ничего не планируешь. Ведь мы постоянно только и делаем, что катимся от проблемы к кризису, а от кризиса к бедствию. У нас новый дом, за который нам не расплатиться, у нас ребенок, которого нам не прокормить, а ты по-прежнему ни о чем не думаешь. Если бы ты смотрел хотя бы на шаг вперед, ты укрепил бы свое положение; если бы ты полтора года назад, когда на фабрике началась реконструкция, пригрозил им, что уволишься – а ведь тогда во всем Эссексе не было никого, кроме тебя, кто мог бы выполнить для них то, что…

– Это не совсем так, Анита.

– А как? Ты что, вообще ничего не понимаешь?

– Ты о чем?

– Да о том, что тебя втоптали в грязь! Ты не лез вперед и не выпячивался. А если бы ты не сидел молча, ты работал бы сейчас по контракту. Если бы ты когда-нибудь хоть что-то предвидел, ты потребовал бы заключить с тобой контракт, когда был им нужен больше, чем кто-либо другой.

Когда Анита пребывала в таком настроении, с ней было бессмысленно спорить. Впрочем, если уж говорить начистоту, Иэн и не мог упрекать жену за то, что она так раздражена. Они были женаты уже шесть лет, и за это время его трижды увольняли со службы. Два предыдущих увольнения она перенесла спокойно и даже поддерживала его: ведь тогда они жили с ее родителями, а потому им не грозили финансовые потрясения, которые сейчас могли разрушить семью. Если бы все обернулось иначе, думал Иэн. Если бы у него была постоянная, стабильная работа. Но блуждание по сумрачным дебрям мира «если бы» не подсказывало решения проблемы, возникшей в очередной раз в их жизни.

Так что Анита вернулась на прежнюю скучную и скудно оплачиваемую работу в городской библиотеке, где она переставляла книги с полки на полку и помогала пенсионерам отыскивать нужные журналы. А Иэн снова приступил к унизительным поискам работы в одном из районов страны, пребывающей в состоянии затянувшейся депрессии.

Каждое утро он, тщательно одевшись, уезжал из дома раньше жены. В северном направлении он доезжал до Ипсуича, в восточном – до Колчестера. Двигаясь на юг, он достигал Клактона, а случалось, что и самого Саутэнда-он-Си. Он старался изо всех сил, но все было напрасно. По ночам он явственно чувствовал молчаливое, все растущее презрение Аниты, а потому даже по выходным под любым предлогом сбегал из дома.

По субботам и воскресеньям он за прошедшие недели во всех подробностях изучил полуостров Тендринг. Его излюбленным маршрутом был короткий проезд через город до фермы Брик-Барн, возле которой, повернув направо, он выезжал на дорогу, пересекающую долину. В конце долины Иэн останавливал свой «моррис» и, если был отлив, надевал веллингтоны и шлепал по покрытой жидкой грязью мощеной дороге к возвышающейся над морем земляной глыбе, которую называли Лошадиным островом. Отсюда он наблюдал за приближающимся приливом и собирал ракушки. Природа приносила его душе умиротворение, которого он был лишен в нынешней повседневной жизни.

В то субботнее утро прилив был высокий, и Иэн решил пройти по Незу – причудливой формы мысу, поднимавшемуся над поверхностью Северного моря на 150 футов и отделявшему от него болотистую впадину, которую жители называли Рассольным Чаном. Подобно всем городам, построенным вдоль береговой линии, городок Балфорд-ле-Нез находился в состоянии постоянной борьбы с морем. Но на мысе не было ни системы волнорезов, ни бетонированных откосов, служащих защитной броней от непредсказуемого воздействия смеси глины, гальки и земли, под напором которой крошились скалы и усеивали обломками расположенную внизу отмель.

В то утро Иэн решил начать прогулку с юго-запада Неза, обойти вокруг возвышающегося над водой выступа и спуститься к западной оконечности, где вместе с цаплями в изобилии гнездились травники и улиты, сытно питаясь тем, что море оставляло им в болотистой впадине. Заведя мотор, он весело помахал Аните – она с безучастным лицом на мгновение подняла в ответ руку – и тронулся по извилистому проезду прочь от дома. Через пять минут он был на Балфорд-ле-Нез-роуд. Еще через пять минут он ехал по центральной улице Балфорда; в молочном дайнере2

уже подавали завтраки, а в витрине супермаркета раскладывали свежие овощи.

Выехав из города, он свернул налево, на дорогу, идущую вдоль берега. По всему было видно, что день опять будет жарким, и он, опустив до конца стекло, жадно дышал, набирая полные легкие бодрящего соленого воздуха. Иэн наслаждался великолепным утром, стараясь позабыть обо всех трудностях, отравлявших ему жизнь. На мгновение он даже почувствовал себя так, будто все идет отлично.

Пребывая в приподнятом настроении, Иэн повернул машину на Нез-Парк-роуд. Стоящая у въезда на откос будка охранника была в этот ранний час пуста. Дежурного, собиравшего по шестьдесят пенсов за удовольствие прогуляться вдоль подножия скал, не было на месте, и Иэн покатил по тряской дороге к автомобильной стоянке, за которой виднелось море.

И тут он заметил поблескивающий под лучами утреннего солнца «ниссан»-хетчбэк, одиноко стоящий на парковке всего в нескольких футах от столбиков, отмечавших границу стоянки. Иэн, стараясь объезжать ухабы, подъехал ближе. Поскольку его мысли были заняты предстоящей прогулкой, он не обратил особого внимания на хетчбэк, пока ему не бросилось в глаза, что одна из дверей машины распахнута, а капот и крыша влажны от росы.

Иэн нахмурился, нервно забарабанил пальцами по баранке «морриса»: было что-то неладное, пугающее в этой машине, брошенной с открытой дверцей на краю обрыва. Чем дольше он обдумывал ситуацию, в которой оказался, тем сильнее ему хотелось как можно скорее повернуть к дому. Но присущее любому человеку любопытство взяло верх. Он осторожно тронул машину вперед и вскоре остановился борт о борт с «ниссаном».

Стараясь придать голосу беззаботность, он, высунувшись из окна, произнес:

– Доброе утро! Послушайте, вам не нужно помочь?

Полагая, что кто-нибудь может спать на заднем сиденье, он, перегнувшись, заглянул вглубь салона и тут заметил, что крышка бардачка раскрыта, а его содержимое разбросано по полу.

С первого взгляда было понятно, что здесь что-то пытались найти. Выйдя из машины, он заглянул в салон «ниссана», чтобы рассмотреть все получше.

Передние сиденья были вспороты, а задние изрезаны и выдвинуты вперед, как будто позади них искали тайник. Панели дверей были безжалостно сорваны и кое-как поставлены на место; на месте подлокотника между сиденьями – дыра; обивка потолка свисала клочьями.

Осмотр уверил его в мелькнувшем предположении. Наркотики, подумал он. Порты Паркестон и Харвич находятся неподалеку. Автомобили, трейлеры и громадные морские контейнеры ежедневно десятками доставляются туда морскими паромами. Они прибывают из Швеции, Голландии, Германии, и контрабандисты, ловко проскользнувшие мимо таможни, прежде чем передать незаконный товар получателю, отъезжают от порта на почтительное расстояние – к примеру, на Нез. Эту машину попросту бросили, догадался Иэн, поскольку она уже выполнила свое назначение. Он продолжит намеченную прогулку, а вернувшись, позвонит в полицию, чтобы ее отбуксировали отсюда.

Он, как ребенок, пришел в восторг от собственной сообразительности. Иэн, посмеявшись про себя над страхом, который он испытал, увидев на парковке автомобиль, вытащил из багажника «морриса» веллингтоны и, обуваясь, хихикнул, представив, что какая-то отчаянная душа попыталась бы покончить здесь со всеми своими проблемами. Ведь каждому известно, что к рыхлой, ненадежной кромке обрыва мыса Нез и подойти-то нелегко. Самоубийца, вознамерившийся свести счеты с жизнью в этом месте, выбрал не совсем надежный способ: он съехал бы по склону обрыва и увлек за собой на отмель месиво из глины, галечника и наносного ила, из которого состоит перешеек. Ноги он сломал бы наверняка, но расстаться с жизнью? Это вряд ли. Никому еще не приходила в голову такая бредовая идея.

Иэн закрыл багажник, запер на ключ дверцу и похлопал по крыше машины.

– Мой старый верный друг, – с нежностью произнес он. – Большое тебе спасибо.

То, что этим утром машина завелась, было чудом, которое Иэн, верящий предчувствиям и предзнаменованиям, воспринял как надежду на перемены к лучшему.

Он подобрал пять листов бумаги, валявшихся на земле возле «ниссана», положил их в бардачок, откуда они, по его мнению, выпали, и прикрыл дверцу хетчбека – аккуратность надо соблюдать во всем. После этого направился к крутой лестнице, ее выщербленные временем бетонные ступеньки вели вниз, к отмели.

На верхней ступеньке Иэн остановился. В этот час небо казалось ярким голубым куполом, не запятнанным ни единым облачком, Северное море в пору летнего безветрия было абсолютно спокойным. Дымка тумана, едва заметно проступающая над горизонтом узкой полосой, служила фоном, на котором отчетливо виднелось рыболовное судно, плывущее примерно в миле от берега в сторону Клактона. Стая чаек кружилась над судном, словно рой мух вокруг спелого фрукта. Присмотревшись, Иэн заметил еще большее скопление чаек, летящих вдоль линии прибоя на высоте обрыва. Они направлялись в ту же сторону, в которую пойдет он, – на север от Харвича, портовые краны которого, стоявшие на противоположном берегу залива, отчетливо виднелись даже на таком большом расстоянии.

Некоторое время Иэн разглядывал птиц, приближающихся, казалось, именно к нему, с чувством хозяина, встречающего долгожданных гостей. Однако в их полете чувствовалась такая непонятная решимость, что в его памяти поневоле всплыли и рассказ Дафны дю Морье, и фильм Хичкока «Птицы». Он представил невыносимые мучения Типпи Хендрен, игравшей в том фильме главную роль, и стал уже подумывать, не пуститься ли в спасительное бегство или, на худой конец, хотя бы найти, чем прикрыть голову, как вдруг чайки, словно единое целое, повернули и разом скрылись в строении, стоявшем на отмели. Это был дот, бетонное укрепление, построенное во времена Второй мировой войны на плоской вершине самой высокой скалы мыса Нез, но время и море обрушили скалу, и теперь это прежде грозное оборонительное сооружение сползло вниз и лежало на песке.

Иэн разглядел, что по доту уже расхаживают чайки, манерно пританцовывая, будто отбивая чечетку. Птицы кружили над бетонным сооружением, они то залетали внутрь, то вновь показывались из шестиугольного отверстия наверху, под которым прежде располагалась огневая установка. Они гортанно бормотали, словно переговаривались между собой, и в какой-то момент Иэну показалось, что их сообщения были телепатически приняты птицами, кружившими далеко в море, поскольку те, дружно повернув от рыболовного судна, направились прямо к берегу.

Их массовый решительный полет напомнил Иэну одно событие, которое он в детстве наблюдал на пляже вблизи Дувра. Стая чаек заманила в открытое море огромную, заходившуюся в свирепом лае собаку. Сначала собака забавлялась, пыталась поймать птиц, высоко подпрыгивая, а стая, кружа над собакой, слаженно заманивала ее все дальше и дальше, пока бедное животное не оказалось в четверти мили от берега. Ни призывы, ни даже угрозы хозяев не смогли заставить собаку повернуть назад. А что до птиц, так на их действия вообще невозможно было повлиять. Если бы Иэн не видел тех чаек, потешавшихся над обессилевшей собакой – они кричали, подлетали почти к самой пасти и внезапно устремлялись вверх, уворачиваясь, – он никогда не подумал бы, что птицы – это создания природы, наделенные инстинктом убивать. Тогда он в это поверил, а потому всегда старался держаться от них на безопасном расстоянии.

Сейчас он вновь вспомнил о той несчастной собаке: чайки будто играли или пытались безжалостно уничтожить кого-то, кто находится внутри старого дота. Надо было действовать, и немедленно.

Иэн, спускаясь по ступеням и размахивая при этом руками, крикнул:

– Эй, кто здесь? Отзовитесь!

Чаек, топтавшихся на покрытой пометом бетонной крыше, совсем не напугало его появление, они лишь угрожающе захлопали крыльями. Но Иэн не думал отступать. Чайки в Дувре вволю натешились над своим четвероногим врагом, но эти, балфордские, не собирались атаковать Иэна Армстронга.

Он побежал к ним. Дот находился примерно в двадцати пяти ярдах от нижней ступеньки лестницы, и этого расстояния Иэну хватило, чтобы развить приличную скорость. Он с громким криком бросился на птиц и испытал облегчение от того, что испугал стаю, – чайки взлетели в воздух.

От входа, засыпанного песком, остался проем высотой не более трех футов – внутрь вполне мог забиться некрупный тюлень, ищущий убежища. Именно тюленя Иэн и рассчитывал найти, когда, извиваясь всем телом, протиснулся сквозь короткий тоннель в стене и оказался в скудно освещенном помещении дота.

Он поднялся, настороженно оглядываясь и решая, что делать дальше. Его голова упиралась во влажный потолок. Пропитавшие все вокруг запахи водорослей и гниющих ракушек, казалось, исходили от земли и сочились из стен, густо украшенных надписями и рисунками откровенно сексуального смысла.

При свете, проникающем через амбразуры, Иэн сумел рассмотреть, что дот – в котором он, кстати сказать, ни разу не был во время своих частых прогулок по Незу – состоял из двух помещений, расположенных концентрическими кругами, и имел форму пончика. Проход, проделанный во внутренней стене, вел в центральную часть укрепления. Именно там, видимо, и находилось то, что так заинтересовало чаек. Не найдя ничего существенного на покрытом мусором полу, Иэн двинулся к проходу, машинально спрашивая: «Есть здесь кто-нибудь?» и не осознавая, что животное – будь оно живое, раненое или мертвое – едва ли сможет ответить на его вопрос.

В спертом воздухе было трудно дышать. Крики летавших над дотом чаек звучали то громче, то тише. Остановившись у прохода, Иэн отчетливо расслышал хлопанье крыльев и шуршание когтей наиболее нетерпеливых птиц, вновь облепивших дот. Ну уж нет, решительно сказал себе Иэн. Он ведь человек, хозяин планеты, все вокруг подвластно ему. Не может быть и речи о том, чтобы его испугала банда птиц-хулиганов.

– Кышш! Пошли прочь! Пошли прочь отсюда! – закричал он, врываясь на открытую площадку в центре дота.

Птицы разом взмыли в небо.

– Так-то лучше, – сказал он, засучивая рукава куртки и готовясь прийти на помощь тому, кого мучили проклятые летучие твари.

Это был не тюлень. Иэн застыл, словно в столбняке, чувствуя, как содержимое желудка ползет вверх, а горло перехватывают рвотные спазмы.

Молодой человек с редкими волосами сидел, прислоненный спиной к бетонной плите, на которой прежде располагалась огневая точка. Он был мертв, чему доказательством служили две не улетевшие прочь чайки, которые выклевывали его глаза.

Иэн Армстронг, чувствуя, что все внутри у него словно заледенело, сделал еще один шаг к мертвецу. Когда он снова смог дышать и поверил тому, что видели его глаза, то произнес с трудом всего четыре слова:

– Дивны дела Твои, Господи.

Глава 1

Тот, кто утверждает, что самый отвратительный месяц в году апрель, наверняка никогда не бывал в Лондоне в разгар жаркого лета. Городские миазмы меняют цвет неба с голубого на коричневый, стены домов задрапированы в черное от выхлопов дизельных моторов, чадом забиты глаза и носы, листья деревьев покрыты толстым слоем пыли. Нет, конец июня – вот самая мучительная пора в Лондоне. Хуже, да и то не намного, может быть только в аду: так Барбара Хейверс беспристрастно оценивала погоду в столице своей страны. И окончательно убедилась в собственной правоте, добираясь воскресным вечером домой на своей старенькой дребезжащей «мини».

Барбара находилась в легком приятном подпитии. Недостаточном для того чтобы представлять опасность для пешеходов или автомобилистов, но вполне пригодном, чтобы с удовольствием, не спеша перебрать в памяти все события прошедшего дня, словно бы затянутые легкой дымкой, навеянной изысканным французским шампанским.

Она возвращалась домой со свадьбы Линли и его давней возлюбленной. Тихое и скромное венчание состоялось в небольшой церкви, расположенной рядом с домом графа в Белгрейвии.3

Вместо высокородных особ, разодетых в пух и прах, на свадебном торжестве присутствовали только самые близкие друзья, а также несколько коллег-офицеров из Нью-Скотленд-Ярда. В число последних входила и Барбара Хейверс, хотя временами ей доставляло удовольствие тешить себя мыслью, что она относится и к числу друзей.

Пожалуй, инспектор уголовной полиции Томас Линли и леди Хелен Клайд и не могли бы превратить свое бракосочетание в шумное и помпезное мероприятие, размышляла Барбара. За все время их знакомства ей не довелось заметить, чтобы инспектор кичился титулом или именовал себя графом Ашертоном, и наверняка он не испытывал ни малейшего желания пригласить на свадьбу толпу богатых и крикливых «ура-Генри». А поэтому собралось человек пятнадцать гостей, несколько не похожих на телевизионных аристократов. После венчания, поздравив Линли и Хелен со вступлением в лоно семейной жизни, все направились в ресторан «La Tante Claire»4

в Челси, где их ожидали шесть видов hors-d'oeuvres5

и шампанское, затем обед и вновь шампанское.

После того как были произнесены все тосты и новобрачных проводили в свадебное путешествие – они со смехом, но решительно отказались назвать место, где проведут медовый месяц, – гости начали расходиться.

Барбара, стоя на раскаленном, как сковорода, тротуаре Ройял-Хоспитал-роуд, беседовала с еще не разошедшимися гостями, среди которых был и шафер Линли, судмедэксперт Саймон Сент-Джеймс. Соблюдая национальную традицию, они вначале поговорили о погоде. В зависимости от того, как собеседник переносил жару, влажность, смог, испарения, пыль и яркий солнечный свет, погода могла быть названа прекрасной, отвратительной, омерзительной, великолепной, невыносимой, божественной либо такой, какая может быть только в аду. По общему мнению, невеста была «просто очаровательна», жених «весьма интересен», угощение восхитительно. Затем все, как по команде, замолчали, размышляя о том, что делать дальше: продолжать банальный разговор или дружески проститься.

Решили расходиться. Барбара шла с Сент-Джеймсом и его женой Деборой, которые выглядели поникшими и вялыми, как цветы под немилосердными лучами солнца. Сент-Джеймс то и дело промокал белым носовым платком лоб, а Дебора с ожесточением обмахивалась старой театральной программкой, оказавшейся, к счастью, в ее объемистой соломенной сумке.

– Барбара, вы не хотите зайти к нам? – спросила она. – Мы решили посидеть до вечера в саду, и я хочу попросить отца облить нас водой из садового шланга.

– Это было бы как нельзя кстати, – ответила Барбара, потирая шею, стянутую насквозь промокшим воротником блузки.

– Ну и отлично.

– Да нет, что вы, я не могу. Я еще не совсем оправилась от травмы.

– Понятно, – задумчиво произнес Сент-Джеймс. – Напомните мне, когда это произошло?

– Как это глупо с моей стороны, – спохватилась Дебора. – Простите, Барбара, я как-то упустила это из виду.

Барбара не поверила. Пластырь на носу, синяки, не говоря уже о выбитом переднем зубе, не оставляли сомнений, что она совсем недавно вернулась из госпиталя. Просто Дебора была слишком хорошо воспитана, чтобы обращать внимание на такие «мелочи».

– Две недели назад, – ответила Барбара на вопрос Сент-Джеймса.

– Что с легкими?

– Дают о себе знать.

– А ребра?

– Только когда смеюсь. Сент-Джеймс улыбнулся:

– Вы сейчас в отпуске?

– Да, по требованию врачей. Я не могу приступить к работе без разрешения своего доктора.

– Ну надо же такому случиться! – сочувственно произнес Сент-Джеймс. – Проклятое невезение.

– Да, ничего не поделаешь, – пожала плечами Барбара.

Впервые возглавив оперативно-следственную группу, расследующую убийство, она, выражаясь языком протокола, получила травму при исполнении служебных обязанностей. Но говорить об этом ей не хотелось. Ее гордость пострадала больше, чем тело.

– Вы куда-нибудь собираетесь? – спросил Сент-Джеймс.

– Спасайтесь от этой жары, – участливо посоветовала Дебора. – Поезжайте в Шотландию, или на озера, или к морю. Жаль, что мы не можем составить вам компанию.

Проезжая по Слоун-стрит, Барбара то и дело вспоминала совет Деборы. Когда расследование было завершено, инспектор Линли приказал ей взять отпуск. Он повторил это и сегодня, когда они после свадьбы ненадолго остались вдвоем.

– Я знаю, о чем говорю, сержант Хейверс, – сказал Линли. – Вам положен отпуск, и я хочу, чтобы вы им воспользовались. Так мы договорились?

– Договорились, инспектор.

Однако они не договорились о том, как ей проводить этот навязанный чуть ли не силой отпуск. Мысль, что ей нечем будет заняться, приводила ее в ужас: пока она работала, у нее не было времени переживать о неудавшейся личной жизни, пестовать свою раненую душу, перебирать горькие воспоминания. Раньше отпуск для Барбары означал только, что у нее будет больше времени ухаживать за постепенно угасающим отцом; после его смерти она каждую свободную минуту старалась тратить на то, чтобы скрасить жизнь матери, впавшей в маразм; затем подновляла и продавала семейный дом, переезжала и обустраивалась в ее нынешнем жилище. Вынужденный отдых был ей в тягость. Представив, что минуты одна за другой сольются в часы, часы превратятся в дни, дни растянутся в неделю, а может быть, и в две, Барбара почувствовала, как вспотели ладони и заныли суставы рук. Казалось, каждая частица ее короткого плотного тела начала корчиться и подавать сигнал: «Тревога!»

Лавируя в потоке машин, часто моргая, чтобы защитить глаза от крупинок сажи, которые заносил в салон поток душного, перегретого воздуха, она ощущала себя стоящей на краю бездны и разглядывающей табличку с вызывающими оцепенение словами: «Свободное время». Опора исчезает, она срывается, летит вниз, в вечность… Как же ей быть? Куда ехать? Чем заполнить бесконечные часы? Чтением дамских романов? Мытьем окон, которых в ее домике всего-то три? Учиться гладить, печь, шить? А может, просто расплавиться на этой жаре? Чертовская, отвратительная, поганая, трижды проклята жара, чтоб тебе…

Возьми себя в руки, приказала себе Барбара. Ведь это всего лишь отпуск, а не заключение в одиночной камере.

Остановившись на выезде со Слоун-стрит, она терпеливо ожидала сигнала, разрешающего поворот на Найтсбридж. В больнице она ежедневно смотрела телевизионные новости, а потому знала, что, несмотря на небывало жаркую погоду, иностранных туристов этим летом в Лондоне даже больше, чем обычно. И вот сейчас она их увидела. Орды покупателей с бутылками минеральной воды, толкаясь и тесня друг друга, сплошным потоком шли по тротуару. Еще более многочисленные толпы выплескивались на поверхность из вестибюля станции подземки «Найтсбридж» и расползались, как пчелы по сотам, в направлении наимоднейших магазинов. Спустя пять минут, выехав в потоке машин на Парк-лейн, Барбара заметила, что здесь народу еще больше: к иностранцам прибавились и свои, провинциалы, их бледнокожими телами была сплошь устлана пожелтевшая от жары трава на газонах Гайд-парка. Под безжалостно палящим солнцем двухэтажные автобусы без крыш во множестве катили в обоих направлениях; на сиденьях восседали туристы и с напряженным вниманием слушали вещающих в микрофоны гидов. Барбара наблюдала, как из автобусов, остановившихся возле отелей, руководители туристических групп выводили немцев, корейцев, японцев, американцев.

Все мы дышим одним воздухом, подумала она. Тем же самым горячим, ядовитым, спертым воздухом. Так, может быть, все-таки стоит уехать в отпуск куда-нибудь подальше?

Чтобы миновать забитую сверх всякой меры Оксфорд-стрит, она поехала в северо-западном направлении по Эджвер-роуд. Туристов здесь было меньше – их место на тротуаре заняли иммигранты: смуглые женщины в сари, чадрах и хиджабах, темнокожие мужчины, кто в джинсах, кто халатах. Медленно перемещаясь от пробки к пробке, Барбара рассматривала этих людей, некогда бывших иностранцами; сейчас они по-хозяйски, с сосредоточенными лицами сновали из магазина в магазин. Она задумалась о том, как изменился Лондон на протяжении тридцати трех лет ее жизни. Ей, сотруднику полиции, было хорошо известно, что это многоязычное население породило не один десяток проблем.

Она стороной объехала Кэмден-Лок, где постоянно толпится народ, через десять минут выехала наконец на Итон-Виллес и тут обратилась к верховному божеству, управляющему транспортными потоками, с просьбой, чтобы рядом с ее домом оказалось место для парковки.

Божество предложило компромиссное решение: место для парковки нашлось, но за углом, примерно в пятидесяти ярдах. С невероятными усилиями Барбара втиснула свою «мини» в пространство, достаточное разве что для мотоцикла. Она через силу дотащилась от парковки до проезда, в котором позади солидного кирпичного здания, построенного на рубеже XIX и XX веков, во времена короля Эдуарда VII, стоял ее небольшой домик, и распахнула калитку.

Пока она бесконечно тащилась по городу, приятное возбуждение от шампанского сменилось заурядной похмельной жаждой. Она окинула взглядом дорожку, идущую вдоль фасада старого здания в сад, разбитый на заднем дворе. Дорожка кончалась у порога ее крошечной хижины, накрытой тенью раскидистой акации и обещающей, как ей казалось, прохладу.

Однако стоило Барбаре открыть дверь и войти внутрь, как ее обдало жаром. Все три окна были открыты настежь в надежде на сквозняк, но в помещении не чувствовалось ни малейшего ветерка, и при первом же вдохе она почувствовала себя так, будто в ее легкие попал кипяток.

– Проклятая жара, – едва слышно произнесла Барбара.

Швырнув сумку на стол, она открыла дверцу холодильника. Литровая бутылка «волвика»,6

окруженная коробочками и пакетами с недоеденной, купленной на вынос едой и полуфабрикатами, возвышалась на полке, словно замок. Взяв ее, Барбара подошла к раковине. Сделав пять больших глотков, она наклонилась и вылила остатки воды на голову. От долгожданного холода у нее аж дыхание зашлось. Чувство было такое, будто она вдруг очутилась в раю.

– Блаженство, – со вздохом произнесла Барбара. – Вот я и пришла к Богу.

– Вы принимаете душ? – раздался у нее за спиной детский голос. – Тогда я зайду попозже?

Барбара обернулась к двери, которую оставила открытой, не рассчитывая, что это может быть истолковано незваным гостем как приглашение войти. После выписки из Уилтширского госпиталя, где она пробыла несколько дней, она почти не сталкивалась ни с кем из соседей. Избегая встреч, она покидала свое бунгало, только когда была уверена, что обитатели большого многоквартирного дома разошлись за покупками, в школу или на работу.

Сейчас перед ней стояла одна из соседских девчушек. Осмелев, девочка приблизилась, и ее влажные карие глаза округлились от удивления.

– Что с вами, Барбара? Вы попали в аварию? Вы ужасно выглядите.

– Спасибо за сочувствие, Хадия.

– Вам больно? Что произошло? Почему вас не было дома? Я очень волновалась. Я два раза звонила вам. Смотрите, автоответчик мигает. Хотите, я прокручу сообщения? Я умею это делать. Вы же сами меня учили, помните?

Хадия с довольным лицом вприпрыжку пересекла комнату и с размаху плюхнулась на диван. Автоответчик стоял на полке возле крошечного камина, и она, уверенным движением нажав на клавишу, лучезарно улыбнулась Барбаре, приготовившейся слушать сообщения автоответчика.

– «Привет! – раздалось из динамика. – Это Халида Хадия, ваша соседка. Наша квартира на первом этаже».

– Папа говорит, что я всегда должна называть себя, когда звоню по телефону, – доверительно произнесла Хадия. – Он говорит, что только такое обращение считается вежливым.

– Да, хорошая привычка, – согласилась Барбара. – Не приходится гадать, с кем разговариваешь.

Она потянулась за кухонным полотенцем, висевшим на крючке, и вытерла мокрые волосы и шею.

– «Ужасно жарко, верно? – вновь зазвучал из автоответчика непринужденный голосок девочки. – Где вы? Я звоню, чтобы спросить, не хотите ли вы сходить со мной покушать мороженого? Я накопила денег, их хватит на две порции, и мой папа говорит, что я могу пригласить кого-нибудь, кто мне нравится, поэтому я приглашаю вас. Позвоните мне, как только придете. Не бойтесь, я никого, кроме вас, не приглашу. До свидания».

Через несколько секунд, после сигнала и объявления времени поступления звонка, тот же голос произнес:

– «Привет. Это Халида Хадия, ваша соседка. Наша квартира на первом этаже. Я все еще хочу сходить покушать мороженого. А вы? Пожалуйста, позвоните мне. Если вы сможете пойти со мной, это будет здорово. Плачу я. Я смогу заплатить, потому что накопила денег».

– Понятно, кто вам звонил? – спросила Хадия. – Я точно не знаю, что еще надо было сообщить о себе, но мне кажется, я сказала достаточно.

– Все отлично, – успокоила девочку Барбара. – Мне особенно понравилась информация о том, что ты живешь в квартире на первом этаже. Как хорошо знать, где можно разжиться леденцом на палочке, если мне вдруг взбредет в голову стащить его, чтобы поменять на несколько сигарет.

Хадия рассмеялась:

– Нет, Барбара Хейверс, вы этого не сделаете.

– Конечно нет, малышка, – подтвердила Барбара.

Она подошла к столу, вынула из сумки пачку сигарет. Прикурив и затянувшись, она вздрогнула от боли, пронзившей легкие.

– Вам вредно курить, – сказала Хадия.

– Ты уже предупреждала меня об этом. – Барбара положила сигарету на край пепельницы, где уже покоились восемь ее погасших сестер. – Мне нужно раздеться, Хадия, если ты, конечно, не против. Я чувствую себя так, словно меня заперли в микроволновке.

Хадия, казалось, не поняла намека. Она, кивнув, согласилась:

– Я вижу, что вам жарко. У вас лицо красное. – Она потянулась, располагаясь поудобнее на диване.

– Ладно, тут все свои, верно? – вздохнув, произнесла Барбара. Она подошла к шкафу, стянула через голову платье, и тут девочка увидела на ее груди тугую повязку.

– Вы попали в аварию? – спросила Хадия.

– Да, что-то вроде того.

– Вы что-нибудь сломали? Вас поэтому забинтовали?

– Сломала нос. И три ребра еще.

– Вам, наверное, было ужасно больно. И сейчас болит? Давайте я помогу вам переодеться?

– Спасибо. Справлюсь сама. – Барбара поставила туфли в шкаф, стянула с себя колготки. В куче одежды под черным пластиковым плащом лежали широченные пурпурного цвета брюки, затягивающиеся на талии. Их-то она и искала. Натянув штаны, она надела малиновую футболку и повернулась к девочке. Хадия с любопытством листала книгу в бумажном переплете, которую она взяла со столика рядом с диваном. Накануне вечером Барбара прервала чтение на описании того, как здоровейный, пышущий силой дикарь загорелся страстью при виде округлой, упругой и – что само собой разумеется – обнаженной попки молодой героини, когда она, осторожно ступая, входила в реку. Барбара была уверена, что Хадии нет никакой необходимости знать о том, что произошло дальше. Подойдя к девочке, она отобрала книгу.

– А что такое пульсирующий член? – удивленно подняв брови, спросила Хадия.

– Спроси своего папу, – ответила Барбара. – Нет, не надо, – спохватившись после секундного раздумья, сказала она, поскольку даже представить себе не могла, как всегда серьезный отец Хадии сумеет ответить на этот вопрос, и поспешила сделать это сама. – Это главный барабанщик на секретной службе, – объяснила Барбара. – Он и есть тот самый пульсирующий член. А остальные члены поют.

Хадия задумчиво кивнула.

– Но тут сказано, что она коснулась его…

– Так что ты говорила про мороженое? – елейным голосом перебила девочку Барбара. – Если твое приглашение еще в силе, то пошли. Чур, мне клубничное. А тебе?

– Ой, поэтому я и пришла! Я должна взять обратно свое приглашение. – Хадия грациозно поднялась с дивана. – Но не навсегда. – В подтверждение своих слов она поклонилась Барбаре, отведя руки назад, и торопливо добавила: – Ненадолго.

– Ну вот! – разочарованно протянула Барбара, удивившись тому, что настроение у нее сразу испортилось. Глупо, но она действительно расстроилась, что их прогулка откладывается.

– Понимаете, мы с папой уезжаем. Всего на несколько дней. Мы уезжаем через несколько минут.

Но раз я пригласила вас покушать мороженого, то должна была предупредить, что мы обязательно пойдем, но позже. Если бы вы мне позвонили, я сказала бы об этом по телефону, а раз не позвонили, я пришла сама.

– А, понятно, – сказала Барбара и, взяв из пепельницы недокуренную сигарету, опустилась на стул. Она еще не смотрела вчерашнюю почту, сложенную поверх старой «Дейли мейл» на столе, и сейчас вдруг заметила конверт со штемпелем «Ищете любовь?». А чем еще мы все заняты, раздраженно подумала она и сильно затянулась.

– Все нормально, да? – с опаской в голосе спросила Хадия. – Папа сказал, что если я заранее предупрежу вас, то все будет в порядке. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я пригласила вас, а потом даже не поинтересовалась, хотите ли вы пойти со мной. Это было бы невежливо, правда?

Между густыми черными бровями Хадии появилась морщинка. Барбара оценила тяжелый груз сожаления, давящий на маленькие плечи, и в голову пришла привычная мысль: люди представляют из себя то, что из них сделала жизнь. Восьмилетняя девочка с косичками не должна принимать так близко к сердцу происходящее с другими.

– Да, конечно, все нормально, – успокоила ее Барбара. – Но я помню о твоем приглашении. Раз мы договорились насчет клубничного мороженого, не надейся, что я об этом забуду.

Личико Хадии повеселело, она даже слегка подпрыгнула на месте.

– Мы пойдем, Барбара, обязательно, как только мы с папой вернемся. Мы уезжаем всего на несколько дней. Мой папа и я. Я ведь уже говорила об этом?

– Говорила.

– Я ведь не знала об этом, когда вас приглашала. А едем мы потому, что папе позвонили и он спросил: «Что? Что? Когда это произошло?», а потом он сказал, что мы отправляемся на море. Понимаете, Барбара, – горячо говорила девочка, прижав ладони к своей худенькой груди, – я никогда не была на море. А вы были?

На море… – подумала Барбара. Да, конечно. Сразу вспомнились сырые, заплесневелые домики на берегу и лосьон для загара. Вечно зудящая от мокрого купальника кожа. В детстве она каждое лето проводила каникулы на море, изо всех сил стараясь загореть, но вместо загара получалась смесь из шелушащейся кожи и веснушек.

– Да, но давно, – ответила Барбара.

Хадия посмотрела на нее сияющими, просящими глазами.

– Почему бы вам не поехать вместе со мной и с папой? Вот было бы здорово!

– Да я как-то не думала…

– Нет, правда! Мы строили бы замки из песка и плавали. Играли в пятнашки. Бегали бы по пляжу. Если мы возьмем с собой змея, то будем запускать…

– Хадия, надеюсь, ты уже сообщила все, о чем собиралась?

Девочка на мгновение замерла, а затем быстро обернулась. На пороге стоял ее отец.

– Ты сказала, что зайдешь всего на минутку, – напомнил он. – Мне кажется, твой краткий визит к подруге затянулся, ты злоупотребляешь гостеприимством хозяйки.

– Да она совсем мне не мешает, – успокоила его Барбара.

Таймулла Ажар, оказывается, внимательно смотрел на нее – до этого он едва ли замечал, что она находится рядом. Его узкие плечи еле заметно шевельнулись – лишь этим он выдал свое удивление.

– Что с вами случилось, Барбара? – спокойным ровным голосом спросил он. – Вы попали в аварию?

– У Барбары сломан нос, – объяснила Хадия, подходя к отцу. Он прижал к себе дочь, обхватив ее хрупкие плечики. – И еще три ребра. Папа, она вся перебинтована сверху донизу. Я пригласила ее поехать на море вместе с нами. Ей это было бы полезно. Ведь правда, папа?

При этих словах лицо Ажара стало бесстрастным и непроницаемым.

– Соблазнительное предложение, Хадия, – торопливо произнесла Барбара. – Но, похоже, с моими поездками на море покончено. – Обращаясь к отцу девочки, она спросила: – Неожиданная поездка?

– Ему позвонили… – начала было Хадия, но Ажар прервал ее объяснения:

– Хадия, ты уже простилась с подругой?

– Я рассказала ей, что ничего не знала о том, что мы уезжаем, пока…

Барбара заметила, как рука Ажара слегка сжала плечо дочери.

– Твой чемодан все еще не закрыт и лежит на кровати, – сказал он. – Сейчас же беги и отнеси его в машину.

Хадия, покорно склонив голову, едва слышно произнесла:

– До свидания, Барбара, и быстро вышла. Отец кивком простился с Барбарой и пошел вслед за дочерью.

– Ажар, – окликнула его Барбара, а когда он, остановившись, обернулся, спросила: – Не хотите покурить перед отъездом? – Она протянула ему пачку сигарет, их взгляды встретились. – По сигарете на дорожку?

Она следила за тем, как он взвешивал все за и против: остаться еще на несколько минут или нет? Она не стала бы задерживать его, если бы не заметила, каким настороженным сделалось его лицо, когда дочь начала рассказывать о предстоящей поездке. Ей внезапно стало жутко интересно, и Барбара искала способ, как удовлетворить свое любопытство. Он задержался с ответом, и она решила, что начало положено.

– Какие-нибудь новости из Канады? – начала Барбара, вызывая его на разговор, и сразу же возненавидела себя за этот вопрос, заданный совершенно некстати. Мать Хадии уже восемь недель, в течение которых Барбара свела знакомство с девочкой и ее отцом, отдыхала в Онтарио. И каждый день Хадия внимательно просматривала почту, ожидая письма или открытки, подарка ко дню рождения, но так ничего и не получила. – Простите, – сказала Барбара. – Мне не стоило спрашивать об этом.

Ажар никак не отреагировал; таким самообладанием не отличался ни один из знакомых Барбаре мужчин. Он не испытывал ни малейшей неловкости от затянувшейся паузы. Барбара сохраняла молчание столько времени, сколько могла, и наконец заговорила:

– Простите, Ажар. Это не мое дело, но я всегда лезу не в свои дела. И это получается у меня лучше всего. Ладно. Давайте лучше покурим. Море никуда не денется, если вы тронетесь в путь на пять минут позже, чем наметили.

Ажар уступил, но не сразу. Когда он вынимал сигарету из протянутой пачки, Барбара почувствовала, что внутренне он все еще настороже. Пока он прикуривал, Барбара ногой выдвинула из-под стола стул и подтолкнула его к Ажару. Он не сел.

– Неприятности? – спросила она.

– С чего вы взяли?

– Звонок по телефону, неожиданное изменение планов. Из опыта моей работы это может означать лишь одно: если вам сообщили новость, она плохая.

– У вас работа такая, – уточнил Ажар, потом добавил: – Мелкие семейные неурядицы.

– Семейные?

Он никогда не упоминал о семье, как будто ее вовсе не существовало.

– А я и не знала, что у вас в этой стране есть семья.

– У меня большая семья, – ответил он.

– Но на день рождения Хадии никто…

– Мы с Хадией с ними не видимся.

– А, понятно.

На самом деле ей ничего не было понятно. Он на всех парах спешит к морю из-за каких-то мелких неурядиц, касающихся большой семьи, с которой он никогда не видится.

– Вы надолго уезжаете? Может, я могу вам чем-то помочь? Например, поливать цветы? Забирать почту?

Он раздумывал над ее предложением намного дольше, чем позволяют правила вежливости в подобных ситуациях. Наконец он сказал:

– Нет. Думаю, что нет. У моих родственников возникли проблемы, но не очень серьезные. Позвонил двоюродный брат, чтобы сообщить о своих тревогах; я еду, просто чтобы поддержать их и, если мой опыт позволит, помочь. А на это потребуется всего несколько дней. Я думаю… – Тут он улыбнулся. У него была просто-таки обворожительная улыбка, хотя она крайне редко появлялась на его лице: идеально ровные белые зубы на фоне чистой смуглой кожи. – Растения и почта подождут нашего возвращения. Но все равно спасибо.

– А куда вы направляетесь?

– На запад.

– В Эссекс?

Он утвердительно кивнул.

– Счастливчики, уезжаете из этого ада. Я бы тоже не прочь последовать за вами и всю следующую неделю не вынимать задницу из милого Северного моря.

– Боюсь, во время этой поездки нам с Хадией едва ли представится возможность увидеть море.

– Бедняжка, ведь она только и мечтает об этом. Представляю, какое разочарование ее ждет.

– Барбара, поймите, она должна учиться принимать разочарования, которые преподносит жизнь.

– Вы серьезно? А вам не кажется, что она еще слишком мала, для того чтобы вступать в игру с жизнью и, проигрывая, получать в виде утешительного приза горькие уроки, или вы не согласны?

Ажар сделал шаг к столу, и, когда он протянул руку к пепельнице, чтобы положить сигарету, Барбара почувствовала, как на нее пахнуло приятным свежим запахом чистого, хорошо выстиранного белья. На нем была хлопковая рубашка с короткими рукавами, и она заметила, что кожа на его руке покрыта тонкими темными волосками. Он, как и его дочь, был сухощав и хорошо сложен, но выглядел более смуглым.

– К несчастью, это не в нашей власти – решать, в каком возрасте мы должны начать понимать, что жизнь намеревается отшвырнуть нас на обочину.

– И что, вы уже испытали это на себе?

– Спасибо за сигарету. – Он словно пропустил мимо ушей ее вопрос и ушел, не дожидаясь, когда она задаст ему следующий.

Когда дверь за ним закрылась, Барбара, чувствуя ожесточение, спросила себя, а за каким чертом ей вообще понадобилось подкалывать его, но, подумав, убедила себя в том, что делает это ради Хадии: долг каждого человека делать все возможное в интересах ребенка. Хотя, честно говоря, скрытность и сдержанность Ажара действовали на нее, как гвоздь в туфле, подстрекая докопаться до истины. Что, черт возьми, он за человек? В чем причина его постоянной церемонной серьезности? И как ему удается держаться особняком, наглухо отгородившись от всего мира?

Она вздохнула. Наивно было бы думать, что ответы на все эти вопросы можно найти в течение недолгой вялотекущей беседы, затягиваясь прилипшей к губе сигаретой. Забудь об этом, мысленно приказала она себе. Как можно хоть о чем-нибудь думать в таком пекле, а тем более подыскивать правдоподобные объяснения поведению окружающих? Плевать на них на всех, решила она. Да и вообще, при такой жаре плевать на весь мир. Она потянулась к лежащей на столе кучке конвертов.

«Ищете любовь?» – бросился ей в глаза вопрос, напечатанный на фоне сердца. Барбара, вскрыв конверт, вынула из него тонкий листок и прочитала: «Вам надоели бесперспективные свидания? Желаете ли вы, чтобы компьютер подобрал именно того, кто вам нужен, или предпочитаете надеяться на счастливый случай?» Затем шли вопросы о возрасте, интересах, роде занятий, зарплате, уровне образования. Барбара ради развлечения решила ответить, но, размышляя над тем, как описать свои увлечения, поняла, что ее персона вряд ли кого-нибудь заинтересует: ну кто обрадуется, что компьютер подобрал ему в подруги жизни женщину, которая вместо снотворного читает перед сном «Похотливого дикаря»? Скомкав вопросник, она сунула его в мешок для мусора, лежавший в углу ее крошечной кухни, и стала просматривать остальную почту. Напоминание об оплате телефона, реклама частной страховой компании, предложение провести вдвоем со своим спутником незабываемую неделю, совершая кругосветное путешествие на лайнере, являющемся, как утверждала реклама на обложке буклета, плавучим раем, где созданы все условия для проявления нежности и пылких чувств.

Лайнер подходит, решила она. Ее вполне устроит неделя нежности с проявлением пылких чувств или без оных. Страницы буклета пестрели фотографиями восседающих за стойкой бара или нежащихся в шезлонгах на краю бассейна юных красавиц, загорелых и стройных, с ярким маникюром и пухлыми, вызывающе накрашенными губками. Рядом с ними стояли молодые люди в плавках, с мускулистыми грудными клетками, густо заросшими волосами. Барбара, представив себя кокетливо фланирующей мимо них, рассмеялась. Уже много лет она не надевала купального костюма, решив, что некоторые части тела лучше оставить плотно задрапированными, дабы дать работу воображению.

Буклет проследовал туда же, куда до него отправился вопросник. Барбара затушила окурок в пепельнице и, вздохнув, обвела глазами комнату, раздумывая, чем бы еще развлечься, но развлечься было нечем. Она подошла к дивану, взяла телевизионный пульт, решив посвятить вечер переключению каналов.

Нажала первую кнопку, и на экране появилась старшая из дочерей королевы, инспектирующая Карибскую больницу для детей-сирот. На этот раз ее лошадиное лицо выглядело чуть более привлекательным, чем обычно. Скучно. Переключила на документальный фильм о Нельсоне Манделе. Снотворное. Она пробежалась еще по нескольким каналам. На одном шел фильм Орсона Уэллса,7

на другом показывали «Принца Вэлианта»,8

затем промелькнули два ток-шоу и гольф-турнир.

На очередном канале она задержалась при виде сомкнутого строя полицейских, преградивших путь толпе темнокожих манифестантов. Она уж было подумала устроиться поудобней на диване и послушать Теннисона или Морса, как вдруг внизу экрана побежала красная полоса со словами «Прямое включение». Сообщение, прерывающее выпуск новостей, заинтересовало ее, и она с любопытством стала ждать, что будет дальше.

Наверное, с таким же вниманием какой-нибудь архиепископ следит за событиями, происходящими в Кентерберийском соборе. Барбара была полицейским и сейчас чувствовала что-то вроде угрызений совести. Она в отпуске, а там что-то происходит, думала она, напряженно ожидая продолжения.

На экране появилась заставка «Эссекс». Все еще переживая, она смотрела на толпу людей с восточными смуглыми лицами, держащих над головой какие-то плакаты. Она усилила звук.

– …Тело было найдено вчера утром в доте на отмели, – продолжала молоденькая девушка-репортер. Она сильно волновалась и, произнося текст, то и дело поправляла свои аккуратно уложенные светлые волосы и бросала настороженные взгляды на волнующуюся позади толпу, словно опасаясь, что эти люди только и ждут, чтобы наброситься на нее.

– Немедленно! Немедленно! – раздавались громкие крики митингующих. Их написанные вкривь и вкось лозунги требовали: «Немедленной справедливости!», «Только правды!» – и призывали: «Действовать!»

– Началом волнений послужило чрезвычайное заседание муниципального совета, на котором должны были обсуждаться планы реконструкции, – говорила в микрофон блондинка. – Мне удалось пообщаться с одним из лидеров протестующих и… – В этот момент дородный полицейский оттеснил блондинку в сторону. Изображение на экране дернулось – было ясно, что оператора толкнули.

Толпа бушевала. Пролетела брошенная кем-то бутылка. С лязгом разбилась о бетон. Строй полицейских прикрылся прозрачными щитами.

– Черт возьми! – в сердцах произнесла Барбара, не понимая, что происходит.

Белокурая девушка-репортер и оператор обосновались на новом месте. Блондинка подвела какого-то человека к камере. Это был крепко сложенный азиат двадцати с небольшим лет; длинные волосы собраны в хвост; один рукав рубашки оторван.

– Отвали от него! – через плечо крикнул он, а затем повернулся к репортеру.

– Рядом со мной Муханнад Малик, – начала она, – который…

– У нас нет ни малейшего желания терпеть эти чертовы отговорки, извращение фактов и неприкрытую ложь, – неожиданно прервав ее, закричал мужчина в микрофон. – Настал момент, когда наш народ требует равенства перед законом. Если полиция будет игнорировать истинную причину смерти этого человека – а это явное убийство на почве расовой ненависти, – тогда мы намерены добиваться справедливости собственными методами. У нас есть силы и средства. – Он быстро отошел от микрофона и, поднеся к губам рупор, закричал, обращаясь к манифестантам: – Нам все по силам! Нам все по силам!

Толпа взревела, ринулась вперед. Изображение на экране перекосилось, замелькало.

– Питер, давай перебираться в более безопасное место, – раздался голос девушки-репортера, и на экране появилась студия новостей телеканала.

Постное лицо диктора было Барбаре знакомо. Некий Питер. Он всегда вызывал у нее антипатию. Все мужчины с пышными прическами были ей неприятны.

– Вернемся к ситуации в Эссексе, – объявил он. Слушая его, Барбара закурила следующую сигарету.

Тело человека, сообщил Питер, было обнаружено ранним утром в субботу в доте на отмели в Бал-форде-ле-Нез одним из местных жителей, отправившимся на прогулку. Как выяснилось, убитым оказался некий Хайтам Кураши, недавно прибывший из Пакистана, точнее из Карачи, для того чтобы сочетаться браком с дочерью состоятельного местного бизнесмена. Небольшая, но быстро растущая пакистанская община города считает, что причиной смерти стало убийство на расовой почве, хотя сам факт убийства не установлен. Полиция до сих пор не сообщила о том, какие меры предпринимаются для расследования этого дела.

Пакистанец, подумала Барбара. Пакистанец. Вновь вспомнилось, как Ажар говорил: «У моих родственников возникли проблемы, но не очень серьезные». Так. Все правильно. Проблемы у его пакистанских родственников. Ну и ну.

Она вновь посмотрела на экран, где что-то монотонно бубнил Питер, но она не слышала, что он говорит. Она лихорадочно соображала.

Крупные пакистанские общины вне столицы довольно редки, наличие двух таких общин на побережье в Эссексе нереально. А если принять во внимание слова самого Ажара, что он едет в Эссекс, и то, что вскоре после его отъезда последовало сообщение о волнениях, грозящих перейти в мятеж; если учесть, что он уехал улаживать проблемы, возникшие в его семье… Барбара решила, что совпадений чересчур много. Таймулла Ажар явно направлялся в Балфорд-ле-Нез.

Он, по его словам, собирался воспользоваться «собственным опытом, помочь». Но что это за опыт? Метание камней? Подстрекательство к мятежу? А может, он рассчитывает помочь в расследовании местной полиции? Или – и это было бы ужасно – он намеревается принять участие в манифестациях, которые она только что видела по телевидению и которые неминуемо приведут к еще большему насилию, арестам, тюремному заключению?

Черт возьми! – мысленно выругалась Барбара. Господи, он соображает, что он делает? Да еще тащит с собой восьмилетнюю дочь!

Через все еще распахнутую дверь она смотрела в ту сторону, куда ушли Хадия и ее отец. Ей вспомнились милая жизнерадостная улыбка девочки и ее косички, словно живые змейки извивающиеся у нее на голове в такт приплясывающей походке.

Постояв, она вдавила горящую сигарету в полную окурков пепельницу, а затем подошла к платяному шкафу и, раскрыв его, достала с полки рюкзак.

Глава 2

Рейчел Уинфилд собиралась закрыть магазин на десять минут раньше положенного, и это решение не вызывало у нее ни малейших угрызений совести. Ее мать ушла еще в половине четвертого: был тот день недели, когда она регулярно «приводила в порядок голову» в парикмахерской косметического салона «Море и солнце». И хотя она оставила четкие инструкции, что следует делать для пополнения кассы, за последние полчаса ни один покупатель и даже ни один праздношатающийся не переступили порога магазина.

У Рейчел были дела поважнее, чем наблюдать, как большая стрелка настенных часов медленно тащится по циферблату, поэтому она, проверив замки и убедившись, что витрины плотно закрыты, заперла на засов входную дверь. Перевернув висящую на двери табличку с надписью «Открыто» на другую сторону – «Закрыто», она прошла в подсобку и там из тайника, устроенного за ящиками с мусором, извлекла коробку в подарочной упаковке, которую все это время тщательно прятала от матери. С коробкой под мышкой она быстрым шагом двинулась в переулок между домами, где обычно стоял ее велосипед, и аккуратно положила ее в багажную корзину. Потом, ведя велосипед за руль, она вновь подошла к магазину, чтобы проверить, хорошо ли заперта дверь.

Ей здорово достанется, если мать узнает, что она ушла раньше времени. Но страшно даже подумать, что будет, если она к тому же еще и магазин не закроет как положено. Дверной засов был старым, и случалось, его заедало. Она подергала входную дверь за ручку и убедилась, что все в порядке. Отлично, сказала про себя Рейчел, она свободна.

Приближался вечер, но жара все не ослабевала. В последние две недели обычный для этих мест ветер с Северного моря, отравляющий в зимнее время жизнь обитателей города Балфорд-ле-Нез, вообще не давал о себе знать. Его редкие дуновения были настолько слабыми, что от них не колыхались даже флажки, уныло висевшие на Хай-стрит.

Рейчел решительно нажимала на педали, и велосипед быстро катился по улице, украшенной красно-синими флажками, еще не снятыми после недавнего торжества. Она ехала к югу от торгово-деловой части города, удаляясь от расположенных за промышленной зоной трех улиц, застроенных домами с террасами, в одном из которых они с матерью жили в добром, но часто нарушаемом ссорами согласии. Сейчас она приближалась к дому своей давней и лучшей подруги, жизнь которой была омрачена недавно случившейся трагедией.

Нужно проявлять сочувствие, настойчиво твердила про себя Рейчел, не следует даже упоминать о «Приюте на утесе», прежде чем я расскажу ей, как мне плохо. Хотя, признаться, мне не так уж и плохо. У меня такое чувство, словно дверь передо мной широко распахнулась и я хочу войти в нее, раз уж выпала такая возможность.

Рейчел задрала юбку выше колен, чтобы было удобнее крутить педали и чтобы легкая прозрачная материя не попала в промасленную цепь. Одеваясь сегодня утром, она уже знала, что поедет к Салах Малик, и поэтому постаралась подобрать соответствующую одежду для дальней вечерней поездки на велосипеде. Но юбку она выбрала такой длины, которая выставляла напоказ только то, что она не без гордости могла продемонстрировать, – её лодыжки. Рейчел была молода, но давно прекрасно поняла, что в мастерской Творца ее внешности было уделено слишком мало внимания, а поэтому ей необходимо подчеркивать то привлекательное, что у нее есть. Поэтому она обычно носила такие юбки и обувь, которые демонстрировали стройность лодыжек, надеясь, что беглые взгляды прохожих не задержатся на уродливом лице.

В свои двадцать лет она вдоволь наслушалась оскорбительных слов, произнесенных в ее адрес: «кувалда», «квашня», «задница» – и, как правило, эти обидные прозвища сочетались с определением «гнусная». Ее могли обозвать «коровой», «кобылой», «свиноматкой» – тут все зависело от склонностей и вкусов обзывающих. Еще в школьные годы она была постоянной мишенью для насмешек и издевательств и уже тогда поняла, что таким людям, как она, жизнь предоставляет три способа выжить: плакать, спасаться бегством или научиться давать отпор. Она выбрала последнее, и то, что она никому не спускала обид, расположило к ней Салах Малик, которая стала ее подругой.

Лучшей подругой, думала Рейчел. И в радости и в горе. Ничто не омрачало их радости с той поры, когда им исполнилось по девять лет. А вот в последние два месяца им пришлось испытать горе. Но скоро все должно измениться, и в этом Рейчел была более чем уверена.

Вихляя из стороны в сторону, она преодолела крутой подъем на Черч-роуд, миновала погост перед церковью Святого Иоанна; поникшие от жары головки растущих на могилах цветов будто что-то внимательно рассматривали на земле. Дорога, обогнув дутой железнодорожный вокзал, стены которого покрывала глубоко въевшаяся грязь, круто шла на подъем; с трудом преодолев его, Рейчел въехала в более обустроенный район с ухоженными газонами и зелеными улицами. Эта часть города называлась районом Авеню. Семья Салах Малик жила в доме на Второй авеню в пяти минутах ходьбы от Гринсворда, большой лужайки с густой, аккуратно подстриженной травой, которая тянулась, полого спускаясь, до моря, где на берегу стояли два ряда небольших летних домиков.

Семейство Малик обитало в одном из наиболее респектабельных домов, окруженном большим садом, где под раскидистыми деревьями Рейчел и Салах поверяли друг другу свои детские тайны. Дом выглядел типично английским: из дерева и кирпича, крытый черепицей, с ромбовидными стеклами в рамах в стиле XIX века. На сработанной под старину входной двери красовались поперечные железные стяжки; многочисленные каминные трубы были точь-в-точь как на Хэмптон-Корте;9

гараж, расположившийся у задней стены, походил на средневековую крепость.

При взгляде на дом невозможно было поверить, что он построен около десяти лет назад. Все говорило о том, что здесь живет одна из самых состоятельных семей Балфорда; никому и в голову не могло прийти, что его обитатели – выходцы из Азии, из страны муджахед-динов и мечетей.

Когда Рейчел, преодолев поребрик, въехала на тротуар, а затем передним колесом открыла калитку, лицо ее было мокрым от пота. Войдя в тень разросшейся ивы, она с удовольствием набрала полную грудь прохладного свежего воздуха и на мгновение остановилась под деревом, убеждая себя, что надо передохнуть. Она лукавила: эта пауза была необходима ей, чтобы продумать план своего визита. Рейчел еще ни разу не доводилось бывать в семье, переживающей недавнюю утрату с такой горечью, какую она видела в глазах своей подруги. Сейчас ей нужно было сообразить, как говорить об этом горе, что делать и как себя вести. Любая оплошность была бы непростительной.

Прислонив велосипед к вазону с цветущей геранью и вынув из багажной корзины коробку, Рейчел направилась к парадному входу, повторяя заготовленные фразы: «Какой ужас… Я пришла сразу же, как смогла… Я не хотела звонить, ведь по телефону всего не выразишь… Все сразу так ужасно изменилось… Я знаю, как сильно ты любила его…»

Она понимала, что все фразы, кроме последней, были правдивыми. Но вот своего будущего мужа Салах Малик не любила.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Мертвые не могут вернуться и попросить у живых объяснения, а потому какой смысл копаться сейчас в том, что ее подруга не испытывала сильных чувств к человеку, внезапно превратившемуся из незнакомца в будущего супруга. Он все равно уже не станет мужем. А это наводит на мысль… Ну нет! Рейчел тряхнула головой, стараясь не забегать вперед. Зажав коробку под мышкой, она постучала в дверь.

Дверь открылась от первого прикосновения. И сразу же до ее слуха донеслись разговор на непонятном языке и музыка, которая, видимо, сопровождала события, происходящие на экране. Говорили, как предположила Рейчел, на урду. А фильм, по всей вероятности, был куплен по каталогу невесткой Салах. Она наверняка, как обычно, сидела сейчас перед телевизором на подушке с чашей мыльной воды на коленях и тщательно перемывала кучу своих золотых браслетов.

Все было именно так, как предположила Рейчел. Произнеся:

– Есть кто-нибудь? Где ты, Салах? – она открыла дверь в гостиную и сразу увидела Юмн, молодую жену брата Салах, но та была занята не мытьем драгоценностей, а починкой дупаты, национального головного убора. Юмн сосредоточенно тыкала иголкой в подогнутую кайму шарфа, однако прилагаемые усилия явно не приносили ожидаемого результата.

Она негромко вскрикнула, услышав, как Рейчел кашлянула, давая знать о своем присутствии, а затем всплеснула руками, отчего иголка, нитки и шарф разлетелись в разные стороны. Непонятно почему, но на всех пальцах ее левой руки были надеты наперстки. Они упали на ковер и раскатились по комнате.

– Как ты меня напугала! – пожаловалась Юмн. – Боже мой, Рейчел Уинфилд! И это именно сейчас, когда мне нельзя волноваться. Женский цикл – это так хрупко, уязвимо. Или тебе об этом неизвестно?

Салах всегда говорила, что ее невестка рождена для театра, но воспитанием и образованием она не была обременена. Испуг, по всей вероятности, был истинным. Вряд ли она могла расслышать, как Рейчел вошла. Но Юмн, по обыкновению, воспользовалась даже этим незначительным событием, чтобы оказаться в центре внимания. Конечно, это было сделано для того, чтобы привлечь внимание к ее «женскому циклу», как она выражалась, и сейчас она обеими руками обхватила живот на тот случай, если Рейчел не поймет смысла ее слов. Но это было лишним. Рейчел знала, что Юмн может думать и говорить только о желании в третий раз – за тридцать семь месяцев замужней жизни – стать матерью; ее второму сыну не исполнилось еще и полутора лет.

– Прости, – сказала Рейчел. – Я не хотела тебя испугать.

– Надеюсь.

Юмн посмотрела вокруг в поисках разлетевшихся по комнате швейных принадлежностей. Широко раскрытым правым глазом – косящий левый она обычно прятала в тени дупаты – она заметила шарф. Рейчел показалось, что Юмн намеревается снова приступить к работе, не обращая внимания на ее присутствие, и она решила продолжить разговор:

– Юмн, я пришла повидать Салах. Что с ней?

– С этой девушкой всегда что-то происходит, – пожала плечами Юмн. – Стоит мне обратиться к ней, как она сразу делается глухой как пень. Что ей нужно, так это хорошая трепка, только жаль, здесь никто не хочет этим заняться.

– А где она? – спросила Рейчел.

– Бедняжка, думают они, – продолжала Юмн. – Не трогайте ее. Она так переживает. Она переживает, ты можешь себе это представить? Да это просто смешно!

Слова Юмн встревожили Рейчел, но она приложила максимум усилий, чтобы это скрыть.

– Она дома? – спросила Рейчел, стараясь говорить спокойно. – Где она, Юмн?

– Только что поднялась наверх.

Когда Рейчел была уже в дверях гостиной, Юмн со злобным хихиканьем добавила:

– Там она, вне всякого сомнения, страдает от горя. Рейчел нашла Салах в спальне, окна которой выходили в сад; сейчас эта комната была переоборудована в детскую для маленьких сыновей Юмн. Салах стояла у гладильной доски и складывала аккуратными квадратами высушенные пеленки. Ее племянники – старший, которому было два года и три месяца, и его младший брат – лежали в одной коляске у окна. Мальчики крепко спали.

Рейчел не видела подругу уже две недели. Слова, сказанные девушками друг другу при последней встрече, были не из приятных, и сейчас, несмотря на заранее подготовленные и отрепетированные фразы, она чувствовала неловкость и старалась выглядеть уверенной. Причиной этого было не только нарастающее взаимное непонимание и даже не то, что, входя в дом Маликов, Рейчел сразу же осознавала, что попадает в другой мир: иная культурная среда, обычаи. Чувство, которое она испытывала – а оно усиливалось с каждым разом, – возникло из горького осознания – насколько сильно внешне она отличается от Салах.

Салах была прелестна. От нее просто глаз нельзя было отвести, хотя, согласно религиозным предписаниям и желанию родителей, она носила скромный национальный костюм – шальвар камис, состоящий из шаровар и жакета, полы которого спускались до колен. Ее кожа была цвета мускатного ореха, а глаза оттенка какао прикрывали густые длинные ресницы. Черные волосы она заплетала в тугую косу, спускавшуюся до талии.

Она подняла голову, услышав, как ее окликнула Рейчел. Тонкие, словно паутинки, завитки выбивались из гладко зачесанных волос и прозрачным облачком окружали ее очаровательное лицо. Единственным недостатком было родимое пятно, цветом и формой напоминающее ягоду клубники, оно выглядело словно детская татуировка, прилепленная около виска. Когда Салах встретилась глазами с подругой, родимое пятно стало заметно темнее.

Рейчел внимательно разглядывала Салах. Та выглядела нездоровой, и Рейчел мгновенно забыла все подготовленные и отрепетированные фразы. Она протянула коробку и сказала:

– Это тебе, Салах. Подарок.

После этих слов она почувствовала себя жалкой дурой.

Салах не торопясь разглаживала складки на пеленке, затем сложила ее пополам, тщательно совместив углы.

– Я не знаю, как тебя утешить, – снова заговорила Рейчел. – Ну что я вообще могу знать о любви? А что касается брака, так об этом – меньше всех на свете. Ведь ты же видишь, как я живу. Моя мать была замужем не больше десяти минут. По ее словам, все произошло по любви. Вот так-то.

Салах сложила пеленку еще раз пополам и присоединила к стопке, лежащей на краю гладильной доски. Затем подошла к окну посмотреть на спящих племянников. В этом не было никакой необходимоста, подумала Рейчел, ведь малыши спали, словно мертвые.

Рейчел вздрогнула, оттого что произнесла – пусть мысленно – это слово: «мертвые». В доме повешенного не говорят о веревке.

– Мне очень жаль, Салах, что так случилось, – сказала она.

– Тебе не стоило приносить мне подарок, – тихо произнесла Салах.

– Ты прощаешь меня? Пожалуйста, скажи, что прощаешь. Если ты не извинишь меня, я просто не знаю, что со мной будет.

– Ты ни в чем не провинилась, Рейчел.

– Так, значит, ты меня не прощаешь, я правильно поняла?

Салах молча покачала головой, при этом круглые костяные бусинки на ее сережках чуть слышно защелкали, ударяясь друг о друга.

– Ну прими мой подарок, – попросила Рейчел. – Как только я его увидела, сразу подумала о тебе. Посмотри, я прошу тебя.

Ей так хотелось смыть с души неприятный осадок, оставшийся от их последнего разговора. Она ничего бы не пожалела, лишь бы взять обратно свои слова и обвинения. Пусть бы все у них стало по-прежнему!

Задумавшись на мгновение, Салах тихо вздохнула и взяла коробку. Прежде чем открыть она внимательно рассмотрела рисунок на упаковке, и Рейчел обрадовалась, что подруга улыбается, глядя на забавных котят, запутавшихся в шерстяных нитках. Одного Салах даже погладила. Она развязала тесьму, развернула бумагу, оторвала полоску липкой ленты, вынула платье и легко провела по нему ладонью.

Рейчел была уверена, что правильно выбрала подарок, который восстановит мир между ними. Фасон длинного жакета-шервани с высоким воротником был выдержан в традициях культуры и религии Салах, надежно укрывая фигуру от посторонних глаз. Родители подруги – их желания и вкусы Рейчел учла – наверняка одобрили бы такой подарок. Но самое главное – этот жакет из натурального шелка, часто простроченного золотыми нитями, должен был показать Салах, какое значение Рейчел придает дружбе с ней. Было понятно, что он стоит дорого и его приобретение значительно поубавило накопления Рейчел. Но если подарок поможет вернуть Салах, то никаких денег не жалко.

– Мне сразу понравился цвет, – сказала Рейчел. – Темно-коричневый тебе к лицу. Примерь.

Она деланно усмехнулась, наблюдая, как Салах в нерешительности колеблется. Наклонив голову, она рассматривала платье, обводя пальцем пуговицы. Это настоящие, костяные, хотела объяснить Рейчел. Но не могла произнести ни слова, со страхом ожидая, что будет дальше.

– Салах, ну не стесняйся. Надень. Тебе нравится?

Салах разложила жакет на гладильной доске и сложила рукава так же тщательно, как перед этим пеленки. Ее рука потянулась к большому камню на ожерелье; это был ее талисман.

– Это слишком дорогой подарок, Рейчел, – произнесла она наконец. – Я не могу его принять. Прости.

Рейчел почувствовала, что глаза наполняются слезами.

– Но мы же с тобой… – с трудом выдавила она, – мы ведь подруги. Или уже нет?

– Мы подруги.

– Тогда почему?..

– Я не могу достойно отблагодарить тебя. У меня нет таких денег, но если бы и были… – Салах, замолчав, перевела взгляд на жакет.

Недосказанную фразу закончила Рейчел, она достаточно хорошо знала свою подругу, чтобы понять ход ее мыслей:

– …ты отдала бы деньги родителям. Не захотела бы потратить их на меня.

– Такие деньги… да.

На этот раз она не прибавила: «Именно так мы обычно поступаем». За одиннадцать лет их дружбы она повторяла эти слова так часто – особенно после того, как Рейчел узнала о ее согласии выйти замуж за незнакомого пакистанца, выбранного для нее родителями, – что сейчас не было никакой нужды произносить их.

Собираясь к подруге, Рейчел и предвидеть не могла, что после этого визита ей будет гораздо хуже, чем в последние недели. Свое будущее она представляла в форме некого силлогизма: жених Салах мертв, Салах жива, следовательно, Салах снова ее лучшая подруга и они никогда не расстанутся. Оказалось, что это совсем не так.

Рейчел почувствовала боль в желудке, а голову словно заполнил какой-то обжигающий свет. После того, что она сделала, что она узнала и что говорила ей Салах, Рейчел как самый важный секрет хранила все это в памяти – это связывало их, напоминало о том времени, когда они действительно были лучшими подругами.

– Я хочу, чтобы ты взяла его. – Рейчел старалась говорить так, как, по ее мнению, следует говорить в доме, в котором только что побывала смерть. – Я ведь просто пришла сказать, что искренне сожалею… ну… о твоей утрате.

– Рейчел, – тихо попросила Салах, – пожалуйста, не надо.

– Я понимаю, как тебе тяжело, хотя ты познакомилась с ним совсем недавно. Я уверена, что ты полюбила бы его. Ведь… – Она замолчала, поняв, как пронзительно звучит ее голос: вот-вот перейдет в крик. – Я знаю, Салах, что ты никогда не вышла бы замуж за того, кого не любишь. Ты же всегда об этом говорила. А поэтому, я думаю, что стоило тебе впервые увидеть Хайтама, твое сердце сразу раскрылось для него. А когда он положил свою руку на твою, – свою влажную, липкую руку, подумала она, – ты поняла, что это он, твой единственный. Ведь так все и было, верно? И именно поэтому ты сейчас так страдаешь?

– Тебе трудно понять это.

– А я не понимаю только одного: почему по тебе не заметно, что ты страдаешь? По крайней мере из-за Хайтама. Почему?

Она сказала то, о чем не собиралась. Будто ее голос существовал сам по себе и у нее не было возможности им управлять.

– Откуда тебе знать, что творится у меня в душе? – спокойно произнесла Салах, но Рейчел расслышала раздражение. – Ты судишь обо мне со своей точки зрения, но это ни к чему не приведет, поскольку она отличается от моей.

– Настолько, насколько я отличаюсь от тебя, – с горечью констатировала Рейчел. – Ведь так?

Салах, помолчав, сказала уже не так категорично:

– Рейчел, ведь мы же подруги. Всегда были и навсегда останемся.

И это утверждение показалось Рейчел более обидными, чем любые возражения. А все потому, что она знала: это не более чем слова. Салах говорила искренне, но ее слова нельзя было считать обещанием.

Рейчел, порывшись в кармане блузки, достала мятый буклет, который более двух месяцев носила с собой. Она так часто рассматривала фотографии «Приюта на утесе», что помнила все до мельчайших подробностей: квартиры с двумя спальнями в трех кирпичных домах на любой вкус – с балконом, с террасой, – из всех открывался прекрасный вид: с северной стороны на Балфордский пирс, с восточной – на безбрежную серо-зеленую гладь моря.

– Посмотри. – Рейчел раскрыла буклет, но не протянула его Салах. Что-то подсказывало ей, что подруга не возьмет его в руки. – Я накопила достаточно денег, чтобы заплатить первый взнос. И я могла бы это сделать.

– Рейчел, неужели ты не понимаешь, как обстоят дела в нашем мире?

– Пойми, я хочу купить квартиру. Я позабочусь о том, чтобы твое имя тоже было внесено в договор. Тебе лишь придется вносить ежемесячную плату…

– Я не могу.

– Ты можешь, – настаивала Рейчел. – Ты считаешь, что не можешь, потому что тебя так воспитали. Тебе незачем жить «с твоей точкой зрения» всю оставшуюся жизнь. Никому такого не пожелаешь.

Старший мальчик заворочался в коляске и захныкал во сне. Салах подошла к коляске. Оба мальчика спали без одеял – в комнате было очень жарко, – так что не было нужды поправлять постель. Салах слегка коснулась рукой лобика ребенка. Он, не просыпаясь, повернулся и улегся кверху попкой.

– Рейчел, – сказала Салах, не отрывая взгляда от племянника. – Хайтам мертв, но это не значит, что у меня не осталось никаких обязательств в отношении моей семьи. Если завтра мой отец найдет для меня другого мужчину, я выйду за него замуж. Это мой долг.

– Долг? Да это же безумие. Ведь ты даже и не знала Хайтама. Ты не будешь знать и следующего. Ну а как, по-твоему…

– Нет. Я хочу, чтобы все было именно так. Она оставалась спокойной, но было ясно, что скрывается за этим деланным хладнокровием. Она словно говорила: «Прошлое умерло», не произнося этого вслух. Но об одном она забыла. Хайтам Кураши тоже был мертв.

Рейчел подошла к гладильной доске и аккуратно сложила жакет. Салах, стоя у коляски, наблюдала за ней.

Рейчел положила его в коробку, закрыла крышкой, но не выдержала:

– Мы же мечтали, как все будет.

– Тогда мы были маленькими. В детстве легко мечтать.

– Ты думаешь, не стоит и вспоминать об этом?

– Я считаю, что все это уже в прошлом, и ты должна это понять.

Салах, видимо, не ожидала, что последняя фраза причинит подруге такую боль. Она невольно дала понять, как сильно изменилась, а Рейчел осталась прежней.

Салах пристально смотрела на Рейчел, сжимая бортик коляски.

– Поверь же мне, Рейчел. Я должна.

Она явно недоговаривала, но Рейчел, вглядываясь в лицо Салах, так и не смогла угадать, какой смысл и какие чувства вложены в эту фразу. Помолчав, она спросила:

– Но почему? Потому, что ты этого хочешь? Потому, что отец настаивает? Потому, что твоя семья отвернется от тебя, если ты не сделаешь то, что приказывают?

– Все это так.

– Нет, не все. Почему же все? – торопливо возразила Рейчел. – Ну и что, если твоя семья и вправду откажется от тебя? Я позабочусь о тебе. Мы будем вместе, и я не допущу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое.

Салах иронически усмехнулась. Повернувшись к окну, она стала смотреть на закат. Безжалостные лучи солнца продолжали жечь сад, высушивая почву, высасывая из цветов жизнь.

– Плохое уже произошло, – сказала она. – Где же ты была?

Рейчел вздрогнула, как будто на нее повеяло холодом. Она колебалась. Не могла уйти, не узнав правду, но и боялась ее. Страшно, что она сама разрушила дружбу. Она понимала, что в этой ситуации обходной дороги нет, а выбранный ею путь завел туда, где в ней не нуждаются. И вот теперь она должна испить горькую чашу до дна.

– Салах, – решившись, начала она, – а Хайтам… – И осеклась. Как спросить об этом, не раскрывая, что она предала подругу?

– Что? – спросила Салах. – Что Хайтам?..

– Он когда-нибудь говорил с тобой обо мне?

Вопрос привел Салах в замешательство, и Рейчел стало все ясно без ответа. Она ощутила такое облегчение, будто сбросила с плеч тяжеленную ношу. Она поняла, что Хайтам Кураши умер, не сказав ничего. Так что пока Рейчел Уинфилд была вне опасности.

Стоя у окна, Салах следила, как удаляется на велосипеде подруга. Рейчел направлялась в сторону Гринсворда, решив добираться до дома через приморскую часть города. Так она проедет рядом с «Приютом на утесе», с которым по-прежнему связаны ее мечты. Салах так и не удалось убедить Рейчел, что их жизненные пути разошлись.

В глубине души Рейчел все еще оставалась маленькой девочкой, ученицей начальной школы, где она встретилась с Салах. Она сделала пластическую операцию, ее лицо избавили от бросающегося в глаза уродства, которым наградила ее природа, но ребенок, живший за этой обновленной внешностью, остался прежним: преисполненный надежд, с кучей планов в голове, по большей части невыполнимых.

Салах постаралась убедить Рейчел, что ее грандиозный план, согласно которому они должны купить квартиру и жить вдвоем до старости, – нереален. Отец не позволит ей обосноваться отдельно от семьи. И даже если он, скажем, в припадке помешательства, позволил бы своей единственной дочери вести подобную жизнь, Салах сама не согласилась бы на это. Раньше она, возможно, и решилась бы, но сейчас слишком поздно.

И она все больше убеждалась в этом. Получилось так, что смерть Хайтама стала и ее смертью. Останься он в живых, ничего бы не изменилось. А сейчас он мертв, и изменилось все.

Опершись подбородком о ладони, она закрыла глаза в надежде, что ветерок с моря охладит ее тело и разгоряченную голову. В одном из романов – она надежно прятала его от отца, поскольку он не одобрил бы такого чтения, – она вычитала фразу: «Ее мысли неслись, словно в бешеной скачке»; речь шла об оказавшейся в отчаянном положении героине, и Салах никак не могла взять в толк, как это может быть. А сейчас поняла. Ее мысли метались, словно стадо испуганных газелей, с того самого мгновения, когда она узнала, что Хайтам мертв. Она мучилась, размышляя, что делать, куда идти, с кем видеться, как себя вести, что сказать сейчас, а что потом. И не знала ответа. Она находилась в состоянии постоянного терпеливого ожидания. Но чего она ждет, тоже не знала. Возможно, спасения. Или мгновения, когда к ней вернется способность молиться; раньше она молилась пять раз в день с ощущением близости к Богу. Теперь не могла.

– Эта ведьма наконец-то ушла?

Салах отвернулась от окна и увидела Юмн; невестка стояла, прислонившись к косяку.

– Это ты о Рейчел? – спросила Салах.

Юмн вошла в комнату, заплетая жидкую, не толще женского мизинца, косу. Сквозь редкие волосы просвечивала кожа.

– Это ты о Рейчел? – гримасничая, передразнила Юмн. – Почему ты всегда говоришь, будто тебе засунули в зад кочергу?

Она захохотала. Юмн была без шарфа, который обычно не снимала, прикрывая лицо. Когда она смеялась, косящий глаз перекатывался из стороны в сторону, словно сырой желток по тарелке.

– Помассируй мне спину, – приказала она. – Мне надо расслабиться и подготовиться к встрече с твоим братом сегодня ночью.

Она подошла к кровати, сбросила с ног сандалии и развалилась на голубом стеганом одеяле. Затем повернулась на бок.

– Салах, ты что, оглохла? Помассируй мне спину.

– Прекрати называть Рейчел ведьмой. Она старается и делает все, лишь бы не выглядеть так, как… – Салах замолчала. Если она произнесет: «Как ты и тебе подобные», эти слова с соответствующей дозой истерического плача в качестве аккомпанемента будут немедленно переданы Муханнаду, а уж брат найдет, как отомстить за оскорбление, нанесенное матери его сыновей.

Юмн с хитрой улыбкой наблюдала за ней. Ей так хотелось услышать конец фразы, поскольку не было для нее звука более сладостного, чем звук удара ладони Муханнада по щеке его младшей сестры. Но на сей раз Салах не доставит ей такого удовольствия. Вздохнув, она подошла к кровати и остановилась, глядя, как Юмн стаскивает с себя верхнюю одежду.

– Не забудь про масло, – поучала она золовку. – Возьми с эвкалиптом. Да разогрей. Я не переношу холодного.

Салах послушно пошла за маслом. Вернувшись, она застала Юмн лежащей в той же позе – на боку. На ее теле были ясно различимы следы двух беременностей. Ей было всего двадцать четыре года, но вялые груди обвисли; после второй беременности кожа собралась в жирные складки. Если она и дальше, радуя брата Салах, будет ежегодно производить на свет по отпрыску, то через пять лет наверняка станет в ширину такой же, как в высоту.

Взяв со стола заколку, Юмн закрепила на макушке тощую косицу и скомандовала:

– Начинай.

Салах налила на ладони масло, растерла, чтобы согреть. Ей была ненавистна даже мысль коснуться тела этой женщины, но Юмн, жена старшего брата, могла быть уверена, что все ее требования будут покорно исполнены.

Замужество освободило бы Салах из-под власти невестки, потому что она покинула бы дом своего отца. В отличие от Юмн, которая, несмотря на свое стремление к превосходству, должна была ладить со свекровью и проявлять в отношениях с ней полную покорность, Салах предстояло жить вдвоем с Хайтамом по крайней мере до тех пор, пока он не решил бы отправить ее в Пакистан к своей семье. А сейчас она была словно заключенный в камере, и любой член семейства, живущего в доме на Второй авеню – кроме ее маленьких племянников – считался ее надзирателем.

– Оххх! Блаженство! – со стоном выдохнула Юмн. – Я хочу, чтобы моя кожа блестела, как полированная. Ему это так нравится, я говорю о твоем брате, Салах. Это его заводит. А стоит его только завести… – Она захихикала. – Ох уж эти мужчины. Да они как дети. С их требованиями, желаниями. А как они способны унизить нас, а? Они брюхатят нас в мгновение ока. Мы рожаем сына, а когда ему едва исполняется полтора месяца, его отец уже лежит на тебе, желая иметь второго. Ты не представляешь, как тебе повезло, ведь ты, бахин, золовка, избежала этой злосчастной судьбы.

Губы ее скривились, словно она усмехнулась про себя, вспомнив что-то, известное только ей одной.

Салах могла бы сказать – а именного этого и хотелось Юмн – что она не считает ее судьбу злосчастной. Наоборот, она не может не завидовать ее способности к деторождению и тому, как Юмн использует эту способность: достигает всего, чего пожелает, делает то, что хочет, умело управляет окружающими, требует от них исполнения всех желаний. Интересно, как это родители выбрали своему сыну такую жену? – размышляла Салах. Правда, отец Юмн – богатый человек, и за счет большого приданого удалось значительно укрепить и расширить семейный бизнес Маликов, но ведь были и другие, более подходящие женщины, когда старшие члены семьи решили, что пришло время подыскать невесту для Муханнада. Да и как Муханнад вообще может прикасаться к этой женщине? Ведь ее тело дряблое, словно тесто, к тому же источает неприятный, резкий запах.

– А скажи мне, Салах, – промурлыкала Юмн, закрыв глаза от удовольствия, – ты рада? Не бойся, скажи правду. Я не передам Муханнаду.

– А чему мне радоваться? – спросила Салах, потянувшись за маслом.

– Тому, что ты избежала тяжкой доли производить сыновей для мужа и внуков для своих родителей.

– Я пока не думала о том, чтобы производить внуков для своих родителей, – ответила Салах. – Ты достаточно хорошо справляешься с этим.

Юмн захихикала.

– Не могу поверить, что в эти месяцы, прошедшие после рождения Бишра, я еще не ношу в себе ребенка. Стоит Муханнаду до меня дотронуться, и на следующее утро я уже беременна. Вон каких сыновей мы с твоим братом произвели на свет. Муханнад – мужчина среди мужчин.

Юмн перевернулась на спину, приподняла отвисшие груди. Круги вокруг ее сосков были размером с блюдца и темными, как песчаник, добываемый на Незе.

– Ты только посмотри, бахин, что делает беременность с женским телом. Так что тебе повезло, – произнесла она, вяло жестикулируя. – Ни варикозных вен, ни складок, ни припухлостей, ни болей. Ты так хороша, Салах, что я невольно задумываюсь, а хотела ли ты вообще выходить замуж? Мне кажется, нет. Ты не хотела иметь ничего общего с Хайтамом. Разве я не права?

Салах усилием воли заставила себя посмотреть в глаза невестке. Сердце колотилось, щеки горели.

– Мне продолжать массаж, – спросила она, – или уже хватит?

Юмн медленно растянула рот в широкую улыбку.

– Хватит? – ответила она вопросом на вопрос. – О нет, бахин, продолжай.

Стоя у окна в библиотеке, Агата Шоу наблюдала, как ее внук вылезал из своего БМВ. Она взглянула на часы. Он опоздал на полчаса. Ей это не понравилось. Бизнесменам надлежит быть пунктуальными, и если Тео хочет, чтобы его в Балфорде-ле-Нез воспринимали серьезно, как наследника Агаты и Льюиса Шоу – а соответственно и как личность, с которой следует считаться, – тогда ему необходимо понять, что часы на руке более важная вещь, чем все эти браслеты, которые ему так нравятся. Вульгарные побрякушки! Когда ей было столько лет, сколько ему сейчас, стоило двадцатишестилетнему мужчине надеть на руку браслет, он очень скоро стал бы участником судебного разбирательства и, несомненно, оказался бы проигравшим, поскольку в ходе процесса слово «содомит» звучало бы намного чаще, чем все остальное, что было указано в исковом заявлении.

Агата отступила на шаг и, встав за шторами так, чтобы ее не было видно с улицы, стала наблюдать за приближавшимся к дому Тео. В последние дни любая новость о внуке буквально бросала ее в дрожь. Он как две капли воды походил на свою мать: такие же светлые волосы, такая же осыпанная летом веснушками светлая кожа, атлетическое сложение. Она, слава Господу, пребывала уже в том месте, которое Создатель по своей милости выделил для упокоения душ скандинавских потаскушек, не справившихся с управлением машиной и погубивших вследствие этого и самих себя, и своих мужей. Присутствие Тео в жизни бабушки всегда служило ей напоминанием, что своего младшего и самого любимого сына она потеряла дважды: первый раз по причине женитьбы (за это его лишили наследства) и второй раз в результате дорожной аварии, оставившей на ее попечении двух непослушных мальчишек, которым не исполнилось и десяти лет.

По мере того как Тео подходил к дому, его вид все больше и больше раздражал Агату. Его одежда совершенно не соответствовала его положению. Он любил свободные, сшитые на заказ костюмы из тканей пастельных, желтовато-коричневых тонов, рубашки без воротников. Вместо туфель он предпочитал сандалии, а носки надевал от случая к случаю. Всего этого было достаточно для того, чтобы потенциальные инвесторы не принимали его всерьез, не говоря уже о том, что сразу после гибели матери он стал носить на шее принадлежавший ей золотой крест с распятым на нем телом. Агата считала это гнусной католической мерзостью. Именно на цепочку с крестом пристально смотрели предприниматели, когда их убеждали вложить деньги в устройство ресторана или в реконструкцию какого-либо объекта в Балфорде-ле-Нез.

Было бессмысленно объяснять Тео, как следует одеваться, как преподносить себя или как говорить, представляя планы переустройства города, разработанные семейством Шоу.

«Пойми, ба, люди либо верят в проект, либо не верят» – таков был его обычный ответ на ее советы.

То, что ей надо было давать ему советы, также выводило ее из себя. Это был ее проект. Это была ее мечта. Она уже согласовала с муниципальными властями Балфорда четыре последовательных этапа воплощения своей мечты, а сейчас все висело на волоске: из-за того, что в ее мозгу лопнул какой-то паршивый сосуд, она должна была отойти в тень, пока не восстановятся силы, и поручить своему мягкотелому, бестолковому внуку вести переговоры вместо себя. Одной этой мысли было достаточно, чтобы вызвать новый приступ, поэтому она старалась на ней не сосредоточиваться.

Она слышала, как хлопнула входная дверь. Подошвы сандалий Тео зашаркали по паркету, потом персидский ковер приглушил шаги. Входя в дом, он перебросился с кем-то несколькими словами – без сомнения, с Мэри Эллис, дневной прислугой, нерасторопность и неумелость которой заставляли Агату сожалеть о том, что прошли времена, когда за любое упущение прислугу наказывали физически. Спросив:

– В библиотеке? – Тео прошел дальше.

Агата следила за тем, чтобы к приходу внука все было в полном порядке. Стол был накрыт, правда, сэндвичи уже подсохли, а поверхность разлитого по чашкам чая подернулась тусклой пленкой – наглядное подтверждение того, что Тео снова опоздал. Обеими руками Агата оперлась на трость. Стараясь показать, что вполне управляет телом, она делала над собой такие усилия, что ее руки дрожали, и она была рада, что, несмотря на жару, надела кардиган, тонкая шерстяная ткань которого скрывала предательскую дрожь от посторонних глаз.

Тео на секунду остановился в дверях. Лицо его блестело от пота, льняная рубашка прилипла к коже, подчеркивая линии сухощавого, жилистого тела. Он молча подошел к столику, на котором стоял чайный поднос и тарелка с сэндвичами. Выбрав бутерброды с яйцом и салатом, он быстро один за другим съел их, не обратив внимания на то, что они слегка зачерствели. Не заметил он и того, что чай, в который он бросил кусок сахара, давно остыл.

– Если лето и дальше будет таким же жарким, мы получим хорошую прибыль на аттракционах и магазинах, – сказал Тео.

Произнес он это как-то отстраненно, словно мысли его были заняты совсем другим. Агата насторожилась, но он сменил тему:

– Плохо, что мы не сможем открыть ресторан раньше августа, ведь мы рассчитывали на определенные доходы. Я говорил с Джерри Де Виттом о сроках, но он считает, что быстрее не получится. Ты же знаешь Джерри. Если он что-то делает, то уж на совесть. Никаких отступлений от проекта. – С этими словами он потянулся за следующим сэндвичем, на этот раз с огурцом. – И конечно же, никаких сокращений расходов.

– Поэтому ты и опоздал?

Агате необходимо было присесть – дрожали не только руки, но и ноги, – но она не позволила себе расслабиться.

Тео покачал головой. Не выпуская из рук чашку, он быстро коснулся сухими губами ее щеки.

– Ну здравствуй, ба, – сказал он. – Прошу прощения за нарушение приличий. Кстати, я еще не обедал. Ба, а тебе не жарко в этом кардигане? Хочешь, я налью тебе чаю?

– Прекрати суетиться вокруг меня. Я пока еще не в могиле, вопреки твоему желанию отправить меня туда.

– Да не глупи, ба. Тоже скажешь. Садись. У тебя испарина на лбу, и тебя трясет. Ты разве не чувствуешь? Ба, ну садись же.

Она, вытянув руку, отстранила его.

– Прекрати говорить со мной как с немощной идиоткой. Я сяду, когда захочу. Ты какой-то странный. Что произошло в муниципальном совете?

А ведь именно она должна была присутствовать на заседании, если бы не удар, случившийся с ней десять месяцев назад! Жара или не жара, она подчинила бы своей воле всю эту шайку женоненавистников. Потребовались годы – не говоря уже об обильных пожертвованиях, осевших в их карманах, – на то, чтобы добиться выступления на специальном заседании муниципального совета, созванном для рассмотрения предложенного ею плана преобразования морского фасада города. И вот теперь Тео вместе с их архитектором и экспертом по градостроительству, приглашенным из Ньюпорта, штат Род-Айленд, должны были в назначенный день представить этот проект совету.

Тео сел, осушил одним долгим глотком чашку, пролив немного чая на подбородок, поставил ее на стол и спросил:

– Выходит, ты ничего не слышала?

– О чем?

– Я был на заседании. Мы все там были, как ты и хотела.

– На это я и рассчитывала.

– Но все рухнуло, и до обсуждения планов реконструкции дело не дошло.

Усилием воли Агата заставила ноги сделать несколько шагов и при этом не споткнуться. Она остановилась перед ним.

– Почему? Ведь на этом проклятом заседании должны были рассматривать только планы реконструкции?

– Да, все правильно, – ответил Тео. – Но там произошла… ну… серьезная пертурбация, я думаю, ты назвала бы это именно так.

Вид у него был рассеянный, что подлило масла в огонь. Тео не любил конфликтов и сейчас чувствовал себя неловко из-за того, что подвел ее. Черт возьми, да этот парень ни на что не годен! Ведь она велела ему договориться с членами совета о проведении обыкновенной презентации, а он, по своей способности проваливать любое дело, провалил и ее.

– У нас есть противники, – сказала Агата. – Один из членов совета выступает против нас. Кто? Малик? Да, именно Малик, ведь так? Этот выскочка сделал городу подношение в виде небольшой зеленой поляны, которую он называет парком, и возомнил себя провидцем. Ведь это Акрам Малик, так? А совет поддержал его вместо того, чтобы пасть передо мной на колени и возблагодарить Бога за то, что у меня есть деньги, связи и желание вернуть Балфорд на географическую карту.

– Все не так, ба, – возразил Тео. – Дело не дошло до обсуждения реконструкции.

Он почему-то на мгновение отвел глаза в сторону, прежде чем встретиться с ней взглядом. Похоже, он пытался успокоиться, перед тем как продолжить разговор.

– Ба, неужели ты действительно не знаешь? Только об этом и говорит весь город. И на совете тоже. О том, что произошло на Незе.

– Ой, да плевать на Нез!

На Незе постоянно что-нибудь случалось. Так почему эти длинноволосые экологи должны обязательно присутствовать на совещании по обсуждению проекта реконструкции – ее проекта реконструкции, будь они все прокляты! – и болтать вздор о гнездовьях птиц в зарослях или о других надуманных проблемах дикой природы, которые ее совершенно не касаются? К этому заседанию готовились в течение многих месяцев. Архитектор, для того чтобы приехать сюда, отставил на два дня все свои другие проекты, эксперт по градостроительству прилетел в Англию за свой счет. Презентация была тщательно подготовлена, просчитана, иллюстрирована вплоть до последней детали, а если кто-то испытывает сомнения в отношении противооползневой устойчивости почвы на мысе, так это можно обсудить отдельно в любой день, в любом месте и в любое время… Агата почувствовала, что дрожь усиливается. Она с трудом дошла до софы и села.

– Тео, – обратилась она к внуку, – и этот ты допустил? Ты хотя бы возражал?

– Я не мог возражать. Обстоятельства…

– Какие обстоятельства? Тео, Нез будут обсуждать и на следующей неделе, и в следующем месяце, и в будущем году.

– Так дискуссия-то была вовсе не по поводу Неза, – сказал Тео. – Сегодня обсуждалось убийство, которое там произошло. Делегация Пакистанской общины пришла в зал заседаний и потребовала, чтобы ее выслушали. Когда совет пытался выпроводить их из зала, пообещав принять в другое время…

– А о чем они собирались говорить?

– О том человеке, которого нашли мертвым на Незе. Да ты что, ба! Эта история занимает всю первую полосу в «Стандарте». Да и до Мэри Эллис наверняка дошли слухи.

– Я не интересуюсь слухами.

Тео подошел к столику и налил себе чашку остывшего чая.

– Ну пусть так, – произнес он таким тоном, что она сразу поняла: он ей не верит. – Когда совет пытался выставить делегацию из зала, они быстро показали, на чьей стороне сила.

– Кто – «они»?

– Да азиаты, ба. А на улице стояла толпа, которая только ждала сигнала. И они начали действовать. Кричали, бросали кирпичи. Вскоре вообще началось что-то невообразимое. Полиции пришлось наводить порядок.

– Но ведь на заседании должен был быть рассмотрен наш вопрос.

– Правильно. Именно так и предполагалось. Но рассматривалось другое. Не думай, что это кто-то подстроил. Наш вопрос будет перенесен на другой день, когда в городе станет поспокойнее.

– Да прекрати же, наконец! Ты что, адвокат муниципального совета?

Агата стукнула тростью по ковру. Но звук удара был почти неслышен, и это еще сильнее распалило ее. Ох, как ей хотелось сейчас перебить посуду. Но несколько чашек, превращенных в осколки, не успокоят волнения и не снимут боль.

– Будет перенесен?.. До чего, по-твоему, может довести тебя, Теодор Майкл, такое отношение к жизни? Ведь это заседание было назначено специально. По нашему требованию. Мы терпеливо и долго ждали своей очереди, пустив в ход все средства, лишь бы попасть на совет. А ты сейчас рассказываешь мне о том, как крикливая кучка цветных тупиц, которые даже и помыться не удосужились перед тем, как заявиться на…

– Ба, – перебил ее Тео, лицо которого вдруг вспыхнуло, – пакистанцы моются не реже, чем мы. Да если и не так часто, то сейчас дело совсем не в их гигиенических привычках, согласна?

– Так, может, ты мне наконец скажешь, в чем дело?

Он подошел к стулу напротив нее и сел. Чашка в его руке колотилась о блюдце с таким раздражающим звуком, что ей хотелось завыть. Господи, ну когда же он научится вести себя так, как подобает члену семьи Шоу?

– Этот человек… его звали Хайтам Кураши…

– Мне это известно.

Он удивленно поднял брови.

– А-а, – протянул он и, аккуратно поставив чашку на столик, внимательно посмотрел на нее. После короткой паузы он продолжал: – Тогда тебе, наверное, известно и то, что на следующей неделе он должен был сочетаться браком с дочерью Акрама Малика. По всей вероятности, пакистанская община не верит в то, что полиция достаточно быстро расследует убийство Кураши. Они сообщили о своих опасениях муниципальному совету. Они были… особенно… они были настроены против Акрама. Он пытался образумить их. Но его попросту игнорировали. Вся это история подействовала на него угнетающе. Ну а я… я не решился просить назначить другое заседание. Это было бы неправильно.

Несмотря на крушение собственных планов, Агата получила явное удовольствие от услышанного. Она ненавидела этого человека за то, что он постоянно совал свой нос в дела, которые были для нее смыслом всей жизни: разве реконструкция Балфорда – его дело? К тому же она до сих пор не простила Акраму Малику, что он занимал ее место в Балфордском муниципальном совете. Он не был ее противником, но не отказался от предложения занять ее место в совете до проведения дополнительных выборов. А когда эти дополнительные выборы состоялись, а она на тот момент не могла из-за болезни участвовать в них, свою кандидатуру выставил Малик и провел избирательную кампанию настолько энергично, словно речь шла о месте в палате общин. И вот сейчас она радовалась тому, что у этого человека неприятности из-за действий пакистанской общины, к которой он сам принадлежит.

– Так ему и надо, этому старому дураку Акраму. Его любимые паки выставили его на посмешище перед советом, да и перед всем городом. Жаль, меня там не было.

Она видела, как изменилось выражение лица Тео. Мистер Сострадание! Он всегда прикидывался добросердечным.

– Послушай, юноша, только не пытайся убеждать меня в том, что не разделяешь моих чувств. В конце концов, ты Шоу, и ты это знаешь. У нас своя дорога, у них – своя, и мир изменится к лучшему, если они не будут пересекаться. – Она постучала по столу костяшками пальцев, привлекая его внимание. – Только посмей сказать, что ты не согласен. У тебя было достаточно стычек с цветными мальчишками в школьные годы.

– Ба…

Что это за нотки в его голосе? Раздражение? Снисходительность? Стремление добиться расположения? Попытка успокоить? Агата, прищурившись, пристально смотрела на внука.

– Что? – повелительным тоном спросила она. Тео ответил не сразу. Он в задумчивости водил пальцем по краю чашки.

– Это еще не все, – сказал он. – Я зашел на пирс. После того, что произошло на заседании совета, я вдруг подумал, что неплохо было бы проверить, все ли благополучно на аттракционах. Кстати, поэтому я и опоздал.

– И?

– И я думаю, что побывал там не зря. Я наблюдал за пятью парнями, затеявшими шумную перебранку рядом с галереей.

– Ну и что? Кем бы они ни были, я думаю, что с божьей помощью ты прогнал их оттуда. Если у пирса появится репутация места встреч окрестных хулиганов, отравляющих жизнь туристам, нам придется похоронить наши планы реконструкции.

– Это были не хулиганы, – ответил Тео. – И не туристы.

– А кто? – вновь раздражаясь, спросила Агата. У нее поднялось давление, в ушах зашумело.

Ей здорово достанется от доктора при следующей встрече. Он, без сомнения, продлит еще на шесть месяцев курс реабилитации, который ей наверняка не выдержать.

– Это были подростки, – сказал Тео. – Городские мальчишки. Азиаты и англичане. Двое были с ножами.

– Так именно об этом я и говорю. Когда люди сходят со своей дороги, они сразу попадают в беду. Если разрешить иммиграцию из стран, где человеческая жизнь не стоит ни гроша, то надо быть готовым к тому, что пришельцы из этих стран, носители иной культуры, будут свободно разгуливать с ножами. Если честно, Тео, то тебе повезло, что в руках у этих маленьких язычников не было ятаганов.

Тео резким движением встал на ноги. Подошел к столу, на котором стояла тарелка с сэндвичами. Взял бутерброд, потом положил его на место. Повел плечами.

– Ба, парни с ножами были англичанами. Она удивилась, но, достаточно быстро придя в себя, спросила с насмешкой в голосе:

– Надеюсь, ты отобрал у них ножи?

– Отобрал. Но дело совсем не в этом.

– Тогда, Тео, будь добр, скажи мне, в чем дело.

– Обстановка накаляется. И ничего хорошего ждать не следует. Балфорд-ле-Нез ждут большие неприятности.

Глава 3

Если вы не нашли подходящего маршрута в Эссекс – это, безусловно, неудача, но даже если определили, как ехать, – тоже не подарок. Барбаре предстояло сделать выбор: либо пересечь большую часть Лондона, прокладывая путь в сплошном потоке машин, либо рискнуть поехать по незнакомому шоссе М25, предназначенному для большегрузов и огибающему мегаполис. Даже в лучшие времена тому, кто решался путешествовать по нему, следовало распрощаться с планами добраться вовремя до места назначения. Какой выбор ни сделаешь, придется обливаться потом. Приближение вечера не подарило даже малейшего намека на то, что жара хоть немного спадет.

Барбара выбрала М25. Бросив на заднее сиденье рюкзачок, бутылку волвика, пакет чипсов, персик и блок сигарет «Плейерс», она отбыла в предписанный начальством отпуск. То, что она вовсе не собиралась отдыхать, ничуть ее не смущало. Если бы ее спросили, как она провела время вдали от Нью-Скотленд-Ярда, она бы ответила: «О, я побывала на море».

Барбара, прибыв в Балфорд-ле-Нез, проехала мимо церкви Святого Иоанна, как раз когда башенные колокола пробили восемь часов. На первый взгляд этот приморский городок не сильно изменился с времен ее детства. Она много лет подряд проводила здесь каникулы с семьей и друзьями родителей, милыми толстяками Дженкинсами, Верни и Бетт, которые, покинув дом в окрестностях Лондона, в Актоне, катили на восток, к морю, на своем щегольском, блистающем полировкой «рено» вслед за проржавевшим «воксхоллом» Хейверсов.

В окрестностях Балфорда-ле-Нез тоже все осталось по-прежнему: поля пшеницы на полуострове Тендринг, простирающиеся к северу от Балфорд-роуд до Уэйда; болото, в которое впадали Балфордский канал и сужающаяся к устью речушка Твизл. Во время прилива Уэйд превращался в множество выглядывающих из воды островков. После того как вода спадала, она оставляла наносы грязи и песка, густо покрытые длинными скользкими нитями водорослей. К югу от Балфорд-роуд виднелись дома, окруженные чахлыми деревьями и стоявшие, как и прежде, небольшими группами. Некоторые из этих невысоких, словно припавших к земле домиков с оштукатуренными стенами, использовались летом для отдыха: в коттеджи, спасаясь от жары, целыми семьями приезжали жители Лондона.

В этом году ветерок, залетавший в раскрытое окно автомобиля, слегка шевелил пряди неказистой прически Барбары, но не приносил облегчения, поскольку воздух был таким же горячим, как и в Лондоне, который она покинула несколько часов назад.

На пересечении Балфорд-роуд и Хай-стрит она, притормозив, задумалась, куда сворачивать. Поскольку она выехала, что называется, в никуда, надо было решить, где остановиться. В желудке у нее урчало, следовательно, надо было где-то перекусить. Она была в полном неведении, насколько преуспели местные копы в расследовании причин смерти пакистанца. И это предстояло выяснить.

В отличие от своего начальника, которого, казалось, никогда не заботило, что он ест, Барбара всегда проявляла трогательную заботу о своем желудке. Следуя своим правилам, она повернула налево, на плавно спускающуюся к морю Хай-стрит.

Как и во времена ее детства, в Балфорде было изрядное количество мест, где можно утолить голод, и, как оказалось, большинство этих заведений не изменилось с тех времен – лишь кое-где были перекрашены стены. Она подъехала к ресторану «Волнорез», расположенному – по-видимому, намеренно – рядом с бизнес-центром «Д.К. Корни», где размещались похоронное бюро и компании, занимающиеся строительством, внутренней отделкой и теплоснабжением. Отлично, все в одном флаконе! – подумала Барбара. Она припарковала свою «мини», заехав передним колесом на поребрик, и пошла выяснить, чем потчуют в ресторане.

Ресторанчик был так себе. Очевидно, такого же мнения придерживались и другие желающие поесть, поскольку, несмотря на обеденное время, кроме нее, в зале никого не было. Она расположилась за столиком возле двери, надеясь подышать свежим воздухом, если случайный ветерок по рассеянности залетит с моря. Около вазы с пластиковыми гвоздиками лежала папка с меню. С минуту она обмахивалась ею, как веером, а потом, пробежав глазами по строчкам, решила, что солидные порционные блюда – это не для нее, хотя цены были вполне приемлемыми. Здесь подавали свиные сосиски, бекон, бифштекс, сардельки, почки, гамбургеры, котлеты из баранины; в качестве гарнира – помидоры, яйца, грибы и жареный картофель; все блюда по цене пять с половиной фунтов. Она остановила выбор на фирменном блюде – гренках с сыром. Заказ приняла молоденькая, почти подросток, официантка, подбородок которой был изуродован большим пигментным пятном с наростами. Не прошло и минуты, как Барбара поняла, что ресторан «Волнорез» предоставляет возможность получить вместе с едой и всю информацию, которая ей необходима.

Рядом с ящиком для столовых приборов лежала местная газета. Чтобы взять ее, Барбара прошла по залу, стараясь не обращать внимания на противный, чавкающий звук, который издавали ее кроссовки при ходьбе по липкому полу.

На первой полосе сверху синими буквами было набрано название «Тендринг стандарт». Ниже, рядом с изображением геральдического льва, стоящего на задних лапах, тянулась надпись «Главная газета Эссекса». С газетой под мышкой Барбара вернулась к столу и разложила ее на клеенке, расписанной мелкими белыми цветами и заляпанной ранее отобедавшими посетителями.

С прошлого полудня газета была уже изрядно захватана. Барбару интересовало лишь то, что было напечатано на первой полосе, поскольку смерть Хайтама Кураши явилась, по всей вероятности, первым «преступлением со смертельным исходом», случившимся на полуострове Тендринг. А раз так, то на нем и было в первую очередь сосредоточено внимание журналистов.

Здесь же были помещены фото жертвы и снимок места преступления. Барбара внимательно рассмотрела обе фотографии.

Внешность Хайтама Кураши оказалась ничем не примечательной. У него было симпатичное, но совершенно незапоминающееся смуглое лицо. Судя по надписи под фотографией, ему было двадцать пять лет, но выглядел он гораздо старше. Видимо, из-за угрюмого выражения лица, да и лысеющая голова не убавляла ему годов. Чисто выбритое лицо потерпевшего было круглым, как луна, и Барбара предположила, что в зрелом возрасте, доживи он до него, Хайтам Кураши стал бы тучным. На втором фото был изображен дот на отмели у подножия скалы. Он был построен из серого бетона, на разрушающейся поверхности проступали вкрапления гравия; дот имел форму шестигранника; входной проем был почти засыпан песком. Барбара видела его и раньше. Однажды, во время прогулки с младшим братом, они, проходя мимо дота, заметили подростков, мальчика и девочку, которые воровато оглядывались по сторонам, собираясь забраться внутрь. Брат Барбары наивно поинтересовался, не собираются ли ребята поиграть в войну, на что Барбара с иронией в голосе объяснила, что, по ее мнению, они вряд ли задумали отразить вторжение неприятеля с моря, и приложила немало стараний, чтобы увести Тони оттуда. «Я умею подражать стрельбе из пулемета, им должно понравиться», – упирался он, а она убеждала его, что стрелять еще не время.

Принесли заказ. Официантка положила на стол недомытые нож и вилку и поставила тарелку с гренками. Принимая заказ, она изо всех сил старалась не смотреть на лицо Барбары, в синяках и с пластырем на носу, но сейчас, серьезно глядя на нее, девушка поинтересовалась:

– Можно вас спросить? Вы не возражаете?

– Принесите лимонад, – сказала Барбара вместо ответа. – Со льдом. А ведь у вас, наверное, есть вентилятор, так почему бы его не включить? Еще немного – и я расплавлюсь.

– Он вчера сломался, – объяснила официантка. – Так что извините.

Она приложила палец к пятну на подбородке. Барбара, взглянув на него, почувствовала, как аппетит ее улетучивается.

– Я думаю сделать то же самое, когда накоплю денег. Поэтому я и хотела спросить, это очень болезненно?

– Что именно?

– Вам ведь исправляли форму носа? Синяки – после косметической операции? – Официантка поставила на стол хромированную подставку для салфеток и стала рассматривать свое отражение в ней. – Я хочу сделать вздернутый носик. Мама твердит, что мы должны благодарить Бога за то, чем он нас одарил, а я спрашиваю ее, зачем же Бог создал пластическую хирургию, если мы должны довольствоваться тем, что получили от него? Я хочу и форму скул изменить, но сначала нос.

– Это не операция, – сказала Барбара. – Я сломала его.

– Как вам повезло! – порадовалась за нее девушка. – Вам сделали новый нос за счет государства! А интересно…

Было видно, что в мыслях она уже входит в операционную косметической клиники, гордо выставив длинный, готовый к операции нос.

– Да, но, видите ли, в чем дело, государственная служба здравоохранения обычно не спрашивает, какую форму носа вы предпочитаете, – сказала Барбара. – Если бы меня потрудились спросить, я заказала бы такой, как у Майкла Джексона. Я тащусь от его ноздрей.

Сказав это, она разложила на столе газету, давая понять, что разговор закончен.

Сузи – ее имя было на бейдже, – рассмотрев, что именно Барбара читает, сказала доверительно:

– Вы знаете, им вообще не следует приезжать. Все случилось из-за того, что они приезжают туда, где никто не хочет их видеть.

Барбара отложила газету и, проткнув вилкой яйцо-пашот, спросила:

– Прошу прощения, вы о ком? Сузи кивком указала на газету.

– Да об этих цветных. Ну чего от них можно ожидать, кроме волнений и шума? Это они умеют, что, кстати сказать, неплохо продемонстрировали сегодня днем.

– Я думаю, они пытаются добиться лучшего места в жизни.

– Хмм… Почему бы им не добиваться этого где-нибудь в другом месте? Моя мама говорит, что нас ждут большие неприятности, если мы позволим им у нас поселиться. Вот смотрите, что получается: один из них принимает слишком большую дозу на мысе, остальные начинают буянить и кричать, что это убийство.

– Он умер от передозировки? – Барбара стала внимательно перечитывать репортаж, стараясь вникнуть во все подробности.

– А от чего же еще? – удивилась Сузи. – Всем известно, что они глотают специально упакованный опиум и еще бог знает что в своем Пакистане и провозят в желудках эту дрянь к нам. Здесь их запирают в домах, где они, поднатужившись, освобождаются от наркотиков. После этого их отпускают на все четыре стороны. Неужто вы этого не знаете? Я однажды смотрела об этом по телику.

Барбара вспоминала, что говорили в передаче о Хайтаме Кураши. Он недавно прибыл из Пакистана, ведь так? Только сейчас она задумалась о том, а правильно ли сделала, кинувшись в Эссекс под воздействием телевизионного репортажа и странного поведения Таймуллы Ажара.

Сузи между тем продолжала:

– Но один из мешочков лопнул в животе у этого парня, и он заполз умирать в дот. Для того чтобы не выдать своих людей. Ведь в этом им не откажешь, верно?

Барбара, снова уткнувшись в газету, начала прилежно читать отчет о происшествии.

– А вскрытие было?

Сузи, казалась, неколебимо верила достоверности тех фактов, которыми только что поделилась с Барбарой.

– Да все и так знают, что произошло. Кому нужно это вскрытие? Но как втолковать это цветным? Когда выяснится, что он умер от передозировки, они все равно обвинят в смерти нас. Вот увидите.

Повернувшись на каблуках, она направилась в кухню.

– А лимонад? – напомнила Барбара, услышав, как за Сузи закрылась дверь.

Оставшись одна, Барбара без помех дочитала статью. Покойный, как было установлено, был начальником производства в компании «Горчица и пряности Малика». Владельцем компании был местный бизнесмен Акрам Малик, являвшийся еще и членом муниципального совета. Через восемь дней, считая со дня смерти (которая, по заключению судмедэксперта, наступила в ночь с пятницы на субботу, то есть почти за двое суток до приезда Барбары в Балфорд), мистер Кураши должен был вступить в брак с дочерью Малика и, следовательно, стать зятем местного политического активиста Муханнада Малика, который после обнаружения тела возглавил уличные выступления с требованием провести расследование. И хотя расследование было начато незамедлительно, о причине смерти до сих пор объявлено не было; поэтому Муханнад заявил, что влиятельные члены пакистанской общины возьмут следствие под контроль: «Мы были бы последними глупцами, притворяясь, что не осознаем смысла формулировки «установление истины», когда дело касается выходцев из Азии».

Барбара отложила газету, когда Сузи вновь появилась перед ее столиком со стаканом лимонада, в котором виднелся единственный обещающий прохладу и покрытый пузырьками кусочек льда. Поблагодарив девушку кивком, Барбара вновь уткнулась в статью в надежде найти еще что-нибудь интересное. Ей надо было подумать.

Она почти не сомневалась, что Таймулла Ажар также был «влиятельным членом пакистанской общины», одним из тех, кто, по утверждению Муханнада Малика, должен был выступить в поддержку выдвинутых требований. Ажар уехал из Лондона почти сразу же после обнаружения трупа. Он уже здесь, и Барбара была уверена, что их встреча – лишь вопрос времени.

Вряд ли он обрадуется ее желанию вмешаться в его взаимоотношения с местной полицией. До Барбары вдруг дошло, насколько самонадеянна она была в своей уверенности, что у Ажара возникнет необходимость в ее посредничестве. Он интеллигентный человек – университетский профессор, а поэтому должен был понимать, во что собирается ввязаться. А может, и нет?

Барбара, водя пальцем по запотевшей поверхности стакана, вспоминала: все, что ей известно о Таймулле Ажаре, она узнала из разговоров с его дочерью. Когда однажды Хадия сказала: «Вчера вечером папа был на занятиях», она решила, что он студент. Вряд ли на нее повлияло сложившееся убеждение, что выходцы из Азии приезжают в Англию лишь для учебы. Он выглядел как студент. Поэтому, когда Барбара узнала, что он профессор микробиологии, ее удивление скорее подогревалось желанием узнать его возраст, чем фактом, что стереотипы имеют исключения. Ему было тридцать пять, и он был на два года старше Барбары. В это было трудно поверить, поскольку выглядел он лет на десять моложе.

Возраст возрастом, но Барбара понимала, что существует некая naivete,10

сопутствующая профессии Ажара. Наука, которой он занимался, создавала вокруг него некую башню из слоновой кости, защищавшую от реальностей повседневной жизни. Все его мысли и заботы были сосредоточены на лабораторных экспериментах, лекциях и недоступных для понимания простых смертных публикациях в научных журналах. Тонкости полицейского расследования будут для него настолько же непонятными и странными, насколько непостижимыми и диковинными ей покажутся бактерии, которые можно разглядеть только под микроскопом. Университетская жизнь – с ней Барбаре пришлось столкнуться при расследовании одного из дел прошлой осенью в Кембридже – не имела ничего общего с работой полиции.

В ее профессии внушительный список опубликованных работ, участие в конференциях и наличие ученой степени не имели такого значения, как опыт и чутье при расследовании убийств. Ажар, без сомнения, поймет это на первой же минуте разговора с руководителем оперативно-следственной группы, если, разумеется, захочет.

Желание узнать, кто ведет расследование, заставило Барбару вновь взять газету в руки. Она принялась за чтение второй связанной с убийством статьи на третьей полосе и узнала нужное ей имя из первого же абзаца. Вся публикация была посвящена руководителю оперативно-следственной группы: впервые расследование было поручено женщине.

Ее звали Эмили Барлоу, должность старшего инспектора уголовной полиции она получила совсем недавно. «Бывает же такое», – пробормотала под нос Барбара, и по ее лицу разлилась широкая улыбка, стоило ей прочитать это имя. Ведь все три курса в школе следователей в Мейдстоне она проучилась, сидя за одним столом с Эмили Барлоу.

Это хорошее предзнаменование, решила Барбара, просвет в тучах, весточка от Бога или, кому как нравится, послание, горящее красными неоновыми буквами на следующей странице книги ее судьбы. Дело было не только в том, что знакомство с руководителем группы Эмили Барлоу открывало доступ к расследованию, эта встреча была для нее очень кстати, поскольку давала надежду, что неожиданно подвернувшееся участие в дознании, а главное – опыт, который она здесь приобретет, послужат как нельзя лучше ее продвижению по службе. Барбара была уверена, что не родилась еще женщина более компетентная, более пригодная для работы в уголовном розыске, чем Эмили Барлоу, и понимала, что за неделю работы рядом с ней сможет узнать намного больше, чем написано во всех учебниках по криминологии.

В школе следователей Эмили за глаза называли Ищейка. В мире, где мужчины продвигаются вверх по служебной лестнице лишь потому, что они мужчины, Эмили прокладывала путь к чинам в уголовной полиции, потому что ни в чем не уступала представителям противоположного пола.

«Сексизм?11

– переспросила она однажды вечером (они с Барбарой в это время тренировались на беговой дорожке) и продолжила, не сбавляя темпа: – Когда мужики поймут, что ты прищемишь им яйца, если они поведут себя не должным образом, то они и не рискнут. Неправильное поведение, вот как это называется, а не сексизм».

Она работала, имея перед собой четкую цель: получить должность начальника полиции. Поскольку Эмили Барлоу в тридцать семь лет уже имела чин старшего инспектора уголовной полиции, Барбара была уверена, что поставленной цели она обязательно достигнет.

Барбара торопливо доела и расплатилась, одарив Сузи щедрыми чаевыми. Она чувствовала себя намного лучше, чем в предшествующие дни; снова оказавшись в своей «мини», она повернула ключ в замке зажигания, и мотор взревел. Она должна найти Хадию и ее отца; это необходимо для того, чтобы не дать Таймулле Ажару переступить черту, за которой его могут ждать неприятности. А наградой за ее усилия будет возможность наблюдать, как работает Барлоу-Ищейка, надеясь, что частицы звездной пыли, окружающей блистательного старшего инспектора, возможно, осядут и на ее сержантских погонах.

– Инспектор, хотите, я пришлю вам в помощь Приели?

Услышав по телефону этот каверзный вопрос, старший инспектор уголовной полиции Эмили Барлоу прикинула в уме, как следует ответить на него начальству. Истинный смысл вопроса был следующим: «Сможете ли вы утихомирить этих пакистанцев? Если нет, то у меня найдется другой инспектор, который сможет вместо вас справиться с этой работой». Доналда Фергюсона должны были назначить на должность заместителя начальника полиции, и он меньше всего хотел, чтобы на его гладкой до сей поры карьерной дороге вдруг появились воронки от взрывов политических страстей.

– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, Дон. Ситуация под контролем.

Фергюсон зашелся лающим смехом.

– Двое моих сотрудников в госпитале, а стадо паков вот-вот взбесится. Не надо уверять меня, что все под контролем, Барлоу. Лучше расскажите, как обстоят дела.

– Я сказала им правду.

– Гениальный ход, – донесся с другого конца провода вкрадчивый голос Фергюсона, исполненный сарказма.

Эмили размышляла, почему в столь поздний час шеф еще на работе, ведь пакистанских демонстрантов давно разогнали, а ее начальник был не из тех, кто радуется сверхурочной работе. Она знала, что он в своем кабинете, потому что специально запомнила его номер; ей уже стало ясно, что ответы на звонки многочисленных руководителей будут частью ее новой работы.

– Поистине гениальный, – продолжал шеф. – Позвольте спросить, как по-вашему, когда он снова выведет своих на улицы?

– Если вы дадите мне еще людей, нам не придется волноваться по поводу того, что происходит на улицах, да и в других местах.

– Обходитесь тем, что у вас есть. Раз вам не нужен Приели.

Еще один надзиратель? Ну уж нет, только не это.

– Мне не нужен Приели. Мне необходимо создать видимость присутствия полиции на улицах. Мне нужны полицейские.

– Что вам нужно, так это настучать кому следует по голове. Если вам это не под силу…

– Обеспечение порядка на улицах не входит в мои обязанности, – резко прервала его Эмили. – Мы здесь для того, чтобы расследовать убийство, и семья убитого…

– Позвольте вам напомнить, что семейство Маликов, если быть точным, – это не семья Кураши, несмотря на то что все эти люди стараются держаться вместе.

Эмили вытерла пот со лба. Она всегда считала Доналда Фергюсона задницей, причем свиной задницей, и каждая произнесенная им фраза служила подтверждением этому мнению. Он хотел сместить ее. И как можно скорее. Малейший промах – и о дальнейшей карьере можно забыть. Отвечая ему, Эмили собрала остатки терпения:

– Дон, после женитьбы он стал бы членом этого семейства.

– И вы поведали им правду. Сегодня днем они учинили черт знает что на улицах, а вы сообщили им правду, которая еще больше распалит их. Вы хотя бы понимаете, как сильно это подорвет ваш авторитет, инспектор?

– Какой смысл скрывать от них правду, ведь именно их я и хочу допросить в первую очередь! Будьте любезны, посоветуйте, как мне проводить расследование убийства, не сообщая никому о том, что именно убийство является предметом расследования?

– Не говорите со мной таким тоном, инспектор Барлоу. Что уже успел предпринять Малик? Что, кроме подстрекательства к беспорядкам? И почему, черт возьми, он еще не арестован?

Эмили не стала напоминать Фергюсону об обстоятельствах, которых он не мог не знать: толпа рассеялась, как только закончились телевизионные съемки, и задержать того, кто бросил кирпич, полиция не смогла.

– Он сделал только то, что намеревался, – ответила она. – Муханнад Малик никогда не угрожал попусту, и я не думаю, что он прибегнет к этому лишь для того, чтобы увидеть нашу реакцию.

– Благодарю вас за его характеристику. А теперь прошу ответить на мой вопрос.

– Он сказал, что пригласит кого-то из Лондона, и этот человек уже здесь. Какой-то эксперт в так называемой иммиграционной политике.

– Господи помилуй, – пробурчал Фергюсон. – И что вы ему сказали?

– Вы хотите, чтобы я повторила все дословно или просто изложила суть?

– Может, хватит толочь воду в ступе, инспектор? Если у вас есть что сказать, прошу вас, говорите прямо, а то мы и так заболтались.

У нее было что сказать, причем немало, но только не сейчас.

– Дон, уже поздно, и я чертовски устала. Здесь, наверное, не меньше тридцати градусов. Мне хочется еще до рассвета попасть домой.

– Это мы еще согласуем, – ответил Фергюсон.

Господи! Ну что за мелочный тиран! Как он упивается своим служебным положением! Он просто не может без этого. Эмили была уверена: окажись шеф сейчас в ее кабинете, он, не колеблясь, расстегнул бы молнию на брюках, чтобы доказать, кто из них двоих является мужчиной.

– Я сказала Малику, что мы связались по телефону с патологоанатомом министерства внутренних дел и вскрытие будет произведено завтра утром, – ответила она на ранее заданный вопрос. – Я сказала ему и то, что, по всей вероятности, причиной смерти мистера Кураши явилось убийство, как он сам сразу и предположил. Я сказала ему, что у «Стандарта» есть версия и они напечатают ее в завтрашнем номере. Ну как?

– Мне нравится оборот «по всей вероятности», – отреагировал Фергюсон. – Он дает возможность удерживать крышку над котлом, в котором кипят срасти. Следите за тем, чтобы все шло так, как вы наметили.

Он закончил разговор в своей обычной манере – грохнул трубку на рычаг. Эмили, брезгливо держа трубку двумя пальцами, проделала то же самое – бросила ее на аппарат.

В кабинете было нестерпимо душно. Она вытащила из пачки бумажный платок и прижала к лицу. Он мгновенно намок. Она отдала бы сейчас за вентилятор большой палец ноги. А за кондиционер – всю ступню. Так и есть, у нее осталась только одна жалкая упаковка с теплым томатным соком, но это все-таки лучше, чем ничего, когда так хочется пить. Эмили потянулась за упаковкой, проткнула карандашом фольгу и, сделав глоток, начала массировать шею. Надо заняться собой, подумала она: один из недостатков ее трудовой деятельности – в дополнение к необходимости общаться с такими свиньями, как Фергюсон, – это недостаток физических нагрузок. Будь она себе хозяйкой, она давно бы уже работала веслами на воздухе, вместо того чтобы заниматься тем, что предписывают ей должностные обязанности.

Она выбросила в мусорную корзину листок с записью последнего телефонного номера, по которому надо было позвонить, пустая упаковка из-под сока отправилась туда же. Собрав в стопку папки, она засовывала их в объемистую холщовую сумку, когда в дверях возникла одна из прикомандированных к ней женщин-полицейских с мотком факсовой бумаги в руках.

– Вот данные на Муханнада Малика, которые вы запрашивали, – объявила Белинда Уорнер. – Только что пришли из отдела полицейской разведки в Клактоне. Будете смотреть сейчас или утром?

Эмили протянула руку:

– Что-нибудь новое? Белинда пожала плечами:

– Как я поняла, он ни с кем не связан. Но это всего лишь предположения.

Эмили так и думала. Она кивком поблагодарила женщину, и та вышла. Через минуту удаляющийся стук ее каблуков по ступеням разнесся по всему плохо проветриваемому зданию, в котором располагалось управление полиции Балфорда-ле-Нез.

Прежде чем внимательно прочитать сообщение, Эмили по привычке быстро пробежала его глазами. Одно, как ей казалось, важное обстоятельство то и дело приходило ей на ум, не давая сосредоточиться: если не принимать во внимание обычные для ее шефа угрозы и собственные карьерные амбиции, необходимо признать, что городу меньше всего нужны серьезные волнения на расовой почве, которые могут вот-вот вспыхнуть из-за этого убийства. Июнь – начало туристического сезона, городские жители едут к морю, к тому же у людей появилась надежда, что длительный период депрессии наконец-то заканчивается. Но о каком наплыве туристов в Балфорд может идти речь, если на улицах стенка на стенку идут представители разных рас? Допустить этого нельзя, и каждому бизнесмену в Балфорде это понятно. Ей предстояло разрешить весьма деликатную проблему: искать убийцу и одновременно не дать вспыхнуть этническому конфликту. А то, что Балфорд находится на грани столкновения англичан с выходцами из Азии, стало понятно после манифестации пакистанской общины с Муханнадом Маликом во главе.

Эмили столкнулась с молодыми пакистанцами в первые же годы службы в полиции. Тогда же она обратила внимание на Муханнада Малика, еще подростка. Эмили, которая выросла на улицах Южного Лондона, с детства усвоила, как вести себя в конфликтных ситуациях, которые возникали на расовой почве и часто перерастали в массовые столкновения из-за того, что кто-то позволил себе отпустить шутку насчет цвета кожи. Так что, будучи простым полицейским, она обычно не церемонилась с теми, кто использовал расовую принадлежность как козырную карту в любой игре и давал волю рукам. Муханнад Малик и в шестнадцать лет был именно таким.

Она привыкла не слишком доверять его словам. Она не могла поверить, что все жизненные трудности можно объяснить принадлежностью к той или иной расе. Но сейчас надо было расследовать убийство, а убитым был выходец из Азии и, что немаловажно, жених родной сестры Муханнада Малика. Совершенно ясно, что Малик тут же связал преступление с расизмом, которым, по его утверждению, был пропитан воздух в Балфорде.

И если эта взаимосвязь будет установлена, произойдет все, чего боится Доналд Фергюсон: конфликт на морском побережье в летнее время, драки, потоки крови, – что было обещано во время творившегося днем хаоса.

Как только стало известно, что произошло в здании муниципалитета и за его стенами, телефоны в полицейском участке раскалились от панических звонков граждан Балфорда, которые были напуганы беспорядками на улицах. Позвонила и супруга мэра; результатом этого звонка был официальный запрос сотрудникам полиции, в обязанность которых входит сбор данных о тех, кто без долгих размышлений способен преступить закон. На столе перед Эмили лежало досье, собранное отделом полицейской разведки на Муханнада Малика за последние десять лет. Информация была скудной и в основном не связанной с криминалом. Невольно возникала мысль, что Муханнад в свои двадцать шесть лет, если не считать вчерашнего инцидента, образумился и не имеет ничего общего с тем задиристым подростком, который впервые попал в поле зрения полиции. У Эмили было и его школьное личное дело, и аттестат с отличными оценками, отчет о его учебе в университете, сведения о работе. Он был сыном уважаемого члена муниципального совета города, преданным супругом и отцом, имеющим двух малолетних детей, способным менеджером. Все отлично, и, если бы не одна мелочь, можно было бы считать его образцовым гражданином.

Но Эмили знала, что за такими мелочами часто скрываются невидимые на первый взгляд изъяны. Малик был известен как основатель «Джама», – организации, объединяющей молодых пакистанцев. Организация ставила целью сплотить мусульман на основе идеи превосходства народов, исповедующих ислам, над европейцами. Дважды за прошедший год «Джама» подозревалась в том, что провоцировала столкновения между молодыми азиатами и их английскими сверстниками. Одно из таких столкновений, причиной которого послужил дорожный инцидент, переросло в жестокую драку; другое произошло из-за пластиковой бутылки, которую бросил в девочку-мусульманку кто-то из ее одноклассников. Но почему-то никому не пришло в голову обвинить в этом «Джама».

Фактов было недостаточно, чтобы добраться до Муханнада Малика. Все, чем Эмили располагала, не тянуло даже на косвенные улики. И все же его крайние взгляды – а накануне он их ярко продемонстрировал – вызывали у Эмили Барлоу неприязнь к этому человеку. Прочитав досье до конца, она так и не нашла ничего, что могло бы рассеять ее подозрения.

Через несколько часов после демонстрации она встречалась с Муханнадом и человеком, которого он называл экспертом по «иммиграционной политике». В основном говорил эксперт, но присутствие Муханнада создавало напряжение, на что он, без сомнения, рассчитывал.

Он, казалось, излучал неприязнь. Отказался присесть; скрестив на груди руки, прислонился к стене и ни на мгновение не отвел взгляда от ее лица. Сохраняя выражение пренебрежительного недоверия, он, казалось, предупреждал Эмили, что в деле о смерти Кураши не потерпит никакого вранья. А она и не собиралась ему лгать… по крайней мере в главном.

Чтобы предупредить возможные провокации Муханнада и внушить исподволь, что ее согласие встретиться с ними никоим образом не связано с демонстрацией, Эмили в разговоре обращалась только к его спутнику, которого он представил как двоюродного брата Таймуллу Ажара. В отличие от Муханнада, этот человек был абсолютно спокоен, но, без сомнения, поддерживал все требования, на которых настаивала семья. Поэтому в разговоре с ним Эмили тщательно подбирала слова.

– Мы признаем факт, что смерть мистера Кураши кажется подозрительной, – обратилась она к Ажару. – Поэтому мы пригласили патологоанатома из министерства внутренних дел. Он прибывает завтра утром и произведет вскрытие.

– Этот патологоанатом англичанин? – перебил Муханнад. Было ясно, что он имеет в виду. – Он безусловно даст заключение, которое устроит англичан; едва ли этот патологоанатом посчитает серьезным делом смерть азиата.

– Мне неизвестна его национальность.

– На какой стадии находится расследование? – Таймулла Ажар обладал какой-то особой манерой разговаривать: его речь звучала вежливо, но уважения к собеседнику не ощущалось. Как ему это удается? – подумала Эмили.

– Поскольку смерть показалась нам подозрительной, место, где был обнаружен труп, охраняется полицейскими, – ответила Эмили.

– А где это?

– Дот у подножия скалы на Незе.

– Вы уже установили, что он умер именно в доте?

Соображал Ажар на редкость быстро, что Эмили отметила с некоторой долей восхищения.

– Пока еще мы ничего не установили окончательно, кроме того, что он мертв, и…

– И вам потребовалось всего шесть часов для того, чтобы проделать такую огромную работу! – не сдержался Муханнад. – Представляю себе, как бы взмокли полицейские задницы, если бы цвет мертвого тела был белым.

– …И, по мнению пакистанской общины, это, вероятнее всего, убийство, – закончила Эмили.

Она ждала реакции Малика. Ведь он кричал это в течение всех тридцати четырех часов, прошедших с момента обнаружения трупа, и она не могла воспрепятствовать ему в проявлении его мстительного превосходства. Он не заставил себя долго ждать.

– Как я и говорил, – с торжеством объявил он. – И если бы я все время не стоял у вас над душой, уверен, вы объявили бы, что это несчастный случай.

Эмили почувствовала облегчение. Этот азиат хотел втянуть ее в спор. Словесная перепалка с сотрудником, ведущим расследование, сыграла бы для его собратьев роль призыва к объединению.

А вот беседа, в ходе которой скрупулезно обсуждались бы выявленные факты, была для них гораздо менее полезной.

Пропустив мимо ушей язвительное замечание, она сказала, обращаясь к его кузену:

– Следственная группа вчера примерно в течение восьми часов обследовала это место. Они собрали улики и направили на анализ в лабораторию.

– И когда ожидать результатов?

– Мы предупредили их, что это дело первостепенной важности.

– А как Хайтам умер? – вмешался Муханнад.

– Мистер Малик, дважды я пыталась объяснить вам по телефону, что…

– Вы хотите заставить меня поверить, что вы все еще не знаете, как был убит Кураши? Ведь ваш судмедэксперт уже осматривал тело. А по телефону вы сообщили, что и сами видели его.

– Да, но осмотр тела ничего не дал, – раздражаясь, сказала Эмили. – Ваш отец может это подтвердить. Его пригласили для опознания, и, уверяю вас, он знает столько же, сколько и мы.

– Мы правильно поняли: он убит не из огнестрельного оружия? – тем же спокойным голосом спросил Ажар. – И не ножом? И не задушен ни струной, ни веревкой? Понятно, что использование любого из перечисленных орудий убийства оставляет следы на теле.

– Мой отец сказал, что он видел только лицо Хайтама, да и то с одной стороны, – сказал Муханнад и добавил: – Отцу позволили лишь взглянуть на его лицо. Тело было покрыто простыней, которую на несколько секунд отдернули до подбородка. Вы скрываете что-то, связанное с этим убийством? Ведь так, инспектор?

Эмили налила себе воды, предложила мужчинам. Они оба отказались, что было весьма кстати, поскольку все, что было в кувшине, она вылила в свой стакан, и ей очень не хотелось посылать кого-то за следующей порцией. Она сделала несколько жадных глотков, вода противно отдавала железом, на языке остался неприятный привкус.

Она ответила, что ничего не утаивает, поскольку на начальной стадии расследования и скрывать-то, по сути, нечего. Пока известно только, что смерть наступила между половиной одиннадцатого и половиной первого ночи с пятницы на субботу. Прежде чем сделать заключение о том, что причиной смерти может быть убийство, патологоанатом определил, что смерть наступила не в результате самоубийства и не в результате несчастного случая. Это все…

– Чушь собачья! – Другого Эмили от Муханнада и не надеялась услышать. – Если вы можете утверждать, что это не самоубийство, не несчастный случай, и считаете это «по всей вероятности, убийством», так неужели вы рассчитываете убедить нас, что вам неизвестно, как именно он был убит?

Эмили терпеливо объяснила, обращаясь к Таймулле Ажару и проигнорировав реплику Муханнада, что все, живущие вблизи Неза, были опрошены бригадой детективов, которые старались выяснить, кто что видел или слышал в ночь смерти мистера Кураши. Кроме того, на месте убийства были произведены необходимые следственные действия, одежда покойного и образцы кожной ткани отправлены на исследование в лабораторию, пробы его крови и мочи будут подвергнуты токсикологическому анализу…

– Да она нас морочит, Ажар!

Эмили не могла не оценить наблюдательность Муханнада. Он соображал так же быстро, как его брат.

– Она не хочет сказать нам, что произошло. Если бы мы знали, то снова вышли бы на улицы и не ушли до тех пор, пока не добились бы справедливости. А этого, поверь мне, они как раз и не хотят допустить накануне отпускного сезона.

Ажар поднял руку, останавливая Муханнада.

– А фотографии? – спокойно обратился он к Эмили. – Вы ведь фотографировали тело?

– С этого начинается любое расследование. И не только тело, но и место преступления, самым тщательным образом.

– А вы не сможете показать нам эти фотографии?

– Боюсь, что нет.

– Почему?

– Поймите, раз мы признали, что причиной смерти является убийство, мы не можем допустить утечки информации, пока идет расследование. Это обязательное условие.

– И все-таки информация просачивается в печать и на телевидение, – напомнил ей Ажар.

– Случается, – подтвердила Эмили, – но не по вине следствия.

Ажар смотрел на нее своими большими карими умными глазами. Не будь в кабинете так мучительно жарко, она заметно покраснела бы под этим проницательным взглядом. А сейчас жара обеспечивала ей алиби. Лица всех, кто находился в этом здании – кроме мусульман, – были красными от духоты и зноя, и поэтому пылающие щеки не выдали ее.

– В каком направлении вы будете вести работу? – наконец спросил он.

– Мы ждем, когда пришлют все материалы. Все, кто был знаком с мистером Кураши, будут считаться подозреваемыми. Мы начнем допрашивать…

– Всех цветных, – уточнил Муханнад.

– Я так не сказала, мистер Малик.

– А вам и не надо этого говорить, инспектор. – Называя ее чин, он добавил вежливости своему голосу, чтобы хоть немного разбавить презрение, которое он к ней испытывал. – Ведь у вас нет ни малейшего желания искать убийцу среди белых. Если бы вы могли действовать по собственному усмотрению, вы, вероятнее всего, вообще не стали утруждать себя и считать эту смерть убийством. И не пытайтесь оправдываться. Я имею кое-какой опыт в том, как полиция относится к преступлениям, совершенным в отношении представителей моего народа.

Эмили не отреагировала, и Таймулла Ажар сделал вид, что не слышал, о чем говорил его кузен. После короткой паузы он произнес:

– Поскольку я не был знаком с мистером Кураши, могу я хотя бы посмотреть фотографии тела? Это будет для моей семьи убедительным доводом в пользу того, что полиция ничего не скрывает.

– Мне очень жаль, но это невозможно, – повторила Эмили.

Муханнад кивнул с такой миной на лице, будто именно такого ответа он и ожидал. Обращаясь к кузену, он сказал:

– Пошли отсюда. Мы попусту тратим время.

– Думаю, что нет.

– Пошли. Все это бесполезно. Она не имеет ни малейшего желания нам помочь.

Ажар задумчиво посмотрел на Эмили:

– Так значит, вы не хотите пойти нам навстречу, инспектор?

– Каким образом? – настороженно спросила Эмили.

– Давайте согласимся на компромисс.

– Компромисс? – мгновенно отозвался Муханнад. – Нет, Ажар, только не это. Да если мы пойдем на компромисс, все кончится тем, что мы терпеливо будем сидеть и ждать, пока они раскроют преступление, а смерть Хайтама будет забыта…

– Брат, – предостерегающе сказал Ажар, взглянув на него. Он впервые за время разговора посмотрел на Муханнада. – Инспектор? – вновь обратился он к Эмили.

– Мистер Ажар, при проведении полицейского расследования речь не может идти о каких бы то ни было уступках. Поэтому я не понимаю, о каком компромиссе может идти речь.

– То, что я собираюсь предложить, поможет ослабить растущую напряженность в общине.

Она решила взвесить все за и против. Возможно, он действительно может помочь удержать азиатов от выступлений. Что и говорить, сейчас это было ей просто необходимо.

– Не стану отрицать, что сейчас меня в первую очередь волнует, как поведет себя община, – осторожно начала она, надеясь понять, к чему он клонит.

– Хочу предложить вам почаще встречаться с семьей и сообщать, как идут дела. Это поможет успокоить не только членов семьи, но и всю общину. Вы согласны?

Он терпеливо ждал ее ответа. Выражение его лица было таким же непроницаемым, как и в первый момент встречи, будто он всем своим видом старался показать, что ничто – и меньше всего мирная ситуация в Балфорде-ле-Нез – не зависело от ее желания или нежелания сотрудничать. Глядя на него, Эмили вдруг поняла, что, задавая вопросы, он знал наперед все ответы и подводил к тому, чтобы предложить сейчас свой выход из ситуации, логически основанный на ее доводах. Вот они ее и переиграли. Они разыграли нечто похожее на прием «добрый коп – злой коп», и она клюнула на эту приманку, словно школьница на дешевый леденец.

– Я готова к сотрудничеству в пределах, максимально допустимых моим статусом, – ответила она, тщательно подбирая слова, чтобы не взять на себя невыполнимых обязательств. – Но в ходе проведения расследования могут возникнуть обстоятельства, мешающие мне встречаться с вами тогда, когда вы пожелаете.

– Удобная позиция, – съязвил Муханнад. – Мне кажется, пора кончать эту бодягу, Ажар.

– Боюсь, вы не совсем правильно поняли, что я имела в виду, – повернувшись к нему, произнесла Эмили.

– Оставьте, я все отлично понял, ваша цель – дать возможность любому, кто поднимает на нас руку, в том числе и убийце, выйти сухим из воды.

– Муханнад, – по-прежнему спокойно произнес Ажар, – давай дадим инспектору возможность договорить о способах сотрудничества.

Эмили лихорадочно соображала, стараясь как можно скорее найти выход из положения. Пока идет расследование, она не может связывать себя встречами, на которых ей придется контролировать каждый свой шаг, следить за каждым словом и постоянно сдерживать себя. У нее не было никакого желания вступать в эту игру. А главное, у нее не было на это времени. Этапы проведения расследования были строго расписаны, главным образом благодаря стараниям Малика, и сейчас она уже на сутки опоздала с выполнением графика. Но Таймулла Ажар, возможно сам того не сознавая, предложил ей выход.

– А согласится ли семья, если на этих встречах меня кто-нибудь заменит?

– Кто, например?

– Кто-нибудь незаинтересованный, посредник между вами – семьей и общиной – и группой, ведущей расследование.

А вы будете заниматься неотложными делами, продолжила она мысленно, внушите всем своим парням, что им надо сидеть дома, ходить на работу, а не околачиваться на улицах.

Ажар и Муханнад переглянулись. Муханнад пожал плечами.

– Мы согласны, – вставая, произнес Ажар. – Но с условием, что мы можем сменить посредника, если уличим его или ее в предвзятости или нечестности.

С этим Эмили согласилась, и они вышли из кабинета. Она вытерла мокрые лицо и затылок бумажным платком, который, мгновенно промокнув, распался на куски. Снимая прилипшие к влажной коже обрывки, она прослушала сообщения, оставленные на автоответчике. Поговорила с шефом.

Взглянув на досье Муханнада Малика, она записала в свой журнал имя Таймуллы Ажара и направила в отдел полицейской разведки запрос и на него. После этого, перекинув через плечо ремень парусиновой сумки, Эмили выключила свет. Разговор с этими двумя мусульманами был пустой тратой времени. А ведь именно время важнее всего, когда ищешь убийцу.

Барбара Хейверс отыскала наконец управление полиции Балфорда, расположенное на Мартелло-роуд – узкой, спускающейся к морю улице, стиснутой с обеих сторон домами из красного кирпича. Управление размещалось в здании, построенном в викторианском стиле, с крутой крышей, утыканной множеством труб. Ранее оно, несомненно, принадлежало одному из наиболее преуспевающих семейств города. Сейчас на старинных, с голубоватым оттенком стеклах белыми буквами было выведено слово «Полиция».

Как раз когда Барбара остановила машину перед входом, включили уличное освещение. На фоне распахнувшейся двери возникла женская фигура; в дверях женщина остановилась, чтобы поправить ремень переброшенной через плечо набитой сумки. Барбара не видела Эмили Барлоу почти полтора года, но сразу же узнала ее. Высокая, в белой блузке без рукавов и темных брюках, широкоплечая и подтянутая; четко обрисованные мышцы свидетельствовали, что спортом старший инспектор уголовной полиции не пренебрегает и по сей день. Ей, должно быть, уже под сорок, но тело как у двадцатилетней. Глядя на нее – даже с некоторого расстояния да еще в сгущавшихся сумерках, – Барбара почувствовала себя так же, как тогда, когда они вместе корпели над лекциями и учебниками. Уже в то время ее терзали мысли о липосакции, о специальной одежде для желающих похудеть, об интенсивном шестимесячном курсе с персональным тренером.

– Эм, – тихонько окликнула Барбара. – Привет. Я так и знала, что ты еще на работе.

Едва Барбара успела произнести приветствие, как Эмили вышла из дверей участка и подошла к краю тротуара.

– Господи, – произнесла она. – Барбара Хейверс? Какой бес занес тебя в Балфорд?

«Как бы все это объяснить поубедительнее? – подумала Барбара. – Я слежу за необычным пакистанцем и его ребенком в надежде отвести от них неприятности? Да неужели старший инспектор уголовной полиции Эмили Барлоу поверит этой странной сказочке?»

– Я в отпуске, – решилась сказать Барбара. – Только что приехала сюда и уже прочитала об убийстве в местной газете. Увидела твое имя и подумала: а что, если неожиданно заявиться к тебе?

– Похоже, ты не в состоянии обойтись без работы даже в отпуске.

– Не могу выйти из привычного ритма. Да ты и сама такая.

Барбара полезла за сигаретами, но тут вспомнила, что Эмили не только не курила сама, но всегда была готова бороться с курящими любыми средствами, вплоть до поединка на ринге. Барбара вместо пачки сигарет достала упаковку жевательной резинки.

– Поздравляю с повышением, – продолжила она. – Эмили, черт возьми, да ты просто взлетаешь вверх по служебной лестнице!

Она сунула в рот подушечку жвачки, угостив Эмили.

– Поздравления могут оказаться преждевременными. Если мой шеф добьется задуманного, я снова стану тем, кем была. – Эмили нахмурилась. – А что у тебя с лицом, Барб? На тебя страшно смотреть.

Барбара решила про себя, что снимет пластырь, как только окажется перед зеркалом.

– Не успела уклониться. Это напоминание о последнем деле.

– Надеюсь, он выглядит еще хуже. Это был он?

Барбара, утвердительно кивнув, сказала:

– Он уже сидит за убийство.

– Вот это здорово, – улыбнулась Эмили.

– Куда ты сейчас?

Старший инспектор уголовной полиции, расправив плечи и перевесив сумку, провела рукой по волосам. Этот жест был хорошо знаком Барбаре. Волосы Эмили, выкрашенные и подстриженные под панка, любую другую женщину ее возраста делали бы смешной. Но не Эмили Барлоу. Ничто не способно было сделать Барлоу нелепой.

– Ты знаешь, – призналась она, – я намеревалась встретиться с одним джентльменом и провести с ним в тишине несколько часов при свете луны в романтической обстановке, а потом заняться тем, что обычно следует за романтическим свиданием. Но, скажу тебе честно, его прежнее очарование грозило вот-вот улетучиться, поэтому я списала его в архив. В глубине души я понимала, что скоро он заведет волынку о жене и детях, а я как-то не была готова участливо держать его за руку, когда им овладеет очередной приступ вины перед ними.

Такой ответ был совершенно в духе Эмили. Она уже давно считала секс чем-то вроде физических упражнений, обеспечивающих улучшение кислородного обмена в тканях.

– Значит, у тебя найдется время поболтать? – спросила Барбара. – О том о сем…

Эмили колебалась. Барбара знала: инспектор Барлоу всесторонне рассматривает ее предложение. Эмили никогда не согласится сделать то, что может помешать делу, которое она ведет, или повредить ее статусу в новой должности.

Подумав, Эмили оглянулась назад, посмотрела на здание участка и, казалось, на что-то решилась.

– Ты ела, Барб? – спросила она.

– В «Волнорезе».

– Отважный поступок. Уверена, что твои сосуды забиты холестерином. А у меня после завтрака не было во рту ни кусочка, поэтому я иду домой. Пошли, поболтаем, пока я буду есть… Машина нам ни к чему, – добавила Эмили, глядя, как Барбара ищет ключи в рюкзаке. Эмили жила в начале Мар-телло-роуд, там, где улица поворачивает и переходит в Кресент.

Они пошли в быстром темпе, который задала Эмили, и менее чем через пять минут уже стояли перед домом с террасой, последним в ряду девяти подобных жилищ, пребывающих на различных стадиях либо возрождения, либо упадка. Дом Эмили принадлежал к первой группе: его фасад заслоняли строительные леса.

– Заранее прошу прощения за беспорядок, – сказала Эмили, ведя Барбару по восьми растрескавшимся ступеням к невысокому крыльцу с еще сохранившимися кое-где на полу изразцами викторианской эпохи.

– Когда завершат ремонт, дом будет как картинка, но сейчас главная проблема в том, что совершенно нет времени заниматься этим.

Надавив плечом, она открыла ошкуренную от старой краски входную дверь.

– Теперь сюда, – сказала она, ведя Барбару по тускло освещенному коридору, воздух которого был густо пропитан запахом опилок и скипидара. – Только в этой части дома мне удалось создать условия, хоть как-то подходящие для жизни.

Задумай Барбара остановиться на ночлег у Эмили, она немедленно похоронила бы свои надежды, когда увидела, куда привела ее подруга: пространство, на котором протекала вся жизнь Эмили, оказалось душной, без притока воздуха кухней размером не более старинного буфета. В нее были втиснуты холодильник, газовая плита, мойка и разделочный столик. Но кроме этих необходимых для кухни предметов здесь же находились еще раскладушка, два складных металлических стула и старинная ванна, служившая для омовения еще в до-водопроводную эпоху. Где находится туалет, Барбара не спросила.

Кухню освещала единственная лампочка без плафона. Хотя был еще торшер, стоящий возле раскладушки; брошенная на ней «Краткая история времени» Стивена Хокинга свидетельствовала, что Эмили не прочь почитать на досуге – если, конечно, считать книги по теоретической физике подходящим развлекательным чтением. Раскладушка была застелена спальным мешком.

Ничего более странного Барбара и вообразить не могла, хотя полагала, что достаточно хорошо узнала Эмили за время их совместной жизни в Мейдстоне. Если бы ей поручили создать макет внутреннего убранства дома старшего инспектора уголовной полиции, как это делают археологи, она бы отобрала для интерьера строгие современные вещи из стекла, металла и камня.

Эмили, казалось, прочитала ее мысли; она бросила на рабочий столик парусиновую сумку и, заложив руки в карманы, пояснила:

– Таков мой способ отвлечься от работы. Когда я закончу ремонт этого дома, возьмусь за ремонт другого. Ремонт и регулярные занятия любовью с мужчиной, который мне по душе, поддерживают меня в здравом уме. – Она тряхнула головой. – Я не спросила, как твоя мать, Барб?

– В смысле психического здоровья… или в другом смысле?

– Прости, я имела в виду совсем не это.

– Я не обиделась. Не извиняйся.

– Вы по-прежнему живете вместе?

– Я бы этого не вынесла.

С неохотой посвящая подругу в подробности истории о том, как обрекла мать на уединенную несвободную жизнь в приюте, Барбара испытала привычный комплекс эмоций: вину, сознание своей неблагодарности, эгоизма, жестокости. Какое значение имеет то, что мать окружена сейчас большей заботой, чем тогда, когда она жила с Барбарой? Мать есть мать. Барбара всегда будет у нее в долгу за то, что мать подарила ей жизнь, несмотря на то что ни один ребенок не признает этого долга.

– Понимаю, как тебе было тяжело, – сказала Эмили, когда Барбара закончила. – Это решение далось тебе нелегко.

– Ты права. И я все еще чувствую за собой долг и плачу за это.

– За что «за это»?

– Не знаю. Может, за жизнь.

Эмили задумчиво кивнула. Ее пристальный взгляд остановился на Барбаре, и та чувствовала, как ее лицо под пластырями нестерпимо горит и чешется. Было немилосердно жарко, и хотя единственное окно – непонятно почему оно было выкрашено черной краской – было открыто, никакой, даже самый слабый ветерок не залетал в кухню. Эмили встала.

– Ужинать, – скомандовала она.

Подойдя к холодильнику, она присела перед ним на корточки и достала упаковку йогурта, вынула из буфета большую миску и ложкой вывалила в нее йогурт. Из того же буфета она достала пакет с сухофруктами и орехами.

– Ну и жара, – сказала она, проводя растопыренными пальцами по волосам. – Милостивый Боже! Ну что за жуткое пекло!

Сказав это, она, помогая себя зубами, открыла пакет.

– Худшей погоды для уголовного расследования и не придумать, – согласилась Барбара. – Ни у кого ни на что не хватает терпения. Страсти кипят.

– Ты бы просветила меня, – согласно кивая головой, попросила Эмили. – Я ведь многого не знаю из того, что произошло за эти два дня. Все это время я пыталась сдержать местных азиатов, чтобы они не сожгли город, и моего начальника, чтобы он не передал дело своему партнеру по гольфу.

Барбара обрадовалась, что может рассказать подруге о последних событиях.

– Сегодня об этом сообщало Ай-ти-ви. Тебе об этом известно?

– Это да.

Эмили высыпала орехи и сухофрукты поверх йогурта, ложкой разровняла образовавшуюся кучку и потянулась к бананам, лежащим на столе.

– Примерно две дюжины азиатов, – сообщила она, – ворвались на заседание муниципального совета, стеная, как оборотни, о попрании их гражданских свобод. Один из них пригласил репортеров, и, когда прибыли телевизионщики, они начали швыряться камнями. Для поддержки они пригласили соотечественников из других мест. А Фергюсон – это мой начальник – прилип к телефону и звонил каждый час, а то и чаще, и объяснял, что я должна делать.

– А что их так озаботило-то, этих азиатов?

– Это смотря кого. Да что угодно: сокрытие информации, промедление в работе местной полиции, желание следователя сохранить тайну следствия, начало этнической чистки. Выбор большой.

Барбара уселась на металлический стул.

– И все-таки что именно?

– Дорогая моя Барб, да ты говоришь в точности как они, – ответила Эмили, взглянув на нее.

– Прости, я не хотела…

– Ладно, проехали. Столько всего свалилось на мою голову… Хочешь, могу поделиться ужином.

Эмили достала из ящика нож и, ловко орудуя, разрезала банан на ломтики, которые добавила в йогурт, к орехам и сухофруктам.

– Ну и ситуация. Я стараюсь не допустить утечки информации. В общине творится черт знает что, и если не я, кто знает, что может случиться в городе, где развил бурную деятельность абсолютно неуправляемый человек.

– И кто же это?

– Некий Муханнад Малик.

Эмили рассказала о его родственных отношениях с покойным и о том, какое важное место занимает семейство Маликов – а следовательно, и сам Муханнад – в Балфорде-ле-Нез. Его отец, Акрам, перевез свою семью в город одиннадцать лет назад, мечтая начать здесь семейный бизнес. В отличие от большинства выходцев из Азии, ставших владельцами ресторанов, магазинов, химчисток, автозаправок, Акрам Малик стремился к большему. Он понимал, что в этой части страны, придавленной депрессией, он может быть желанным пришельцем, только если его бизнес создаст рабочие места; а его собственное тщеславие удовлетворит только основанная им компания, носящая его имя. Начал он с малого – готовил горчицу в задней комнате крошечной пекарни на Олд-Паер-стрит. Сейчас у него фабрика с полным циклом производства, расположенная в северной части города, где производится все: от пикантных желе до салатных приправ.

– «Горчица и пряности Малика», – завершила свой рассказ Эмили. – Многие азиаты – одни были его родственниками, другие нет – приехали сюда вслед за ним, навязав городу межрасовые проблемы, а следовательно, и головную боль.

– И Муханнад тоже причиняет головную боль?

– Мигрень. Из-за этого урода я по уши в политическом дерьме.

Она взяла персик и, отрезая от него ломтики, стала выкладывать их по краям миски с йогуртом. Барбара, наблюдая за ней и вспоминая свой неаппетитный обед, старалась подавить внезапно возникший голодный спазм в желудке.

Муханнад, рассказывала Эмили, был одним из политических активистов в Балфорде-ле-Нез, яростным борцом за равноправие и нормальное отношение к своим соотечественникам. Он создал некую организацию, программной целью которой было установление братской солидарности между молодыми выходцами из Азии. Сам он мгновенно терял голову, когда в деле чувствовался хотя бы еле ощутимый привкус расовой нетерпимости. Любой, кто задирал кого-нибудь из азиатов, сразу же сталкивался с одним или несколькими безжалостными мстителями, описать внешний облик которых их жертвы, как правило, были впоследствии не в состоянии.

– Никто не может так активно мобилизовать азиатов, как Малик, – подытожила свой рассказ Эмили. – Он просто продыху не дает с того момента, когда было обнаружено тело Кураши, и не оставит меня в покое, пока я не арестую подозреваемого. Я вынуждена выкраивать время для расследования между встречами с ним и Фергюсоном.

– Да, ничего хорошего, – согласилась Барбара.

– Кошмар!

Эмили, бросив нож в раковину, поставила готовое блюдо на стол.

– Когда я обедала в «Волнорезе», то разговорилась там с девушкой из местных, – сказала Барбара, наблюдая, как Эмили, наклонившись к холодильнику, достает из него две банки пива. Протянула одну Барбаре. Эмили села, и сама ее поза демонстрировала природную грацию и приобретенную в упорных тренировках силу.

– Говорят, что Кураши имел дела с наркотиками. Ты понимаешь, о чем я: подозревают, что он перевозил в желудке героин.

Эмили положила на тарелку несколько ложек фруктового салата и прижала банку с пивом ко лбу, покрытому мелкими каплями пота.

– Мы пока не получили окончательного заключения токсиколога по поводу смерти Кураши. Возможно, он имел какое-то отношение к наркотикам – неподалеку расположены порты. Но если ты думаешь, что причина его смерти – наркотики, то ты ошибаешься.

– Ты в этом уверена?

– Да. Абсолютно.

– Тогда почему тебе об этом не рассказать? Ведь раз еще нет заключения о смерти, ты не можешь быть уверена, что это убийство.

Эмили, приложившись к пиву, внимательно посмотрела на Барбару:

– Сколько дней ты будешь в отпуске, Барб?

– Я умею держать язык за зубами, если тебя это интересует.

– А что, если меня интересует не только это?

– Тебе нужна моя помощь?

Эмили зачерпнула еще йогурта, но затем положила ложку в миску и стала задумчиво рассматривать ее, собираясь с мыслями, перед тем как ответить.

– Возможно, и потребуется.

Барбара обрадовалась: это было намного лучше, чем хитростью напрашиваться в помощники. Больше того, она чуть не подпрыгнула от радости, услышав неожиданное предложение старшего инспектора.

– Я к твоим услугам. Почему ты не контактируешь с прессой? Если причина смерти не наркотики, то, может быть, секс? Самоубийство? Несчастный случай? Что еще?

– Убийство, – ответила Эмили.

– Ну, знаешь, стоит только сказать об этом, как азиаты снова начнут буйствовать на улицах.

– Уже сказала. Я встречалась с пакистанцами сегодня днем.

– И?

– С этого момента они будут с особым усердием контролировать и отслеживать наши действия.

– Ты полагаешь, это убийство на расовой почве?

– Пока неизвестно.

– Но ты же знаешь, отчего он умер?

– Это было понятно с первого взгляда. Но именно это мне бы хотелось как можно дольше хранить в тайне от азиатов.

– Почему? Если им станет известно, что это убийство…

– Потому что это именно такое убийство, которое может их взбудоражить.

– Все-таки на расовой почве?

Когда Эмили кивнула, Барбара задала следующий вопрос:

– Но как? Я хотела спросить, как, глядя на тело, вы поняли, что это именно такое убийство? Какие-нибудь знаки? Свастика или что-то подобное?

– Нет.

– Может, вы нашли на месте убийства визитку или листовку «Национального фронта»?

– Тоже нет.

– Ну а на основании чего вы сделали такое заключение?

– Он был сильно избит, Барб. Сломана шея.

– Ну и ну!

В памяти Барбары всплыло все, что она прочла в газете. Тело Кураши было обнаружено внутри дота на косе. Видимо, его поджидали, укрывшись в засаде. Вот почему Эмили считает, что убийство совершено из расовых побуждений: преднамеренные убийства – если жертву перед этим не подвергают определенного рода пыткам, доставляющим удовольствие серийным убийцам, – обычно совершаются быстро и преследуют одну цель – смерть жертвы. И еще одно: сломанная шея свидетельствует о том, что убийцей был мужчина. Далеко не у всякой женщины хватит на это сил.

Пока Барбара обдумывала эти доводы, Эмили подошла к мойке, взяла свою парусиновую сумку. Сдвинув на край стола тарелку, она вытащила из сумки три картонные папки. Открыв первую, она положила ее на один край стола и открыла вторую, в которой была пачка глянцевых фотографий. Она развернула их в руке веером, как карты, выбрала несколько штук и протянула Барбаре.

Это были фотографии с места происшествия. На первом снимке – крупным планом лицо. Барбара отметила, что повреждения похожи на ее травмы. Правая щека пострадала особенно сильно, одна бровь глубоко рассечена. На двух других снимках – руки. Они покрыты ранами и порезами: очевидно, Кураши защищался от ударов.

Глядя на фотографии, Барбара пыталась представить, что произошло. Если рана на правой скуле, то нападавший – левша. Но рана на лбу была слева. Значит, убийца или хорошо владеет обеими руками, или убийц было двое.

Эмили, протянув ей еще одну фотографию, спросила:

– Ты хорошо знаешь Нез?

– Я давно уже не была здесь, – ответила Барбара. – Но я помню эти скалы. Помню эту смешную забегаловку. Старую башню с курантами.

Последний снимок был сделан с высоты. На нем были видны дот, позади которого возвышались скалы, похожая на свечу башня с курантами, здание кафе в форме буквы L. На стоянке для машин, к юго-западу от кафе, стояло несколько полицейских машин, окружавших тот самый хетчбэк «ниссан».

Но Барбара сразу обратила внимание именно на то, чего не хватало на фотографии.

– Эм, а там есть какой-нибудь фонарь, прожектор? – спросила Барбара. – На Незе. На вершине скалы установлено освещение?

Она подняла голову и встретила внимательный взгляд Эмили. Поднятые вверх брови показывали, что она понимает ход мыслей подруги.

– Проклятье! А ведь верно, нет. А если там нет освещения?..

Барбара снова склонилась над фотографией:

– Тогда что, черт возьми, Хайтам Кураши делал на Незе в темноте?

Она вновь подняла голову и увидела, что Эмили салютует ей рукой с банкой пива.

– Это уже вопрос по существу, сержант Хейверс, – сказала она и вылила остатки пива в рот.

Глава 4

– Уложить вас в постель, миссис Шоу? Уже почти половина одиннадцатого, а доктор велел мне напоминать вам о том, что надо отдыхать.

Это было произнесено таким застенчиво-занудным тоном, что Агате Шоу захотелось выцарапать Мэри Эллис глаза. Однако она сдержалась и наконец отвернулась от трех больших мольбертов с рисунками и фотографиями, подобранными для нее Тео в библиотеке. На них был запечатлен Балфорд-ле-Нез в прошлом, настоящем и будущем. Уже полчаса она внимательно изучала изображения, стараясь с их помощью обуздать ярость, бушевавшую в ней с той самой минуты, когда внук сообщил о причине, по которой тщательно подготовленное ею специальное заседание муниципального совета не состоялось. Был спокойный, тихий вечер, но ее гнев только усилился, когда Тео за ужином подробно описал все, что произошло на этом заседании и после него.

– Мэри, – сказала Агата, – я что, по-твоему, выгляжу так, что со мной надо обращаться как с особой, изображенной на плакате о благотворительной помощи старикам в их немощи?

Мэри, обдумывая вопрос, так напряглась, что ее прыщавое лицо сморщилось.

– Простите, – пробормотала она и вытерла о юбку ладони.

На хлопчатобумажной юбке бледно-голубого цвета остались влажные отпечатки.

– Я еще определяю время по часам, – пояснила Агата, – и когда я захочу спать, я тебя позову.

– Но ведь уже почти половина одиннадцатого, миссис Шоу… – Мэри замолчала, и только по закушенной губе можно было понять, что она что-то недоговаривает.

И Агата поняла. Подчиняться чужой воле было для нее невыносимо. Ясно, что Мэри хочет поскорее уйти, без сомнения, для того, чтобы позволить такому же прыщавому, как она, хулигану добраться до ее сомнительных прелестей. Но сейчас девушка не могла ни уйти, ни сказать, что у нее на уме, – именно этот факт и провоцировал Агату на то, чтобы изводить девушку. Но Мэри сама виновата. Ей девятнадцать, а в эти годы надо уметь заявлять о своих желаниях.

В ее возрасте Агата почти год служила в женской вспомогательной службе королевских ВВС и уже потеряла единственного человека, которого любила, – его самолет был сбит над Берлином. В те дни, если женщина затруднялась ясно сказать, чего она хочет, она частенько теряла возможность хоть что-нибудь вообще успеть сказать. Тот, кого она ждала, мог не вернуться. За любой шанс следует хвататься, поскольку кто может поручиться, что он не последний?

– Ну так что? – участливо спросила Агата, желая подбодрить девушку. – Раз уже половина одиннадцатого, Мэри?..

– Я думала… вы не хотите… ведь это только потому, что мне полагается быть с вами до девяти. Ведь мы так договаривались с вами, ведь верно?

Агата ждала. Мэри так вертелась и корчилась под ее взглядом, словно старалась стряхнуть сороконожку, ползающую у нее под юбкой.

– Ведь уже… Ведь уже очень поздно… Агата приподняла брови. По виду Мэри было ясно, что она капитулировала.

– Позовите меня, когда захотите лечь, мэм. Агата улыбнулась.

– Спасибо, Мэри. Так я и сделаю.

Она снова погрузилась в созерцание картинок на мольбертах, а Мэри Эллис направилась в дальние комнаты.

На первом мольберте прошлое Балфорда-ле-Нез было представлено семью фотографиями, сделанными в период пятидесятилетней эпохи расцвета-с 1880-х по 1930-е годы – и расположенными в хронологическом порядке. В центре находилась фотография Балфордского увеселительного пирса, который Агата считала свой первой любовью. Вокруг нее, как лепестки вокруг сердцевины цветка, располагались снимки других мест, привлекавших в те времена многочисленных гостей. Кабины для переодевания, выстроившиеся вдоль береговой линии на Принцевой косе; женщины под зонтиками, идущие по многолюдной Хай-стрит; цапли, сбившиеся на отдаленном конце косы против того места, где с рыбачьих лодок забрасывали сети. На одном снимке был изображен известный в свое время «Отель на пирсе», на другом – знаменитые террасы, построенные во времена короля Эдуарда, с которых открывался великолепный вид на Балфордский променад.

Будь они прокляты, эти цветные, подумала Агата. Если бы не они и их наглые требования! Сейчас они ждут, что все в Балфорде кинутся лизать им задницы только потому, что один из них получил хорошую взбучку, на которую они давно напрашиваются… Если бы не они, Балфорд-ле-Нез сделал бы еще один шаг к тому, чтобы стать модным морским курортом, каким был прежде. О чем скулят эти паки? Как они осмелились сорвать заседание совета, ворвавшись в зал и колотя себя в костлявые груди?

– Они требуют для себя гражданских свобод, – изрек Тео во время ужина, и только последняя идиотка не заметила бы, что он согласен с этой проклятой бандой.

– Может, ты соизволишь объяснить мне, чего же это они требуют? – Агата вопросительно посмотрела на внука.

В ее голосе прозвучали ледяные нотки, и она уловила внезапное беспокойство во взгляде Тео при этих словах. Его сердце обливалось кровью от того, к чему призывала Агата. Его вера в равенство людей, справедливость, гарантированную всем, явно не была унаследована от бабушки. Она знала, какой смысл вложил он во фразу о «гражданских свободах», но хотела заставить его прямо сказать об этом. Честно говоря, она – помимо всего прочего – искала повод для ссоры. Агата хотела дать ему решительное сражение с применением всех боевых средств и до полной победы. И если она не сможет выиграть его сейчас, пребывая, словно в плену, внутри своего тела, готового в любой момент выйти из повиновения и сдать ее на милость врага, тогда ей придется ограничиться лишь словесными ударами. Хорошая ругань все же лучше, чем ничего.

Однако Тео не принял вызова. И, поразмыслив, Агата признала, что его отказ можно истолковать как положительный знак. Его необходимо закалять, потому что после ее смерти ему будет суждено взять в руки штурвал управления предприятиями, принадлежащими семейству Шоу. Возможно, он уже набрался опыта.

– Азиаты не доверяют полиции, – сказал он. – Они не верят, что полиция ко всем относится одинаково. Они хотят привлечь внимание горожан к расследованию, для чего, по их мнению, необходимо оказать давление на старшего инспектора, который ведет это дело.

– А мне так кажется, что если они желают одинакового отношения ко всем – если я правильно понимаю, они хотели бы, чтобы к ним относились так же, как относятся к их английским согражданам, – пусть и ведут себя соответствующим образом.

– Так ведь и белые тоже в последние годы много раз выходили на демонстрации, – возразил Тео. – Вспомни волнения по поводу подушного налога, протесты против жестоких видов спорта, движение против…

– Я же не говорю о демонстрациях, – оборвала она. – Если они хотят, чтобы к ним относились как к англичанам, они должны одеваться по-английски, уважать английский язык, воспитывать детей в английских традициях. Пойми, Теодор, если кто-то решает иммигрировать в другую страну, он не должен тешить себя надеждами, что новая родина будет потакать всем его прихотям. И окажись я вместо тебя на этом заседании совета, будь уверен, именно это я бы и сказала.

Внук аккуратно сложил салфетку и положил ее перпендикулярно кромке стола, так, как учила его Агата.

– А я не уверен, ба, – сказал он, скривив лицо в улыбке. – Ведь после этого тебе надо было бы пробираться сквозь толпу бушующих манифестантов и даже, возможно, огреть некоторых из них тростью по головам.

Он встал из-за стола, подошел, положил ей руку на плечо и поцеловал в лоб. Агата резко оттолкнула его:

– Прекрати и сядь на место. Мэри Эллис еще не подала сыр.

– Сегодня мне что-то не хочется сыра. – Тео направился к двери. – Пойду принесу фотографии из машины.

Он принес папки с теми самыми фотографиями и картинами, которые она сейчас разглядывала. Балфорд-ле-Нез в его нынешнем виде был представлен на мольберте, стоящем в центре: растянувшиеся вдоль берега брошенные дома с заколоченными окнами, облупившаяся краска на них походила на кожу после солнечного ожога; умирающая Хай-стрит, на которой ежегодно хотя бы один магазин навсегда закрывал для покупателей свои двери; крытый бассейн, настолько запущенный и грязный, что объектив фотокамеры, казалось, доносил до зрителя затхлый запах плесени и гнили, пропитавший все внутри. И только один снимок напоминал о прошлом Балфорда – фото увеселительного пирса, который Агата купила, перепланировала, обновила, вдохнув в него жизнь, как Бог в Адама, и без пышных речей подарила его городу у моря, где прожила всю свою жизнь.

Саму эту жизнь и ее неминуемый скорый конец она вложила в Балфорд будущего: перестроенные отели; деловой район, переместившийся к морю из-за низкой арендной платы на землю; землевладельцы, разделяющие ее идеи; рабочие жилые районы, в которые после перестройки переехали представители среднего класса; недавно возникшие парки – причем большие парки, а не газоны с жалкой травкой, которые некоторые люди гордо называют парками в память своих азиатских матерей с абсолютно непроизносимыми именами, – и аттракционы, выстроившиеся вдоль береговой линии. В планах было также создание центра досуга, кортов для тенниса и сквоша,12

площадки для крикета, реконструкция крытого плавательного бассейна. Вот таким должен быть Балфорд-ле-Нез, и именно к этому стремилась Агата Шоу, желая увековечить свое имя.

Она потеряла родителей во время лондонского блица, при налете немецкой авиации. Когда ей было тридцать восемь, она лишилась мужа. Дети ее были не с нею: трое отправились в странствия по миру в поисках удачной карьеры, а четвертый погиб в автомобильной катастрофе, когда за рулем сидела его тупоумная скандинавская жена. Вскоре после этого события она поняла, что мудрая женщина должна умерять свои желания и мечты, но в последние годы жизни она стала чувствовать такую усталость от подчинения воле Всевышнего, какую, должно быть, чувствовала, если бы ей сопротивлялась. Поэтому она взялась за свое последнее дело с решимостью воина, решившего во что бы то ни стало довести битву до конца.

Ничто не могло остановить воплощение этого проекта, и меньше всего – смерть какого-то чужестранца, о котором она и понятия-то не имела. Но для победы ей нужен Тео. Он должен быть ее правой рукой. Тео должен быть сообразительным и сильным. Он должен быть несгибаемым и непобедимым, поскольку ничто не могло так повредить реализации ее планов возрождения Балфорда, как его молчаливое примирение с их крушением.

Агата с такой силой сжала трость, что задрожала рука. Она сконцентрировала внимание, как учил психотерапевт, когда ей пришлось заново обучаться ходьбе. Это было хуже, чем пытка, – говорить каждой ноге, что делать, до того, как она исполнит приказ. Агата, которая прежде ездила верхом, играла в теннис и гольф, ловила рыбу и ходила на веслах и под парусом, докатилась до того, что повторяла себе: «Сперва левая, затем правая. Теперь левая, потом правая», – и это лишь для того, чтобы доковылять до двери в библиотеку. Она произносила эти слова с зубовным скрежетом. Если бы ее характер позволил ей держать собаку, она завела бы верного и преданного корги и лупила бы его в моменты крушения своих планов и надежд.

Она нашла Тео в комнате, где он обычно проводил утренние часы. Внук уже давно превратил ее в свою крепость, установив телевизор, стереосистему, книжные стеллажи, удобную старую мебель и компьютер, с помощью которого связывался с живущими в разных концах света неудачниками, которые разделяли его необычную страсть – были палеонтологами-любителями. То, что взрослые люди роются в грязи, Агата считала идиотской причудой. Но для Тео это было любимым занятием, и он посвящал ему столько времени, сколько большинство мужчин отдают мыслям о сексе. Для Тео не существовало различия между днем и ночью: как только появлялся хотя бы час свободного времени, он тут же направлялся к Незу, где море, постоянно вгрызавшееся в сушу, размывало скалы, а они, разрушаясь, выбрасывали из своих недр различные сокровища.

В эту ночь он не включал компьютер. И не сидел с лупой в руках, склонившись над бесформенным камнем, найденным среди скал («Ба, это же настоящий зуб носорога», – терпеливо объяснял он). Тео тихо говорил по телефону, стараясь убедить в чем-то собеседника, который упорно не хотел его слушать.

Ей удалось разобрать: «Пожалуйста. Прошу тебя, выслушай меня», прежде чем он, заметив ее в дверях, положил трубку на рычаг, словно на том конце провода никого не было.

Она внимательно смотрела на него. Ночь была почти такой же жаркой, как день, и зной никак не выветривался из комнаты. Вероятно, духота в какой-то мере послужила причиной того, что лицо Тео пылало и блестело от пота. Но истинной причиной, как предполагала Агата, был кто-то, сидевший неизвестно где, сжимавший телефонную трубку во влажной ладони и ломающий голову над тем, почему после слов Тео «выслушай меня» воцарилось молчание.

Окна были раскрыты настежь, но находиться в комнате было невыносимо. Даже стены, казалось, вот-вот начнут истекать потом через старые обои. Кучи журналов, газет, книг, а главное груды камней («Нет, ба, они только выглядят как камни. На самом деле это кости и зубы, а это, если не веришь, посмотри и убедись, кусок бивня мамонта») словно повышали температуру в комнате еще градусов на десять. И, несмотря на то что внук старался как можно лучше очистить свои находки, неистребимый запах земли навсегда пропитал воздух в комнате.

Положив трубку, Тео подошел к массивному дубовому столу. Все, что лежало на нем, было покрыто толстым слоем пыли, поскольку он запретил Мэри Эллис прикасаться тряпкой к чему-либо, чтобы не нарушать порядка, в котором найденные окаменелости лежали на деревянных подносах. У стола стояло вертящееся кресло с высокой спинкой; он развернул его сиденьем к ней.

Она поняла, что он приготовил для нее место, до которого она сумеет дойти самостоятельно, и ей захотелось надрать ему уши, да так, чтобы он закричал от боли. Она пока не была готова к тому, чтобы улечься в могилу, хотя могилу для нее уже вырыли; она вполне могла обойтись без проявлений показной заботы о себе, которая напоминала, что все ожидают ее скорой смерти. Она предпочла стоять.

– Ну и что в результате? – требовательно спросила она, словно их разговор не прерывался.

Тео сдвинул брови и тыльной стороной ладони отер пот со лба. Он посмотрел на телефон, а затем перевел взгляд на нее.

– Меня совершенно не интересует твоя интимная жизнь, Теодор. Надеюсь, ты в скором времени поймешь, что это всего лишь оксюморон, несовместимые понятия. Я каждую ночь молюсь, чтобы ты поумнел и не позволял бы ни глазам, ни пенису управлять тобою. Что ты делаешь в свободное время, касается только тебя и того, кто разделяет с тобой минутные радости. Господи, такая жара, ну как вообще можно об этом думать?..

– Ба!.. – лицо Тео покраснело еще больше.

Боже мой, подумала Агата, ему двадцать шесть, а он ведет себя как озабоченный подросток. Представляю себе, какому сокровищу были адресованы его искренние призывы! Его дед, несмотря на все его недостатки (а главным был тот, что в сорок два года он вдруг помер), знал, как увлечь женщину и вести себя с ней. На все это Льюису всегда хватало четверти часа, а в одну из ночей – ей тогда необычайно повезло – он умудрился управиться всего за десять минут. Она считала половой акт чем-то вроде медицинской процедуры, сопутствующей браку: если это необходимо для здоровья, все органы должны регулярно исполнять свои функции.

– Так что они нам обещают, Тео? – переспросила она. – Надеюсь, ты настоял на том, что необходимо провести еще одно специальное заседание муниципального совета?

– Естественно, я…

Он взял со стола один из своих драгоценных экспонатов и стал вертеть его в руках.

– У тебя хватило ума, чтобы потребовать собрать новое заседание? Ты ведь не позволил этим цветным распоряжаться и мешать нашим планам?

Он явно занервничал и не произнес больше ни слова.

– Боже мой! – простонала она. Да он точная копия своей безмозглой мамаши!

Хотя Агата бодрилась на людях, сейчас она вынуждена была сесть. Она расположилась в кресле, стараясь держать спину прямо, как ее учили еще в раннем детстве.

– Да что, черт возьми, с тобой происходит, Теодор Майкл?! Ну сядь хотя бы, прошу тебя. Не хватает, чтобы у меня еще шею свело.

Он повернул кресло, чтобы лучше видеть ее лицо. Его сиденье было обтянуто старым, выцветшим бархатом и на нем красовалось большое, напоминающее жабу пятно, на вопрос о происхождении которого Агата лишь отмахивалась.

– Все получилось не ко времени, – сказал он.

– Все получилось… А что именно?

Она отлично все расслышала, но уже очень давно поняла, что лучший способ подчинить других своей воле – заставить их задуматься о своем решении, задуматься так крепко, чтобы в конце концов, к ее радости, отказаться от своих собственных мыслей.

– Все получилось не ко времени, ба.

Тео сел. Он склонился к ней, опершись руками о колени. Даже складки на его мятых льняных брюках выглядели так, словно они были неотъемлемым атрибутом от-кутюр. Но ей никогда не казалось, что следование моде приличествует мужчине.

– Муниципальный совет употребил все силы на то, чтобы удержать в рамках Муханнада Малика. Но не получилось, как ты знаешь.

– Назначенное заседание его никоим образом не касалось.

– Но известие о смерти человека и озабоченность азиатов тем, как полиция будет расследовать эту смерть…

– Озабоченность. Их озабоченность, – передразнила его Агата.

– Ну не мог я требовать повторного заседания, когда там такое творилось!

– Да отчего же? – вскричала она, стукнув тростью о ковер.

– Ну пойми, ба, мне казалось, что докопаться до истинных причин убийства на Незе – более важное и неотложное дело, чем решение вопроса финансирования реконструкции «Отеля на пирсе». – Он предостерегающе поднял руку. – Нет, ба, ну постой, не перебивай. Я знаю, что этот проект важен для тебя. Для меня тоже. Он важен и для муниципалитета. Но ты должна понять, что сейчас едва ли подходящее время, чтобы вкладывать деньги в Балфорд.

– Ты, никак, думаешь, что эти азиаты настолько сильны или хотя бы безрассудны, что могут разрушить город? Да они скорее займутся тем, что будут отрезать головы друг другу.

– Я думаю, что, пока наш город не станет местом, где туристы не будут опасаться неприятностей, которые могут свалиться им на голову, потому что кому-то не понравится цвет их кожи, вкладывать деньги в реконструкцию города – все равно что сжечь.

Иногда он ее удивлял. Вот и сейчас Агата видела во внуке что-то от его деда. Льюис мыслил бы сейчас точно так же.

– Ну скажи, разве я не прав? – спросил он; слова прозвучали скорее как утверждение, а не вопрос, что тоже напомнило ей мужа. – Я бы подождал несколько дней. Пусть улягутся страсти. Тогда можно созвать новое заседание. Пока ничего больше поделать нельзя. Ты сама в этом убедишься. – Он бросил взгляд на часы, стоящие на камине, и встал со стула. – Тебе пора спать, я схожу за Мэри Эллис.

– Я и сама позову Мэри Эллис, когда сочту нужным, Теодор. Прекрати относиться ко мне, как…

– Тебе виднее. – С этими словами он направился к двери.

Прежде чем он открыл дверь, она спросила:

– Так ты уходишь?

– Я же сказал, что позову…

– Не из комнаты. Я имела в виду из дома. Ты снова собираешься уйти на всю ночь, Тео?

По выражению его лица она поняла, что зашла слишком далеко. Покладистость внука имела свои пределы.

– Если, как ты говоришь, ситуация в городе напряженная, то, может быть, не следует выходить из дома после наступления темноты? Ведь ты не собираешься снова брать лодку? Ты же знаешь, я чувствую, когда ты отправляешься в свои ночные плавания.

Тео внимательно смотрел на нее, стоя у двери. И опять, опять этот взгляд Льюиса! На лице – будто маска, за которой нельзя разглядеть абсолютно ничего. Когда он успел научиться так умело маскироваться? – думала она. Да и зачем ему надо было учиться этому?

– Я схожу за Мэри Эллис, – твердо сказал он и оставил ее наедине с вопросами, на которые она не знала ответов.

Салах было разрешено участвовать в разговоре, ведь, в конце концов, речь шла о ее женихе, которого лишили жизни. Иными словами, ее не выставили за дверь. У мужчин-мусульман не принято обращать внимание на то, что говорит женщина. Ее отец, человек мягкий и ласковый, проявлял свою доброту лишь тем, что иногда, проходя мимо нее, нежно гладил по щеке. И все-таки он оставался мусульманином до мозга гостей. Пять раз в день он истово молился и уже в третий раз читал священный Коран; он сделал для себя непреложным правилом жертвовать определенную часть дохода беднякам; уже дважды он повторил тот путь, которым прошли вокруг святой Каабы миллионы мусульман.

Итак, в тот вечер, когда Салах было позволено слушать, о чем говорят мужчины, ее мать была занята главным образом тем, что подносила из кухни в гостиную еду и питье, а невестка тихо сидела где-то в глубине дома, дабы быть подальше от посторонних глаз. Юмн, поступая так, убивала двух зайцев. Во-первых, она соблюдала обычай: Муханнад строго придерживался традиционного толкования женской скромности, а поэтому не мог допустить, чтобы кто-либо из мужчин, в том числе и родной отец, смотрел на его жену. Во-вторых, останься она внизу, свекровь тут же заставила бы ее помогать готовить, а Юмн была ленивее, чем самая ленивая корова на свете. Поэтому она приветствовала Муханнада, и, как обычно, полебезила перед ним с такой угодливостью, словно ее самое горячее желание было – чтобы он вытер ноги о ее зад, обтянутый шальварами, и после этого незаметно ускользнула наверх. Нашелся и благовидный предлог: ей необходимо быть рядом с Анасом на тот случай, если ему снова привидится плохой сон. На самом же деле она хотела полистать журналы и полюбоваться на модные фасоны западной одежды, носить которую Муханнад никогда ей не разрешит.

Салах заняла место на почтительном расстоянии от мужчин и, согласно мусульманским обычаям, не притрагивалась ни к еде, ни к питью. Она совсем не чувствовала голода, однако не отказалась бы от ласси – прохладительного напитка, которым ее мать потчевала мужчин. Да и выпить йогурта в такую несносную жару было бы все равно что глотнуть прохладной влаги из благословенного источника.

Акрам Малик учтиво поблагодарил жену, расставлявшую тарелки и стаканы перед гостями и сыном. Она, чуть коснувшись его плеча, произнесла: «Будь здоров, Акрам», – и вышла из комнаты. Салах часто задумывалась над тем, как ее мать может во всем подчиняться отцу, словно у нее нет никаких собственных желаний. А когда она спрашивала об этом Бардах, та обычно отвечала: «А я вовсе и не подчиняюсь, Салах. В этом нет необходимости. Твой отец – это моя жизнь, так же, как я – его».

Между родителями существовали какие-то особые узы, которые всегда вызывали ее восхищение, хотя она никогда до конца не понимала их природу. Они, казалось, произрастали из какой-то общей, ничем не выражаемой печали, о которой они не говорили, она проявлялась в нежности, с какой они относились и обращались друг к другу. Акрам Малик никогда не повышал голоса. Да у него никогда и не было к тому повода. Его слово было законом для жены, а также и для детей.

Однако Муханнад, когда был подростком, презрительно, но, конечно же, за глаза называл Акрама старым пердуном. А в саду позади дома он в бессильной злобе швырял камни в стену и с ожесточением колотил ногами по стволам деревьев, когда отец что-нибудь ему запрещал. Но он был достаточно благоразумен, и Акрам этого никогда не видел. Для него Муханнад был молчаливым и послушным. С юности брат Салах жил в ожидании своего часа, но выполнял все, что велел отец. Он понимал, что если будет исполнять свои обязательства по отношению к семье, то отцовский бизнес и все накопления в конце концов перейдут к нему. А тогда уж его слово будет законом. Салах знала, что этого дня Муханнад ждет с нетерпением.

И вот сейчас он сидел перед отцом; Акрам молчал, но было видно, что его переполняет гнев. В дополнение к беспорядкам, которые Муханнад учинил в городе, он не только пригласил Таймуллу Ажара в Балфорд, но еще и привел его в их дом. А это уже было серьезным проступком и расценивалось как явное неуважение по отношению к семье. Хотя Таймулла был старшим сыном брата отца, Салах знала, что его изгнали из семьи, а это означало, что он как бы умер для всей родни. Включая и семейство своего дяди.

Акрама не было дома, когда Муханнад пришел вместе с Таймуллой. На слова матери:

– Ты не должен был так поступать, мой сын, – Муханнад ответил:

– Он нам нужен. Нам нужен опытный человек. Если сейчас мы не заявим во всеуслышание, что не позволим замять убийство Хайтама, это станет обычным делом.

Вардах посмотрела на сына с беспокойством, но возражать не стала. С первого взгляда признав в незнакомце Таймуллу Ажара, она больше ни разу не подняла на него глаз. Она равнодушно кивнула – уважение к сыну было для нее естественным следствием уважения к супругу – и ушла на кухню к Салах, дожидаться возвращения Акрама. Тот уехал на фабрику, чтобы назначить кого-то из работников исполнять обязанности покойного Хайтама.

– Амми, – тихо обратилась Салах к матери, ставившей на поднос еду, – кто этот человек?

– Никто, – твердо ответила Вардах. – Его не существует.

Но ведь в действительности Таймулла Ажар существовал, и Салах, услышав его имя, припомнила тайные перешептывания между младшими в семье. Когда отец, вернувшись домой, зашел на кухню, Бардах сообщила, кто вместе с сыном пришел в их дом. Только по глазам Акрама, которые стали узкими, как щелки, можно было понять, как он разгневан приходом незваного гостя.

– Зачем он здесь? – спросил Акрам.

– Из-за Хайтама, – ответила жена.

Она смотрела на Салах сочувствующим взглядом, словно верила в то, что ее дочь действительно полюбила человека, за которого ей велено было выйти замуж. А почему нет? Салах же умная девушка. Ведь в подобной ситуации сама Бардах пришла к тому, что полюбила Акрама Малика.

– Акрам, Муханнад говорит, что у сына твоего брата есть опыт в таких делах.

– Смотря что понимать под «такими делами», – фыркнул Акрам. – Тебе не следовало впускать его в дом.

– Он же пришел с Муханнадом, – возразила она. – Что мне было делать?

Вот и сейчас он был с Муханнадом и сидел на одном конце дивана, на другом – брат Салах. Акрам расположился в мягком кресле, подложив под спину вышитую Бардах подушку. Телевизор с огромным экраном показывал какой-то азиатский фильм из кинотеки Юмн. Перед тем как улизнуть наверх, она вместо того, чтобы выключить телевизор, по ошибке приглушила звук. И теперь из-за плеча отца Салах могла видеть тайное свидание молодых любовников, столь же горячих в своих чувствах, как Ромео и Джульетта. Балкона, правда, не было – они встретились на кукурузном поле, обнялись и, упав на землю, продолжали свои дела; стебли растений скрывали любовников от посторонних глаз. Салах отвела взгляд от экрана, чувствуя, как сердце, вырвавшись из груди, бьется у нее в горле, словно крылья пойманной птицы.

– Я знаю, что тебе не по нраву то, что произошло сегодня, – говорил Муханнад. – Но мы договорились с полицией о ежедневных встречах. Они будут информировать нас о том, как продвигается следствие.

По тому, как настороженно звучал голос брата, Салах поняла, что его раздражает молчаливое неодобрение и даже отвращение отца к его активным действиям.

– Отец, если бы не Ажар, мы не добились бы такой уступки. Он внушил старшему инспектору уголовной полиции, что у нее нет иного выбора. И он сделал это так деликатно и умно, что она даже не поняла, к чему он клонит, и была вынуждена согласиться на наши требования.

Он с восхищением посмотрел на Ажара – тот молча сидел, положив ногу на ногу, и пристально смотрел на дядю. Салах никогда не доводилось видеть, чтобы человек с такой невозмутимостью и достоинством вел себя там, где его не хотят видеть.

– Так вот, оказывается, для чего ты все это затеял! – В голосе Акрама слышался сарказм.

– Дело не в том, кто и что затеял. Дело в том, что мы пришли к соглашению.

– И ты, Муханнад, думаешь, что мы сами не справились бы? Не добились бы соглашения, как ты его называешь?

Акрам поднес к губам стакан и отпил немного ласси. Он ни разу не взглянул на Таймуллу Ажара.

– Отец, копы нас давно знают. Вот им и кажется, что старые знакомые шум поднимать не станут, а потому можно работать спустя рукава. В то время как сейчас необходимо отнестись к делу с полной ответственностью. Кто кричит громче, тому и ответят скорее, тебе ли этого не знать.

Последние слова Муханнаду не стоило произносить: то была явная ошибка, спровоцированная его горячностью и отвращением ко всему английскому. Салах понимала, что чувствует сейчас брат – ей, как и ему, пришлось испить до дна чашу унижений, которую не без удовольствия подносили школьные учителя, – но она была уверена, что отец понять Муханнада не сумеет. Родившись в Пакистане и приехав в двадцатилетнем возрасте в Англию, Акрам, по его словам, только однажды столкнулся с проявлением расизма. Но этот единственный эпизод публичного унижения, произошедший на станции лондонской подземки, не вызвал в его душе озлобления к людям, к которым он решил относиться как к своим соотечественникам. А Муханнад, по мнению отца, навлек своим участием в демонстрации позор на их общину. Наверняка Акрам Малик не скоро забудет об этом.

– Кто кричит громче, тому часто нечего сказать, – ответил он сыну.

У Муханнада вытянулось лицо.

– Ажар знает, как поступать в такой ситуации.

– Но чем он нам поможет, Муни? Неужто Хайтам восстанет из мертвых? Или у твоей сестры появится надежда на лучшее будущее? Да разве присутствие одного человека может хоть что-нибудь изменить?

– Может, – объявил Муханнад, и по его тону Салах поняла, что главный довод брат приберег на конец разговора. – Они признали, что Хайтам был убит. Это убийство, отец!

Лицо Акрама помрачнело. Вопреки здравому смыслу он утешал себя, свою семью и в особенноети Салах тем, что смерть Хайтама последовала в результате несчастного случая.

– Они признали это, отец. Из-за того, что произошло сегодня на заседании муниципального совета и после – на улицах. Постой! Не спеши укорять меня.

К Муханнаду вернулась прежняя уверенность. Встав с дивана, он подошел к камину, на котором стояли семейные фотографии в рамках.

– Я знаю, что разозлил тебя сегодня, – продолжал он. – И я согласен с тем, что чуть было не выпустил ситуацию из-под контроля. Но, прошу тебя, посмотри, чего мы добились. Не кто иной как Ажар, когда я позвонил ему в Лондон, предложил провести акцию на заседании муниципального совета. Скажи, когда ты говорил со старшим полицейским инспектором, она признала, что это убийство? В разговоре со мной – нет. А сестре, Аллах свидетель, полицейские вообще ничего не сказали.

Салах опустила глаза, видя, что мужчины посмотрели в ее сторону. У нее не было нужды подтверждать слова брата. Акрам находился в ее комнате во время краткого визита полицейского инспектора, пришедшего в их дом с сообщением о смерти Хайтама, и в точности знал, что тогда было сказано: «Мне очень жаль, но я должен сообщить вам, что на Незе найден труп. Покойный, как выяснилось, – мистер Хайтам Кураши. Нам необходимо пригласить кого-либо на опознание тела, а вы, как нам известно, собирались выйти за него замуж». «Да», – печально ответила Салах, хотя внутри у нее все кричало: «Нет! Нет! Нет!»

– Пусть так, – сказал Акрам, обращаясь к сыну. – Но ты зашел слишком далеко. Когда кто-нибудь умирает, то не тебе, Муханнад, заботиться о его воскрешении.

Салах поняла, что он говорил не о Хайтаме, а о Таймулле Ажаре. Для всех членов семьи Ажар был объявлен умершим. При встрече с ним на улице следовало либо смотреть сквозь него, либо отвести глаза в сторону. Нельзя было не то что говорить, но даже упоминать о нем. Даже подумать о нем нельзя – ведь размышления могут привести к разговорам, а разговоры способны пробудить желание задуматься о возможности вновь принять его в семью. Салах была еще слишком молода, чтобы знать, какое прегрешение совершил Ажар против семьи, но раз уж такое случилось, ей было запрещено говорить о нем с кем бы то ни было.

Она не видела своего двоюродного брата целых десять лет. Десять лет блужданий по свету в одиночку, думала она. Что для него значили эти годы? Как он смог выжить без участия и помощи родных?

– Ну а что, по-твоему, важнее? – примирительно спросил Муханнад. Все, что случилось за этот день, обострило его отношения с родными, и он не хотел подвергать себя риску быть отвергнутым. Тем более с женой и двумя детьми. Да и работал он в семейном бизнесе. – Выявить и поймать убийцу Хайтама или показать Ажару, что он до конца своей жизни отрезанный ломоть? Салах – такая же жертва этого преступления, как и Хайтам. Разве у нас перед ней нет никаких обязательств?

Когда Муханнад посмотрел в ее сторону, Салах опять скромно потупилась. Но внутри у нее все словно сжалось. Она-то знала правду. Неужели никто не догадывается, что представляет собой ее брат?

– Муханнад, я не нуждаюсь в твоих наставлениях ни по этому, ни по другим вопросам, – спокойно произнес Акрам.

– Да я и не наставляю тебя. Я только говорю, что без Ажара…

– Муханнад. – Акрам взял один из приготовленных женой паратасов – домашних пирожков. До Салах донесся запах мясной начинки, и ее рот наполнился слюной. – Человек, о котором ты говоришь, для нас мертв. Ты не должен был вмешивать его в наши дела и уж тем более не должен был приводить его в дом. Я не спорю с тобой относительно преступления, жертвами которого стал Хайтам, твоя сестра и вся наша семья, конечно, если это действительно окажется убийством.

– Но я же сказал тебе, что старший полицейский инспектор говорит, что это убийство. И она была вынуждена признать это только потому, что мы проявили настойчивость.

– Настойчивость, которую вы проявили сегодня днем, не имела отношения к старшему инспектору полиции.

– Но именно она и сработала. Неужели ты этого не признаешь?

В комнате было нестерпимо душно. Белая футболка Муханнада взмокла и облепила его мускулистое тело. В отличие от него Таймулла Ажар сидел и, казалось, излучал холодное спокойствие, словно находился в каком-то другом мире. Муханнад убавил пылу:

– Мне жаль, что я причинил тебе беспокойство и боль, наверное, мне надо было заранее предупредить тебя, что мы собираемся появиться в зале заседаний совета…

– Ты так думаешь? – спросил Акрам. – То, что произошло на заседании, нельзя назвать просто появлением.

– Ты прав. Возможно, я не совсем верно оценил ситуацию.

– Возможно?

Салах видела, как напряглось тело брата. Нет, сейчас он уже не был тем мальчишкой, который швырял камни в стену, да и деревья, стволы которых можно было пинать ногами, в комнате не росли. Его лицо покрылось крупными каплями пота, и тут Салах впервые поняла, насколько важно, чтобы кто-то вроде Таймуллы Ажара исполнял роль посредника в предстоящих контактах семьи с полицией. Напускное спокойствие – это не для Муханнада. Запугивание, угрозы – вот на чем, по его мнению, должны основываться взаимоотношения.

– Отец, ты только посмотри, что мы получили в результате этой демонстрации: встречу с инспектором полиции, отвечающим за расследование. И признание, что это было убийство!

– Это я вижу, – согласился Акрам. – Ну а теперь ты должен поблагодарить своего двоюродного брата за советы и выпроводить его из нашего дома.

– Да что, черт возьми, с вами происходит! – Муханнад взмахнул рукой, и три рамки с фотографиями слетели с камина на пол. – Чего вы боитесь? Вы что, связаны такими сильными узами с этими проклятыми европейцами, что не можете даже подумать о том…

– Хватит! – Акраму изменила обычная выдержка: он повысил голос.

– Нет! Не хватит. Ты боишься того, что Хайтама убил англичанин. И если окажется, что это именно так, ты должен будешь изменить свое отношение к ним. Но ты не можешь смотреть правде в глаза, а все потому, что все эти двадцать семь лет ты тужился изо всех сил, изображая из себя благочестивого англичанина!

Акрам вскочил со стула и рванулся к сыну; Салах растерялась, не понимая, что происходит, и только после того, как отец со всего размаху ударил Муханнада по лицу, она невольно вскрикнула:

– Не надо! – Ей было страшно. Страшно за них обоих; они могли покалечить друг друга, и это может стать началом крушения семьи. – Муни! Абби-джан! Папочка! Не надо!

Мужчины стояли лицом к лицу в напряженных позах; Акрам, предостерегающе подняв вверх палец, покачивал им перед глазами Муханнада. К этому приему он нередко прибегал, когда сын был ребенком, но теперь все было не так, как тогда. Теперь ему надо было тянуть вверх руку с поднятым пальцем, потому что сын на два с лишним дюйма превосходил отца в росте.

– Мы же все стремимся к одному и тому же, – обратилась к ним Салах. – Мы хотим выяснить, что случилось с Хайтамом. И почему. – Она не была уверена, что сказанное ею – правда, но все-таки сказала это, потому что сейчас для нее мир между отцом и братом был важнее, чем истина. – О чем вы спорите? Разве не самое лучшее – идти по пути, который скорее всего приведет нас к правде? Разве не этого все мы хотим?

Мужчины молчали. Сверху донесся плач Анаса, и сразу же послышался топот ног Юмн, обутых в дорогие сандалии.

– Я хочу именно этого, – спокойным голосом произнесла Салах, ничего не добавив к этим словам, поскольку не было нужды повторять: я ведь тоже заинтересованная сторона, ведь он должен был стать моим мужем.

Таймулла Ажар поднялся с дивана. И в росте и в весе он уступал обоим мужчинам, но говорил с ними как ровня – в его табели о рангах физические преимущества не давали одному человеку преимущества над другим.

– Чачья, – начал он.

Акрам вздрогнул, услышав такое обращение к себе. Брат отца, дядя. Это было напоминание об узах крови, которые их связывали, хотя он и не признавал их.

– Я не хочу стать причиной раздора в вашем доме, – произнес Ажар и жестом остановил Муханнада, намеревавшегося с обычной горячностью прервать его. – Позвольте мне сделать хоть что-то для семьи. Вы увидите меня только в том случае, если я вам понадоблюсь. Я буду находиться в другом месте, так что вам не надо будет нарушать обет, данный моему отцу. Когда возникнет необходимость, я смогу помочь, ведь я помогаю нашим людям в Лондоне, когда у них случаются неприятности с полицией или с правительственными чиновниками. У меня есть опыт общения с англичанами…

– И нам известно, к чему привел его этот опыт, – язвительно изрек Акрам.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ажара.

– …Который может быть нам полезен в сложившейся ситуации. Я всего лишь прошу разрешить мне помочь вам. Ведь я не имею непосредственного отношения ни к этому человеку, ни к его смерти, и я менее эмоционально воспринимаю случившееся. А поэтому я могу думать более спокойно и видеть все более ясно.

– Он опозорил нашу фамилию, – объявил Акрам.

– Поэтому я ее более не ношу, – ответил Ажар. – У меня не было другого способа выразить свое сожаление по этому поводу.

– Он должен был исполнить свой долг.

– Я делал все, что мог.

Оставив реплику Ажара без ответа, Акрам устремил пристальный взгляд на Муханнада. Он, казалось, оценивал своего сына. Затем, тяжело повернувшись, посмотрел на Салах – она сидела, примостившись на кончике стула, – и сказал:

– Я многое дал бы за то, чтобы тебе не пришлось пройти через это, Салах. Я вижу, как ты переживаешь. Я хочу только довести все это до конца.

– Тогда позволь Ажару…

Акрам, подняв руку, приказал Муханнаду молчать.

– Только ради твоей сестры, – произнес он, обращаясь к сыну. – Но так, чтобы я его не видел. И чтобы он не говорил со мной. И снова не бесчестил и не позорил фамилию, которую носит наша семья.

Сказав это, Акрам вышел из комнаты. Было слышно, как он тяжело поднимается по лестнице.

– Старый пердун! – не в силах сдержаться прошипел Муханнад. – Глупый, злобный, одержимый старый пердун.

Таймулла Ажар покачал головой:

– Он хочет сделать все возможное для своей семьи. И я, в отличие от вас, это понимаю.

Покончив с приготовленным Эмили салатом, подруги собрались перейти в сад позади дома, но тут раздался телефонный звонок. Звонил теперешний возлюбленный Эмили. До того, как она успела подойти к телефону и выключить автоответчик, он успел сказать: «Не могу поверить, что ты и вправду не хочешь видеть меня сегодня после того, что было на прошлой неделе. Ну когда еще тебе довелось испытать столько…»

– Привет. Я дома, Гарри, – сказала Эмили, поворачиваясь спиной к Барбаре. – Нет… Да ничего подобного… Ты же говорил, что у нее мигрень, и я тебе поверила… Тебе это кажется… Ничего подобного… Гарри, ты же знаешь, я не терплю, когда ты меня перебиваешь… Да, так оно и есть, сейчас у меня гость, и я не могу долго обсуждать с тобой… Ой, ради бога, не смеши меня! Ну даже если и так, какое это имеет значение? Мы ведь с самого начала договорились, что все будет… Да дело не в контроле. Сегодня вечером я работаю… И вот что, дорогой, тебя это не касается.

Она швырнула трубку на рычаг и проговорила:

– Мужчины… Господи боже мой! Если они способны только раздражать, то стоит ли вообще иметь с ними дело?

Барбара молчала, не зная, что сказать для поддержания разговора. Ее опыт в отношении того, на что способны мужчины, был слишком ограниченным и подсказал ей лишь закатить глаза в надежде, что Эмили воспримет это как вопрос: «Ты думаешь?»

Эмили, судя по всему, удовлетворила ее реакция. Она, захватив миску с фруктами и бутылку бренди, скомандовала:

– Пошли на воздух, – и повела Барбару в сад.

В саду было не больше порядка, чем в доме, однако почти все сорняки были выполоты; высоченный конский каштан огибала аккуратная дорожка, выложенная камнем. Под ним и расположились Барбара с Эмили, усевшись в низкие складные стулья с парусиновыми сиденьями. Перед ними стояла миска с фруктами и два стакана бренди, за наполнением которых следила Эмили; где-то в ветвях над их головами пел соловей. Эмили жевала сливу, Барбара ощипывала виноградную кисть.

В саду было чуть прохладнее, чем на кухне, да и вид был несравненно лучше. По Балфорд-роуд проносились машины; сквозь ветви деревьев пробивались лучики света из окон стоящих в отдалении летних домиков. Барбара гадала, почему подруга не догадалась вынести в сад раскладушку со спальным мешком, торшер и «Краткую историю времени».

Ее размышления нарушила Эмили:

– Ты сейчас встречаешься с кем-нибудь, Барб?

– Я?

Вопрос показался ей нелепым. У Эмили не было проблем со зрением, а потому она могла знать ответ наперед. Да ты посмотри на меня, хотела сказать Барбара, у меня же тело как у шимпанзе. С кем, по-твоему, я могу встречаться? Но вместо этого она пробормотала:

– С тем, у кого есть время, – надеясь, что после такого легкомысленного ответа вопрос будет исчерпан.

На Кресенте зажглись фонари и, поскольку дом Эмили был последним на этой улице, их свет проникал в сад. Барбара почувствовала на себе пристальный, изучающий взгляд Эмили.

– Ты, похоже, оправдываешься, – после паузы произнесла она.

– В чем?

– Что сохраняешь статус-кво, – сказала Эмили и бросила сливовую косточку через забор на соседний участок, буйно заросший сорняками. – Но ведь ты же не хочешь вечно быть одинокой.

– А почему нет? Ведь ты же одна. Не думаю, что тебе это мешает.

– Правильно. Но не совсем. Быть одной и быть одинокой – это разные вещи, – поморщившись, сказала Эмили. – Ты понимаешь, о чем я.

Барбара отлично понимала, что имеет в виду подруга. Даже когда Эмили Барлоу вела одинокую жизнь, она никогда не оставалась без мужчины больше одного месяца. Но ведь все было при ней: симпатичное лицо, изящная фигура, легкий характер. Ну почему женщины, для которых частая смена мужчин так же естественна, как и само их существование, обычно полагают, что и у других есть возможность жить так же?

Ей нестерпимо хотелось курить. Черт возьми, ну как некурящие убивают время, отвлекают себя от тяжелых мыслей, избегают нежелательных споров, чем, в конце концов, успокаивают нервы? Можно бы было, конечно, сказать Эмили: «Прости, я не хочу обсуждать эту тему», но сейчас, когда Барбара надеялась поработать бок о бок с Эмили, возглавляющей расследование убийства, это невозможно.

– Ты что, мне не веришь? – спросила Эмили, озадаченная долгим молчанием Барбары.

– Знаешь, приобретенный опыт наградил меня изрядной долей скептицизма. И к тому же… – она сделала глубокий выдох в надежде подчеркнуть этим свое безразличное отношение к обсуждаемому вопросу, – я вполне довольна сложившейся ситуацией.

Эмили, взяв из миски абрикос, катала его на ладони.

– И собой, – задумчиво дополнила она ответ подруги.

Барбара решила, что эти два слова означают конец дискуссии и задумалась над тем, как бы поделикатней перевести разговор на другую тему. Какая-нибудь фраза типа «если говорить об убийстве», наверное, сработала бы, но Барбаре не хотелось самой начинать этот разговор; полулегальное участие в расследовании не позволяло задавать вопросы, но вместе с тем ей очень хотелось вернуться к привычной, хотя и неожиданно подвернувшейся работе. Она ведь и приехала в Балфорд-ле-Нез именно из-за этого расследования, а не для того, чтобы отдохнуть в одиночестве.

И тогда она сделал вид, будто обсуждение убийства на Незе и не прерывалось.

– Я все время ломаю голову, присутствовал ли расовый мотив, – сказала она и, пока Эмили раздумывала над тем, уж не волнует ли подругу проблема межрасовых отношений, возникшая в ее личной жизни, продолжила: – Если Хайтам Кураши недавно прибыл в Англию – так, по крайней мере, сообщили в телевизионном репортаже, – то он мог и не знать убийцу. А это, в свою очередь, наводит на мысль о том, что перед нами немотивированное преступление, совершенное исключительно по причине расовой ненависти. О таких преступлениях часто рассказывают в передачах из Америки, да и во всех больших городах творится то же самое – такие уж времена настали.

– Барб, ты мыслишь точно как эти азиаты, – отозвалась Эмили, разжевывая абрикос, который перед этим сполоснула под струйкой бренди. – Но ведь Нез не место для совершения немотивированных преступлений на расовой почве. По ночам там пусто. Ты же видела фотографии. Там нет освещения; даже на вершине скалы не установлены фонари. Поэтому если кто и пришел туда – представим на секунду, что Кураши оказался там по собственной воле, – то для этого у него была одна, максимум две причины. Прогуляться в одиночестве…

– Он ушел из отеля, когда стемнело?

– Да, кстати, ночь была безлунной. Поэтому версию прогулки в одиночестве можно отмести сразу, если, конечно, он не планировал побродить, ориентируясь, подобно слепому, на ощупь. Теоретически он мог оказаться там для того, чтобы подумать в тиши.

– Возможно, он обдумывал, так ли уж необходима ему предстоящая женитьба. Может, он хотел избежать этого брака и размышлял, как это сделать?

– Звучит весьма правдоподобно. Но есть одно обстоятельство, которое мы не можем оставить без внимания: его машину буквально распотрошили. Кто-то здорово над этим поработал. Что ты скажешь по этому поводу?

Объяснение было лишь одно:

– Он приехал специально, чтобы встретиться с кем-то. И захватил что-то с собой. Он не отдал это и тем нарушил договоренность, за что и поплатился жизнью. После чего неведомый «кто-то» обыскал машину в поисках того, что Кураши должен был ему передать.

– Здесь я не нахожу никакого расового мотива, – сказала Эмили. – Жертвы таких убийств, как правило, случайны. Не похоже.

– Но это не значит, что убийцей не мог быть англичанин, Эм. Однако даже если преступник был англичанин, то причиной убийства явилась не расовая неприязнь.

– Это понятно. Но в этом случае убийцей с тем же успехом мог быть и азиат.

Барбара утвердительно кивнула, продолжая мысленно раскручивать выбранную версию.

– Если ты заподозришь в этом преступлении кого-либо из англичан, азиатская община немедленно классифицирует его как убийство на расовой почве. И если такое случится, то следствием может быть общественный взрыв. Согласна?

– Согласна. К тому же, раз существует столько невыясненных обстоятельств, тот факт, что машину распотрошили, мне только на руку. Даже если это убийство на расовой почве, я могу классифицировать его иначе, пока не докопаюсь до истины. Таким образом я выиграю время, не дам разгореться страстям и обеспечу возможность обдумать стратегию. По крайней мере, получу хоть короткую передышку. Но для этого мне необходимо, чтобы Фергюсон хотя бы сутки не доставал меня по этому проклятому телефону.

– А мог ли убить Кураши член его же общины?

Барбара взяла из миски еще одну виноградную гроздь. Эмили развалилась на своем стуле. Поставив стакан с бренди на живот и закинув голову, она смотрела на нависавшие над ними темные, похожие на растопыренные пальцы листья конского каштана. Невидимый, прятавшийся в этих листьях соловей старательно выводил свою песню.

– Вполне может быть, – ответила Эмили. – Я даже думаю, что так оно и было. Ну с кем он мог быть знаком настолько хорошо, чтобы спровоцировать на убийство? Только с азиатом.

– Который к тому же рассчитывал жениться на дочери Малика, может быть такое?

– Конечно. Ведь брак Хайтама был из тех, что заключаются по решению отца с матерью.

– Возможно, проблема и заключалась именно в этом. Она не испытывала симпатий к нему. Он не испытывал симпатий к ней. Она не хотела выходить замуж, а он хотел получить статус иммигранта, и такую возможность давала ему женитьба. Весь этот сценарий должен был закончиться получением постоянного вида на жительство.

– Сломанная шея – это исключительная мера наказания за нарушение обещания жениться, – заметила Эмили. – Акрам Малик является уважаемым членом общины в течение многих лет, и, по общему мнению, он очень дорожит дочерью. Не пожелай она выйти замуж за Кураши, не думаю, что отец стал бы принуждать ее к этому.

Недолго поразмыслив над тем, что сказала подруга, Барбара продолжила:

– У них ведь и приданое полагается? А мог Кураши испытывать некоторое разочарование от того, что семья почитала за щедрость?

– И поэтому они от него избавились? – Эмили вытянула вперед длинные ноги и зажала стакан с бренди между ладонями. – Мне кажется, это возможно. Правда, это совершенно не в характере Акрама, но вот Муханнад?.. Мне кажется, этот парень способен на все. Но вот машина… Это отдельный вопрос.

– А из машины что-нибудь пропало?

– Да она разнесена на куски!

– А тело обыскивали?

– Само собой. Нашли десятифунтовую купюру и три презерватива. Ключи от автомобиля валялись в траве у подножия скалы. Сомневаюсь, чтобы Кураши сам зашвырнул их туда.

– А удостоверение личности? – Когда Эмили отрицательно мотнула головой, Барбара задала очередной вопрос: – А как же тогда вы так быстро определили личность погибшего?

Эмили, вздохнув, закрыла глаза. Барбара почувствовала, что они наконец-то подошли к чему-то существенному, к тому, что Эмили до этого момента скрывала от всех, не задействованных в расследовании.

– Тело обнаружил вчера утром парень по имени Иэн Армстронг, – ответила Эмили. – И сам Иэн опознал погибшего.

– Он англичанин, – сказала Барбара.

– Именно англичанин, – мрачно подтвердила Эмили.

Барбара мгновенно поняла, о чем думала Эмили.

– А у Армстронга были причины?

– О да! – Эмили открыла глаза и посмотрела на Барбару. – Иэн Армстронг работал в компании «Горчица и пряности», принадлежащей Малику. И шесть недель назад он потерял работу.

– И именно Хайтам Кураши попер его с работы или как-то поспособствовал этому?

– Все намного хуже, хотя, с точки зрения Муханнада, все намного лучше, если предположить, что к нему просочится информация о том, что именно Армстронг обнаружил тело.

– Почему?.. Ну и какой же у Армстронга был мотив?

– Месть. Махинации. Безвыходное положение. Отчаяние. Выбирай сама. Хайтам Кураши занял на фабрике место Иэна Армстронга. Ты понимаешь, Барб? И в ту же минуту, когда Хайтама Кураши не стало, Иэн Армстронг снова получил свою прежнюю работу. Как тебе мотивчик для убийства?

Глава 5

– Армстронг выполнял в компании ответственную работу. И хорошо справлялся. Единственной причиной его увольнения было то, что надо было освободить место для Кураши в семейном бизнесе.

– Черт возьми! – вырвалось у Барбары. – У Армстронга есть алиби?

– Утверждает, что был дома с женой и пятилетним сыном. У него сильно болели уши – не у Армстронга, у ребенка.

– И жена может это подтвердить?

– Он же главный кормилец в семье, а кому, как не ей, знать, что значит остаться без куска хлеба, да еще с маслом. – Эмили в задумчивости постукивала по краю миски, в которой еще оставалось несколько персиков. – Армстронг заявил, что отправился утром на Нез прогуляться. По его словам, он уже довольно давно по субботам и воскресеньям гуляет там, чтобы хоть несколько часов побыть вдали от надоедливой супруги. Он не знает, видел ли его кто-нибудь во время этих прогулок, но даже если и видел, вряд ли воскресный моцион может послужить алиби.

Барбара знала, о чем сейчас думает Эмили: нередко преступник, совершив убийство, сам заявляет, что якобы случайно наткнулся на труп, стараясь отвести от себя подозрения. А Эмили догадывалась, что у Барбары есть какие-то свои соображения по поводу этого убийства.

– Ты сказала, что у Кураши нашли три презерватива и десятифунтовую банкноту. А что, если он приехал на Нез, чтобы встретиться с кем-то и заняться любовью? Ну, например, с проституткой? Ведь если он собирался жениться, то наверняка не хотел рисковать: вдруг кто-нибудь доложит о его делишках будущему тестю?

– Барб, ну какая проститутка поедет на Нез за десять фунтов?

– А если она молодая, начинающая… или уж от полного безденежья? – Видя, что Эмили отрицательно качает головой, Барбара продолжила: – Тогда, возможно, он встречался с замужней женщиной, для которой огласка тоже опасна? Муж застанет – и ему конец. Кураши был знаком с женой Армстронга?

– Мы как раз проверяем все его связи, – ответила Эмили и добавила: – Со всеми возможными женами.

– А этот Муханнад, – спросила Барбара, – он женат?

– Женат, – со вздохом ответила Эмили. – Три года как женат.

– Брак счастливый?

– Ну посуди сама. Твои родители объявляют, что нашли тебе спутника жизни. Ты встречаешься с этим человеком, и тебя тут же запирают на замок. Ты была бы счастлива?

– Конечно нет. Но ведь они заключают браки таким образом в течение многих веков, видимо, это не так уж плохо, как нам кажется?

Барбара молча смотрела на Эмили, ее взгляд был красноречивее любых слов. Они замолчали, слушая пение соловья. Барбара перебирала в уме факты, которые только что узнала. Труп, машина, ключи в траве, дот на косе, сломанная шея. Поразмыслив, она сказала:

– Послушай, если кому-нибудь в Балфорде не терпится затеять в городе расовые беспорядки, то он их затеет независимо от того, кого ты арестуешь, согласна?

– Почему ты так решила?

– Смотри: если они хотят использовать арест как повод для манифестаций, они это сделают в любом случае. Запрешь в кутузке англичанина – они взбунтуются из-за того, что это убийство на почве расовой ненависти. Арестуешь пакистанца – они, обвинив полицию в предвзятости, все равно устроят беспорядки. Что так, что эдак – неприятностей не избежать.

Пальцы Эмили замерли на краю миски. Она пристально посмотрела на Барбару, а когда заговорила, у нее был вид человека, который только что принял важное решение.

– Ты права, – объявила Эмили. – Скажи, Барб, тебе доводилось работать по связям с общественностью?

– Что?

– Ты сказала, что готова мне помочь. Мне нужен сотрудник, имеющий навыки общения с людьми, так вот, я думаю, что таким сотрудником можешь быть ты. Ты когда-нибудь имела дела с азиатами? Тогда я смогу все время посвятить расследованию, правда, если еще мой зануда шеф не будет постоянно стоять над душой.

Пока Барбара соображала, как ответить на этот вопрос, Эмили продолжала излагать свой план. Она вынуждена была согласиться на ежедневные встречи с членами пакистанской общины, чтобы держать их в курсе расследования. Для этого ей нужен толковый человек. Барбара, если она согласна, может этим заняться.

– Тебе придется иметь дело с Муханнадом Маликом, – сказала Эмили, – а он только и станет ждать момента, чтобы унизить тебя и смешать с грязью, так что готовься к худшему и постоянно держи себя в руках. С ним будет приходить еще один азиат; он из Лондона, и зовут его вроде как Ажар, а здесь он для того, чтобы по мере возможности обуздывать Муханнада. Он может оказать тебе некоторую помощь, даже сам того не желая.

Барбара попыталась вообразить, как прореагирует Таймулла Ажар, увидев знакомое, покрытое синяками лицо на встрече пакистанцев с представителем местных копов, но воображение отказывалось рисовать такую картину.

– Даже и не знаю, – задумчиво сказала Барбара. – Связи с общественностью вообще-то не моя специализация.

– Не говори глупости, – отмахнулась от нее Эмили – Ты себе цены не знаешь! Люди в большинстве своем – и пакистанцы наши не исключение – начинают разбираться в деле, только когда им выложишь все факты, да еще и в надлежащей последовательности. Вот тебе и решать, какая последовательность будет надлежащей.

– И окажусь крайней в случае чего, – закончила Барбара и посмотрела на Эмили испытующим взглядом.

– Брось, до этого дело не дойдет, – успокоила Эмили. – Я знаю, ты найдешь выход из любого положения. Да и к тому же кто лучше сотрудника Скотленд-Ярда убедит азиатов, что отношение к ним самое что ни на есть почтительное? Ну так что, согласна?

Итак, Барбара добилась желаемого: она хотела участвовать в расследовании, и теперь ей представилась такая возможность. Да, но ведь официально она находится в отпуске! И это знает не только Эмили, но и Ажар. С другой стороны, ее знакомство с Ажаром, одним из представителей «азиатской общественности», может оказаться совсем не лишним в этой ситуации.

– Согласна, – сказала она.

– Отлично! – Эмили попыталась при свете уличных фонарей рассмотреть на своих часах, сколько времени. – Черт возьми, как поздно! Барб, а где ты остановилась?

– Да пока еще нигде, – ответила Барбара и поспешно, чтобы Эмили не восприняла ее ответ как намек на согласие разделить с ней сомнительные удобства ее дома, добавила: – Я рассчитывала снять комнату где-нибудь вблизи моря. Чтобы первой ощутить свежесть ночного ветра.

– Не только свежесть, – уточнила Эмили. – Еще и вдохновение.

Не дав Барбаре открыть рот и поинтересоваться, что может быть особо вдохновляющего в бризе, который в лучшем случае чуть пошевелит застоявшийся от жары воздух, Эмили продолжала:

– Отель «Пепелище» – это как раз то, что тебе нужно. От него нельзя выехать на автостраду, зато он расположен на северной окраине города, над морем, а значит, ничто не помешает бризу принести прохладу. Поскольку отель стоит не на берегу и, следовательно, не имеет своего пляжа, то туристы даже в сезон останавливаются в нем лишь тогда, когда в других отелях Балфорда-ле-Нез свободных мест уже нет. И есть еще одно обстоятельство, почему проживание именно в этом отеле сотрудника Нью-Скотленд-Ярда сержанта Барбары Хейверс во время ее пребывания в Балфорде было бы крайне желательным…

– И что это за обстоятельство? – поторопила подругу Барбара.

– Убитый тоже проживал в отеле «Пепелище», – объяснила Эмили. – Так что ты будешь иметь возможность кое-что выяснить.

Рейчел Уинфилд часто спрашивала себя, к кому нормальные девушки обращаются за советом, когда жизнь ставит перед ними серьезные нравственные вопросы, которые необходимо немедленно разрешить. В ее представлении нормальные девушки обращаются за советом к своим нормальным мамам. Мать и дочь идут на кухню и за чаем дружески беседуют обо всем, что близко и дорого их сердцам. Главное было в слове «сердцам» – именно во множественном числе. Мама должна выслушать и понять, чем озабочена дочь, и помочь ей советом, подкрепленным собственным жизненным опытом.

У Рейчел все обстояло иначе: реши мать помочь ей советом, от ее опыта в нынешней ситуации не было бы никакого проку. Ну что пользы слушать рассказы дамы бальзаковского возраста – хотя и добившейся успехов в бальных танцах, – если у ее дочери отнюдь не танцы на уме? Если постоянно думаешь об убийстве, то зажигательные речи о соревнованиях по танцам на выносливость под музыку в ритме буги-вуги вряд ли придутся по душе.

В тот вечер, когда Рейчел предприняла неудачную попытку объясниться с Салах, ее мать, Конни, тоже ждало разочарование: Конни неожиданно подвел ее постоянный партнер по танцам. Он оставил ее, когда в воображении Конни уже нарисовался пьедестал почета, некий мифический алтарь (а это мучительно напоминало ей о том, что она уже бывала покинута, причем дважды, перед реальным алтарем мужчинами, имена которых и вспоминать-то не стоит), и произошло это меньше чем за двадцать минут до начала состязания.

– Живот у него схватило, – горестно объявила Конни, придя домой с утешительным призом за третье место, отвоеванным у двух пар, выступавших в роскошных костюмах. – Он просидел весь вечер в сортире, жалуясь на резь в кишках. Первое место было бы моим, если бы я танцевала не с Шеймусом О'Каллаханом! Корчит из себя Рудольфа Валентино…13

Нуриева, про себя поправила Рейчел.

– …А я должна постоянно думать о том, чтобы он не растоптал мне в лепешку ноги, когда он прыгает по танцполу. Ты не поверишь, Рейчел, я постоянно твержу ему, что свинг ничего общего не имеет с прыжками. Но разве ему объяснишь? И что, скажи мне, может дойти до мужика, который обливается потом, словно пережаренная индейка в духовом шкафу? Ха! Да ничего, черт возьми!

Конни поставила свой трофей на полку подвесного шкафа в гостиной. Она нашла ему место среди двух дюжин подобных наград: от небольшого оловянного стакана с выгравированными на нем мужчиной и женщиной, застывшими в свинговом па, до вызывающей гордость позолоченной чаши из серебра с витиеватой надписью: «За первое место в танцевальном конкурсе». Позолота из-за частой и тщательной полировки почти стерлась.

Отступив на несколько шагов, Конни Уинфилд полюбовалась пополнением своей коллекции. Она выглядела уставшей после многих часов, проведенных на танцполе, к тому же прическа, созданная парикмахером в косметическом салоне «Море и солнце», потеряла из-за жары первоначальный шик.

Рейчел наблюдала за матерью, стоя в дверях гостиной. Заметив у нее на шее засос, она мысленно прикинула, чьи губы поставили эту печать страсти: Шеймуса О'Каллахана, всегдашнего партнера матери по свингу, или Джейка Боттома. Этого парня Рейчел впервые увидела на кухне утром; мать познакомилась с ним накануне вечером.

– Никак не мог завести машину, – конфиденциальным шепотом сообщила Конни дочери, остолбеневшей при виде незнакомого мужчины с пухлой безволосой грудью, сидящего за обеденным столом. – Рейчел, он спал на тахте.

Расслышав последние слова, Джейк поднял голову, посмотрел на Рейчел и похотливо подмигнул. Рейчел и без подмигивания отлично поняла что к чему. Джейк Боттом был отнюдь не первым мужчиной, у которого возникли проблемы с двигателем перед дверью их дома.

– Ну как, впечатляет? – спросила Конни, кивая головой на полку, уставленную наградами. – Тебе, наверное, не верится, что твоя ма способна на такие блистательные победы…

Блистательные, ну-ну, – усмехнулась про себя Рейчел.

– …На танцполе! – Конни пристально посмотрела на дочь. – Чего ты такая кислая, Рейчел Линн? Ты хорошо закрыла магазин, а? Рейч, если нас обворуют, я не знаю, что с тобой сделаю.

– Я все закрыла как надо, – ответила Рейчел, – и дважды проверила.

– Тогда в чем дело? Ты выглядишь – будто лимонов наелась. И почему ты не пользуешься косметикой, которую я для тебя купила? Бог свидетель, Рейчел, ты же можешь быть куколкой, если захочешь. – Подойдя к дочери, Конни взлохматила ее волосы: черные пряди, обычно зачесанные назад, закрыли, словно вуаль, большую часть лица. – Вот, теперь совсем другое дело, – изрекла она.

Бесполезно убеждать мать в том, что прическа, как ее ни меняй, не может прибавить ей привлекательности; кто-кто, а Рейчел это понимала. Все двадцать лет мать делала вид, что с лицом у Рейчел все в порядке. И сейчас она, похоже, не собиралась менять своего мнения.

– Мам…

– Конни, – поправила мать. В двадцатый день рождения Рейчел она решила, что ей не к лицу считаться матерью такой взрослой особы – «Мы ведь смотримся почти как сестры», – и объявила дочери, что с этого момента они будут называть друг друга Конни и Рейчел.

– Конни… – снова начала Рейчел.

Конни улыбнулась и потрепала дочь по щеке.

– Так-то лучше, – улыбаясь, сказала она. – Нанеси на щеки немного тональной пудры. Рейчел, ведь у тебя потрясающие скулы. Женщины готовы пожертвовать чем угодно за такие скулы. Так что же ты не используешь того, чем наградил тебя Господь?

Взяв Рейчел под руку, Конни повела ее в кухню. Там, присев на корточки перед холодильником, она вынула банку кока-колы и прозрачный пластиковый пакет, внутри которого была широкая резиновая лента. Вынув и расправив эту ленту – пять дюймов в ширину и два фута в длину, – она положила ее на кухонный стол. Наполнив стакан кока-колой, она, как обычно, бросила в него два куска сахара и стала наблюдать за тем, как пузырьки воздуха, поднявшись из глубины, лопаются на поверхности. Когда сахар растаял, она поставила стакан на стол и скинула туфли. Расстегнув молнию на юбке и одним движением спустив ее до ступней, она переступила через нее, затем сняла и нижнюю юбку. Оставшись в трусиках и бюстгальтере, села на пол. Ей было сорок два года, но ее тело выглядело так, словно она прожила лишь половину этого срока. Она никогда не упускала случая продемонстрировать фигуру, если была хоть какая-то надежда на комплимент, пусть даже преувеличенно льстивый – Конни и на это была согласна.

Рейчел сказала то, что должна была сказать:

– Любая женщина отдала бы все за такой плоский живот.

Наступив на резиновую ленту, ставшую от пребывания в холодильнике менее эластичной, и взявшись руками за ее концы, Конни начала приседать с поднятыми вверх руками, с усилием растягивая ленту.

– Смотри, Рейчел, – отличное упражнение для всего тела. И еще – правильно питайся. Будь молодой во всем, и в мыслях тоже. Как тебе мои бедра? Совсем не дряблые, верно?

– У тебя все в норме, – сказала Рейчел. – Ты и вправду выглядишь великолепно.

Конни сияла. Рейчел села на стол, а мать продолжала упражнения.

– Что может быть хуже этой жары? – отдуваясь, произнесла Конни. – Ты поэтому так поздно встала? Не могла заснуть? Ничего удивительного. Я не понимаю, как ты вообще можешь спать, ведь привычки у тебя, будто ты еще при королеве Виктории родилась. Спи голой, девочка. Раскрепости свое тело.

– Это не из-за жары, – сказала Рейчел.

– Нет? А из-за чего? Уж не залез ли какой-нибудь бездельник к тебе в трусы? – Резко выдыхая, она начала сгибаться, доставая руками до полу. Растопыренные пальцы с длинными ногтями шлепали по линолеуму, отсчитывая наклоны. – Рейчел, ты не забываешь о том, что необходимо предохраняться? Я ведь учила тебя, как заставить парня надеть презик. Если он не желает этого делать, дай ему пинка, и пусть катится на все четыре стороны. В твои годы…

– Мам, – прервала ее Рейчел. Ну какая нелепица все эти поучения о необходимости пользоваться презервативами! Кто создал ее мать такой, какая она есть? Может быть, это следствие реинкарнации? Конни неоднократно говорила, что ей надо было еще в четырнадцатилетнем возрасте взять в руки бейсбольную биту и гнать всех мужчин прочь. Почему же она так радуется, представляя свою дочь с парнями?

– Конни, – поправила мать.

– Да, я и хотела сказать Конни.

– Не сомневаюсь, моя милая. – Конни подмигнула ей и начала с разворотом выбрасывать вперед то одну, то другую руку. Целеустремленность матери восхищала Рейчел. Чем бы она ни занималась, Конни отдавала этому делу всю себя, как молодая девушка, решившая стать Христовой невестой: ее можно было считать образцом безоглядной самоотдачи, которая проявлялась во всем – в танцах, физических упражнениях и даже в бизнесе. Однако сейчас эта черта характера матери раздражала Рейчел. Ей необходимо было привлечь ее внимание к себе. И она призвала на помощь все силы, всю храбрость, чтобы попросить мать об этом.

– Конни, могу я спросить тебя кое о чем? О личном? О том, что у тебя на душе?

– У меня на душе? – Лежа на полу, Конни удивленно приподняла брови; капли пота на лбу блестели при свете лампы, как драгоценные камушки. – Тебя интересует что-то конкретное в жизни женщины? – Она шумно дышала, поднимая и опуская ноги в такт вдохам и выдохам. – А не слишком ли поздно ты собралась говорить об этом? Ты думаешь, я не вижу, как ты по ночам бродишь с каким-то парнем по берегу?

– Мам!

– Конни.

– Извини, Конни.

– Рейчел, ты думаешь, я ничего не знаю? Между прочим, кто он? Он не обидел тебя? – Она села и, перекинув ленту за спину, начала ритмично натягивать ее, разрабатывая мышцы рук. На том месте, где она лежала, на линолеуме осталось влажное пятно, похожее на перевернутую грушу. – Вот что я скажу тебе, Рейчел: общаясь с мужчинами, не пытайся понять, о чем они думают, и не пытайся управлять ими. Если и ты и он желаете одного, не сдерживайте себя и получайте удовольствие. Но если кто-то из вас хочет чего-то другого, сразу же прекращай все отношения и постарайся забыть о том, что было. Но делай это весело, Рейчел, весело. И всегда помни, что нужно предохраняться, если ты не хочешь получить после любовного свидания небольшой сюрприз на ножках или без них. Опасайся таких сюрпризов. Вот по этим правилам я живу, и, как видишь, они меня не подводят. – Она с торжеством смотрела на Рейчел, словно ожидая, что дочь продолжит задавать вопросы, возникшие вследствие неопытности в женских делах.

– Ты говоришь не о том, – сказала Рейчел. – Я хотела спросить именно о душе и совести.

Победное выражение исчезло с лица Конни. Реплика Рейчел повергла ее в полное недоумение.

– Ты что, ударилась в религию? – собравшись с мыслями, спросила она. – Ведь ты разговаривала на прошлой неделе с кришнаитами? И не смотри на меня такими невинными глазками. Ты отлично знаешь, о чем я говорю. Они водили хороводы на Принцевой косе, колотя в свои бубны. А ты проезжала мимо них на велосипеде. Только не отпирайся. – И она снова принялась за упражнение для рук.

– Я не о религии. Меня интересует, что хорошо и что плохо.

Вот эти слова задели Конни за живое. Она отбросила резиновую ленту и встала. Сделав большой глоток кока-колы, она взяла из пластиковой корзины, стоявшей на середине стола, пачку «Данхилла». Не сводя настороженного взгляда с дочери, она прикурила, глубоко затянулась.

– Что же с тобой происходит, Рейчел Линн? – спросила она, вдруг превратившись в нормальную мать, чем несказанно обрадовала Рейчел. Та сразу же почувствовала себя как в детстве, когда материнский инстинкт Конни иногда все-таки пробивался сквозь безразличие к своему ребенку.

– Да ничего, – ответила Рейчел. – Я хотела спросить не о том, хорошо или плохо то, что происходит сейчас.

– А о чем же?

Рейчел заколебалась. Теперь, когда внимание матери было сосредоточено на ней одной, она вдруг засомневалась, сумеет ли мать ей помочь. Она не смогла бы рассказать ей обо всем – как, впрочем, и никому другому, – ей просто необходимо было с кем-то поговорить, поделиться, а если повезет, даже получить совет.

– Предположим, – осторожно начала Рейчел, – с одним человеком что-то случилось.

– Хорошо. Предположим. – Конни курила, придав своему лицу максимально задумчивое выражение, которое не вполне гармонировало с черными бюстгальтером без бретелек и трусиками с кружевами.

– То, что с ним случилось, достаточно серьезно, а тебе известно кое-что, что могло бы помочь людям понять, почему это с ним случилось.

– Понять что? – переспросила Конни. – И какое кому дело до того, что с ним случилось? Со всеми постоянно случается что-нибудь плохое.

– Но это действительно плохое. Самое худшее, что только может быть.

Конни, не сводя с дочери задумчивого взгляда, снова затянулась.

– Самое худшее? Дом сгорел дотла? По ошибке выбросил лотерейный билет с крупным выигрышем? Жена сбежала с Ринго Старром?

– Мне сейчас не до шуток.

Выражение лица дочери, должно быть, встревожило Конни, потому что она, пододвинув стул, села на него и, положив локти на стол, внимательно посмотрела на Рейчел.

– Ну хорошо, – произнесла она. – Что-то с кем-то произошло. И ты об этом знаешь. Так? Так что же случилось?

– Он умер. Конни охнула.

– Умер, – повторила она. – И что дальше?

– Один человек умер. И я…

– Ты во что-то вляпалась?

– Нет.

– Что же тогда?

– Мам, я же пытаюсь объяснить. Ну как ты не понимаешь, я хочу просить тебя…

– О чем?

– О помощи. Мне нужен совет. Я хочу выяснить: если кому-то известно о смерти человека, должен ли он рассказать об этом всю правду, какой бы она ни была? Я уверена, что нет необходимости делиться сведениями, если не спрашивают. Но если спросят, надо ли рассказывать, даже если не думаешь, что этим можно помочь?

Конни окинула дочь таким взглядом, словно у той за спиной выросли крылья. Затем прищурилась. Когда она заговорила, то стало ясно, что, переварив в голове сбивчивые объяснения дочери, она все-таки сумела сделать кое-какие умозаключения.

– Рейчел, мы говорим о внезапной смерти? Неожиданной?

– В общем, да.

– И это произошло недавно?

– Да.

– Здесь, у нас?

Рейчел утвердительно кивнула.

– Тогда это… – Конни, зажав сигарету губами, принялась торопливо перебирать газеты, журналы, рекламные буклеты, лежавшие на столе под пластиковой корзиной, в которой она держала сигареты. Откинув в сторону одну, другую, третью газету, она пробежала глазами по первой полосе «Тендринг стандарт». – Это? – Она показала газету Рейчел, тот самый номер с репортажем о трупе, найденном на Незе. – Так ты знаешь что-то об этом, девочка?

– Почему ты так решила?

– Рейчел, я что, по-твоему, слепая? Мне известно, что ты якшаешься с цветными.

– Не говори так.

– А что? Ведь ты никогда не делала секрета из того, что вы с Салли Малик…

– Салах. Не Салли, а Салах. Я не против того, что ты называешь это «якшаться с ними». Я против, чтобы называть их цветными. Это же невежество.

– Да? Ну тогда прошу прощения. – Конни стряхнула пепел, постучав сигаретой о край пепельницы в виде туфельки на шпильке с углублениями на заднике, чтобы класть непотушенные сигареты. Конни никогда ими не пользовалась, считая непрактичным отказываться даже от нескольких затяжек.

– Ты лучше скажи мне прямо, девочка, каким боком все это касается тебя, потому что сегодня у меня нет настроения разгадывать головоломки. Тебе что-то известно о смерти этого парня?

– Ну… Не совсем.

– Ты знаешь кое-что, но не достоверно, так? Ты с ним знакома? – Глаза Конни вдруг округлились, и она так резко ткнула окурком в пепельницу, что туфля опрокинулась. – Так именно с этим парнем ты гуляла среди летних домиков? Господи боже мой, и ты все позволяла этому цветному? О чем ты думала, Рейчел? Ты что, совсем забыла о приличиях? Об уважении к самой себе? Ты что думаешь, трахнуть и не дай бог обрюхатить тебя будет для цветного каким-то особенным событием? Нет, черт возьми, не будет. А если ты подцепишь какую-нибудь их инфекцию? Или вирус? Забыла, как он называется, энола, онкола?

Эбола, мысленно поправила мать Рейчел. Какое отношение имеет этот вирус к траханью с мужчиной – будь он белым, коричневым, черным или розовым – среди летних домиков на Незе?

– Мам, – умоляюще глядя на мать, произнесла Рейчел.

– Конни! Для тебя я Конни, заруби себе это на носу!

– Ну хорошо. Никто не трахал меня, Конни. Неужели ты думаешь, что кто-то – будь он какого угодно цвета – захотел бы со мной переспать?

– А почему нет? – взорвалась Конни. – Что у тебя не так? Да у тебя такое чудное тело, такие милые щечки, такие соблазнительные ножки, что никакой парень не откажется гулять с тобой, Рейчел Линн, хоть все ночи напролет.

Слушая мать, Рейчел видела в ее глазах отчаяние. Она понимала, что бесполезно – даже хуже, это было бы неоправданно жестоко – стараться заставить Конни признать правду. Ведь она была той самой женщиной, которая произвела на свет ребенка с таким уродским лицом. Наверное, смириться с реальностью для Конни не легче, чем ей – жить с таким лицом.

– Ты права, Конни, – сказала Рейчел и вдруг ощутила, как внезапное, тихо подкравшееся отчаяние накрыло ее, словно сетью, в которой до этого запутались все мирские невзгоды. – А с этим парнем… ну, на Незе, у меня ничего не было.

– Но ведь тебе же что-то известно о его смерти?

– Не о смерти. Но кое о чем, что, возможно, связано с ней. И я хочу знать, надо ли мне рассказывать об этом, если меня спросят.

– Кто может спросить?

– Ну, например, полиция или еще кто-то.

– Полиция? – переспросила Конни, с трудом произнося это слово неожиданно одеревеневшими губами. Даже сквозь тональный крем было заметно, как она побледнела. Не глядя на Рейчел, она сказала: – Мы деловые женщины, Рейчел Линн Уинфилд. Это во-первых, да и в последних. Все, что у нас есть – я согласна, это немного, – зависит от того, насколько хорошо относятся к нам туристы, приезжающие сюда летом, и жители нашего города. Тебе понятно?

– Конечно понятно.

– А теперь представь себе, ты приобретаешь репутацию особы, у которой что в голове, то и на языке, а значит, в ушах у Тома, Дика, Гарри – в общем, любого встречного и поперечного. Ведь проиграем от этого только мы: Конни и Рейчел. Люди будут избегать нас. Они перестанут ходить в наш магазин. Они предпочтут съездить в Клактон, где будут чувствовать себя более спокойно и комфортно и где они без опасения смогут сказать: «Мне нужно что-нибудь особенное для подарка одной даме»; говоря это, они могут лукаво подмигнуть, но будут при этом уверены, что ни об их покупках, ни об их подмигиваниях не станет известно их женам. Ты поняла меня, Рейчел? Бизнес прежде всего. И так должно быть всегда.

Сказав это, она снова поднесла ко рту стакан с кока-колой, а свободной рукой достала из лежащей на столе кипы счетов, каталогов и газет журнал «Вуманс оун».14

Развернув его, она стала сосредоточенно читать оглавление, давая понять, что разговор закончен.

Рейчел наблюдала, как яркий ноготь матери перемещался сверху вниз по названиям статей номера. Она заметила, как оживилась Конни, дойдя до «Семи способов уличить его в обмане». От одного названия Рейчел, несмотря на жару, бросило в дрожь: там наверняка объяснялось, как докопаться до правды. А ей-то хотелось бы прочитать другую статью, что-нибудь вроде: «Что делать, когда ты в курсе дела», – хотя ответ она уже знала. Ничего не делать и ждать. И именно так должен поступать каждый, когда ситуация доводит его до черты, переступив которую совершаешь либо предательство, либо еще чего похуже. Как ни крути, оба этих пути ведут к несчастью. То, что произошло за последние дни в Балфорде-ле-Нез, окончательно убедило в этом Рейчел.

– Вы пока не знаете, на сколько дней? – Брызги вылетали при каждом слове изо рта хозяина отеля «Пепелище». При этом он потирал руки так, словно между его ладонями уже находились деньги, с которыми Барбаре придется расстаться, перед тем как покинуть отель. Представляясь, он назвал себя Бэзилом Тревесом и добавил, что является отставным лейтенантом. «Вооруженных сил ее величества», – гордо объявил он, прочитав в регистрационной карточке, что Барбара служит в Нью-Скотленд-Ярде. Это делало их в некотором роде коллегами.

Что ж, это правильно: и военнослужащие и полицейские служат королеве и Англии, те и другие обязаны носить форму (сама она, правда, не надевала форму уже много лет, не придавая этому большого значения). Бэзила Тревеса во что бы то ни стало надо сделать своим постоянным помощником, размышляла Барбара. К тому же она была благодарна ему за то, что он тактично не обратил внимание на ее, прямо сказать, необычный внешний вид. Отъехав от дома Эмили, Барбара сняла пластыри и в зеркале салона увидела, что лицо все еще расписано желто-пурпурно-синим.

Вместе с Тревесом они преодолели лестничный марш и очутились в тускло освещенном коридоре. Никаких признаков того, что отель «Пепелище» является благословенным приютом, готовым предоставить ей все возможные удобства и комфорт, Барбара не заметила. Пышное великолепие здания, напоминание о давно прошедших временах королей Эдуардов, пришло в полный упадок. Сейчас отель мог похвастаться лишь выцветшими коврами, покрывающими скрипучие доски пола, над которыми нависали потолки, украшенные водяными разводами.

Тревеса, казалось, совсем не волновали эти мелочи. Провожая Барбару в номер, он постоянно приглаживал свои поредевшие и густо набриолиненные волосы и ни на секунду не закрывал рта. Барбара не без удивления обнаружила, что ее первое впечатление было неверным: отель «Пепелище» демонстрировал признаки обветшалости только, так сказать, снаружи. Хозяин рассказал и показал, что на самом деле он обеспечивает постояльцев всем необходимым современному человеку. В каждом номере был цветной телевизор, да еще и с пультом дистанционного управления; в придачу к этому в холлах стояли телевизоры с большими экранами и удобные диваны, видимо, на случай, если кто-то вдруг захочет вечером обсудить с соседями политические или спортивные новости; на прикроватных столиках были приготовлены электрические чайники со всем необходимым для утреннего чаепития; ванные комнаты имелись почти во всех номерах, а на каждом этаже были дополнительные туалеты и душевые кабины; в номерах стояли телефонные аппараты, причем звонить можно было куда угодно – имелся выход в международную сеть через девятку. И самое фантастическое, непостижимое и необходимое из современных удобств – факс на столе у администратора. Тревес назвал его «аппарат для пересылки и получения факсимильных сообщений». Он произнес эту фразу таким голосом, словно аппарат был его лучшим другом, после чего добавил:

– Но вам-то он, конечно, не понадобится. Ведь вы же приехали отдохнуть, мисс Хейверс?

– Сержант Хейверс, – поправила его Барбара и добавила: – Сержант уголовной полиции Хейверс.

Она сочла этот момент самым подходящим для того, чтобы объявить Бэзилу Тревесу, кто она такая, рассчитывая в дальнейшем на его помощь. Острый взгляд маленьких глаз и постоянная выжидательная поза подсказывали ей, что Тревес держит ушки на макушке и, если представится случай, с удовольствием поделится с полицией всем, что ему известно. На стене за стойкой администратора висела его фотография в рамке: Тревес на торжестве по случаю избрания его в члены муниципального совета, – вглядевшись в которую она поняла, что этот человек с трепетом относится к собственному успеху. А значит, наверняка будет первым, кто с радостью окажет содействие полиции. Что может быть почетнее, чем негласно участвовать в проведении уголовного расследования!

– Вообще-то я здесь по делу, – сказала она, позволив себе небольшую вольность слегка погрешить против истины. – По уголовному делу, если уж быть совсем точной.

Тревес остановился как вкопанный перед дверью ее номера с зажатым в руке ключом на цепочке, на которой к тому же имелся брелок в виде американских горок. Барбара еще у стойки администратора заметила, что ключи от всех номеров снабжены брелоками в форме того или иного аттракциона: одни имели форму качелей, другие – чертова колеса, а к дверям комнат вместо номеров были прикреплены таблички с соответствующими рисунками.

– Уголовное расследование? – спросил Тревес. – Это касается… Нет, конечно же, вы можете не отвечать, простите. Но, мэм, я умею хранить тайны. Будьте уверены.

Широко распахнув дверь номера, он включил верхний свет и отступил на шаг назад, пропуская Барбару. Пока она снимала рюкзак, осматривалась, он то ли шептал, то ли напевал что-то себе под нос. Указав на дверь ванной комнаты, он с гордостью объявил, что специально отвел ей номер, в котором туалет с окном, «выходящим на красивый пейзаж». Он похлопал по ядовито-зеленым покрывалам с бахромой на обеих двуспальных кроватях и сказал:

– Все в полном порядке и, надеюсь, не очень дорого.

Пройдясь по номеру, он расправил розовую скатерть на туалетном столике, напоминавшем формой почку, поправил две картины – на обеих были изображены конькобежцы викторианской эпохи с напряженными лицами, видно, на тренировке, – пощелкал выключателем бра над кроватью, словно подал кому-то сигнал.

– У вас будет все, что вы захотите, сержант Хейверс, а если вам вдруг потребуется что-нибудь сверх того, обращайтесь к мистеру Бэзилу Тревесу в любой час дня и ночи. – Он поклонился Барбаре и, сложив руки на груди, с подчеркнутым вниманием посмотрел на нее. – Не будет ли заказов на вечер? Может, что-нибудь из спиртного? Капучино? Фрукты? Минеральная вода? Греческие танцоры? – Он одарил ее лучезарной улыбкой. – Я всегда готов исполнить любые ваши желания.

Барбара решила было попросить его стряхнуть с плеч перхоть, но передумала. В комнате было так душно, что свет словно бы с трудом проникал сквозь спертый воздух, и ей очень захотелось, чтобы в отеле включили хоть один кондиционер, на худой конец принесли в номер вентилятор. Воздух был до того неподвижным, что казалось, будто вселенная вдохнула и забыла выдохнуть.

– Прекрасная погода, не правда ли? – разыгрывая бодрячка, спросил Тревес. – Отбоя от туристов не будет. Вы приехали как раз вовремя, сержант. На следующей неделе отель будет заселен аж по самую крышу. Но для вас комната всегда найдется. Дела полиции – самые важные.

Взглянув на руки, Барбара заметила, что перемазала их, пытаясь открыть окно. Она незаметно вытерла их о брюки.

– Скажите, мистер Тревес…

Он по-птичьи встрепенулся и вскинул голову:

– Да? Вам что-нибудь…

– Не останавливался ли у вас некий мистер Кураши? Хайтам Кураши?

Интересно, Бэзил Тревес сможет переключиться на важную для нее тему? Пока он совершенно зациклился на идее выполнить любое пожелание своей новой постоялицы, только что честь не отдает, – мелькнуло в голове Барбары. Тревес растерянно поморгал, но понял, чего по-настоящему желает сержант Хейверс.

– Досадное происшествие, – произнес он официальным тоном.

– Вы о том, что он остановился здесь?

– Да нет, что вы! Мы же приняли его, даже с радостью. Мы не допускаем проявлений дискриминации. – Тревес украдкой взглянул на открытую дверь. – Вы позволите?.. – И после утвердительного кивка Барбары, закрыв дверь, продолжил, но уже вполголоса: – Если уж быть до конца откровенным, я соблюдаю расовые разграничения, в чем вы, наверное, и сами убедитесь, пока будете жить у нас. Но, поймите, отнюдь не из-за собственных убеждений. Лично у меня нет ни малейшего предубеждения против людей с иным, чем у нас, цветом кожи. Но вот постояльцы… Скажу вам честно, сержант, настали трудные времена. Нельзя делать хороший бизнес и одновременно пробуждать в людях низменные инстинкты. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Значит, мистер Кураши жил в другой части вашего отеля? Вы это хотели сказать?

– Не совсем в другой… но отдельно от остальных постояльцев. Думаю, что он этого даже и не замечал. – Тревес снова прижал руки к груди. – У меня есть несколько постоянных жильцов. Это пожилые дамы, которые не совсем осознали, что времена изменились. Имело место событие, о котором и вспоминать-то неловко, но одна из дам приняла мистера Кураши за кухонного работника, когда он в первый раз пришел завтракать. Вы можете себе представить? Бедняга!

Барбара, так и не поняв, к кому относится последнее слово – к Хайтаму Кураши или к пожилой даме, решила перейти непосредственно к делу:

– Если позволите, я хотела бы осмотреть номер, в котором он жил.

– Стало быть, вы здесь по делам, связанным с его наследством?

– Не с наследством. С убийством.

Тревес остолбенел.

– С убийством? Боже мой, – еле слышно произнес он и, нащупав позади себя кровать, плюхнулся на нее со словами: – Простите меня. – Голова его опустилась на грудь, дыхание стало тяжелым. Наконец он поднял голову и хрипло спросил: – А то, что он останавливался здесь, является важным обстоятельством для следствия? Я имею в виду в отеле «Пепелище»? Это попадет в газеты? Ведь тогда о наших перспективах можно забыть…

Барбара задумалась, чем в первую очередь вызвана его реакция: потрясением, чувством вины, состраданием к людям? В очередной раз Барбара получила подтверждение тому, что уже давно считала непреложной истиной: Homo sapiens имеет генетическую тягу к мерзостям.

Тревес, должно быть, понял по выражению ее лица, о чем она думает, и поспешно добавил:

– Только не подумайте, что меня не волнует произошедшее с мистером Кураши. Волнует, и даже очень. Он был по-своему вполне приятным парнем, и я сожалею… Но ведь я должен думать и о том, как поддержать свой бизнес. А сейчас, когда наметилось некоторое оживление, нельзя допустить, чтобы все в одночасье рухнуло…

– А что вы имели в виду, говоря «по-своему»? – спросила Барбара, чтобы не дать втянуть себя в обсуждение проблем национальной экономики.

Бэзил Тревес растерянно заморгал глазами:

– Ну понимаете… они же отличаются от нас, ведь так?

– Они?

– Азиаты. Да вы и сами знаете. Вы же сталкиваетесь с ними в Лондоне? Какое несчастье!

– А чем отличался Кураши?

Тревес, очевидно, почувствовал какой-то подвох. Глаза его стали непроницаемыми. Защищается, подумала Барбара, неясно только от чего. Она понимала, что обострять с ним отношения сейчас было бы некстати, а потому постаралась как можно быстрее успокоить его:

– Поскольку вы регулярно виделись с ним, то, наверное, вы можете мне помочь, рассказать, что в его поведении показалось вам необычным. Разумеется, он представитель другой культуры и отличался от ваших постояльцев…

– В нашем отеле он был не единственным азиатом, – прервал ее Тревес, торопясь вновь подчеркнуть свою расовую терпимость. – Двери отеля «Пепелище» всегда открыты для всех.

– Не сомневаюсь. Но я хотела бы узнать, чем он отличался от других азиатов. Все, что вы скажете, мистер Тревес, останется между нами. Все, что вы видели, знаете или просто предполагаете относительно мистера Кураши, может оказаться той ниточкой, которая приведет нас к установлению причин его смерти.

Ее слова, казалось, успокоили и даже приободрили Тревеса, он почувствовал себя участником расследования уголовной полиции.

– Я все отлично понимаю, – сказал он, но лицо его оставалось по-прежнему задумчивым, а рука рассеянно теребила жидкую, неопрятную бородку.

– Так я могу осмотреть его комнату?

– Да, да. Конечно же.

Тем же путем они двинулись обратно, дошли до лестницы, спустились на один пролет и пошли по коридору к другому концу здания. Выходящие в коридор двери трех комнат были распахнуты в ожидании гостей. Четвертая дверь была закрыта. Из-за нее слышался негромкий голос диктора теленовостей. Последняя дверь вела в номер Хайтама Кураши.

Перед тем как открыть дверь, Тревес повернулся к Барбаре и сказал:

– Я ни до чего не дотрагивался с момента, как его… ну… – Он никак не мог придумать эвфемизма для слова «убийство» и, оставив напрасные попытки, выпалил: – Как полицейские сообщили мне, что он мертв. Они велели мне держать комнату закрытой, пока я не получу от них разрешения ее сдать.

– Не следует ничего трогать до тех пор, пока не закончено следствие, – объяснила Барбара. – Пока мы не выясним причину смерти: убийство, несчастный случай или самоубийство. А кто-то кроме вас туда заходил?

– Никто, – отрезал Тревес. – Здесь побывали Акрам Малик с сыном. Они хотели забрать личные вещи, чтобы отослать в Пакистан, и, поверьте мне, они были очень и очень недовольны, когда я отказался открыть комнату. Муханнад вел себя так, словно я соучастник преступления.

– А сам Акрам Малик? Как он отнесся к этому?

– О, наш Акрам предпочитает играть втемную, сержант. Он не так глуп, чтобы посвятить меня в то, что у него на уме.

– Он всегда так сдержан с вами? – спросила Барбара Тревеса, отпиравшего дверь комнаты Хайтама Кураши.

– Да, мы недолюбливаем друг друга, – угодливо улыбаясь, ответил Тревес. – К тому же он не выносит, когда за ним наблюдают. Если вдуматься, то его иммиграция в Англию – это позор для страны. Ему бы лучше двинуться в Соединенные Штаты, где главное, что всех интересует, – есть ли у человека деньги, а кто он такой, волнует их так же, как размер его обуви. Вот так-то. – С этими словами он включил верхний свет.

Номер Хайтама Кураши был одноместным, небольшая комната с узким окном, выходившим в сад на заднем дворе отеля. Цветовая гамма интерьера была почти такой же, как в номере Барбары: преобладали желтый, красный и розовый тона.

– Ему было здесь совсем неплохо, – сказал Тревес, наблюдая, как Барбара осматривает односпальную кровать, единственный стул без спинки с продавленным сиденьем, железный, выкрашенный под дерево шкаф для одежды, дыры в стенах от выдранных подсвечников, слабый верхний свет. Над кроватью тоже висела гравюра в викторианском стиле: молодая особа с задумчивым лицом, томно развалившаяся в шезлонге. От времени краска выцвела, а бумага пожелтела.

– Похоже, что так. – Барбара поморщилась от противного запаха, пропитавшего все в комнате. Это был застарелый смрад пригоревшего лука и каких-то овощей. Комната Кураши располагалась как раз над кухней, и это, несомненно, напоминало жившему в ней постояльцу о его месте в иерархии отеля. – Мистер Тревес, а что вы можете сказать о Хайтаме Кураши? Сколько времени он у вас прожил? Кто к нему приходил? Может быть, кто-нибудь из его друзей останавливался в вашем отеле? Может быть, он говорил по телефону о чем-то, что показалось вам необычным? – Она подошла к комоду, где лежали вещи Кураши. Открыв один из ящиков, она достала из своего рюкзака пакет для вещественных доказательств, который Эмили вручила ей при расставании, и натянула резиновые перчатки.

Кураши, по словам Бэзила Тревеса, в ожидании свадьбы проживал в отеле «Пепелище» в течение шести недель. Этот номер снял для него Акрам Малик. Для будущей семейной пары вроде бы уже был куплен дом – приданое дочери Малика, но ремонт затянулся, а посему Кураши несколько раз продлевал срок своего проживания в отеле. Обычно он уходил на работу около восьми утра, а возвращался примерно в полвосьмого или в восемь вечера; он и завтракал и ужинал в отеле, а в выходные дни обедал где-то в городе.

– У Маликов?

Тревес пожал плечами. Он провел кончиком пальца по облицовке двери, посмотрел. Барбара заметила, как перекосилось его лицо, когда он обнаружил на пальце грязь. Он не решился бы утверждать, что все выходные Кураши проводил в семействе Маликов. Конечно, влюбленные стараются как можно чаще бывать вместе, но в данном случае дело обстояло несколько иначе, поскольку и сама ситуация была не совсем обычной, а следовательно, нельзя исключать возможность того, что Кураши занимался во время уик-эндов чем-нибудь другим.

– Почему «не совсем обычной»? – спросила Барбара, все еще стоявшая у комода «под дерево», поворачиваясь к Тревесу.

– Женитьба по родительскому сговору, – с деликатной улыбкой пояснил Тревес. – Отдает дремучим средневековьем.

– Но ведь у них так принято?

– Да, но когда вы навязываете мужчинам и женщинам двадцатого столетия обычаи четырнадцатого века, то результаты могут быть весьма неожиданными, вы согласны, сержант?

– Ну а что неожиданного было в этом случае?

Барбара повернулась к комоду и стала рассматривать вещи, лежащие в верхнем ящике: паспорт, аккуратные стопки монет, стянутая скрепкой пачка пятидесятифунтовых банкнот и рекламный буклет, приглашающий в «Замок» – отель с рестораном, расположенный, согласно прилагаемой карте, на главном шоссе в Харвич. Из буклета выпал листок с прейскурантом отеля. После перечня стоимости номеров была указана плата за ночные костюмы для новобрачных – 80 фунтов за ночь. Кураши и его молодую супругу ожидали кровать с пологом на четырех столбиках, бутылка итальянского шампанского «Асти спуманте», одна красная роза и завтрак в постель. Романтично, черт возьми, решила про себя Барбара и взяла в руки кожаный кейс, оказавшийся, к ее удивлению, запертым.

До нее дошло, что Тревес все еще не ответил на ее вопрос. Она обернулась к нему. Хозяин задумчиво теребил бородку, и она обратила внимание на пятна экземы на подбородке и щеках. Выражение лица у него было, как у всех слабых людей, когда им необходимо на что-то решиться, высокомерное и в то же время неуверенное от сознания, что кто-то может не принять на веру его доводы. Черт возьми, подумала Барбара, вздохнув про себя, еще и подбадривать его все время придется!

– Я хочу услышать ваше мнение, мистер Тревес. Кроме семейства Маликов вы ведь самый надежный источник информации.

– Я понимаю. Но и вы должны понять: чтобы отель хорошо и прибыльно работал, все, что видит, слышит и о чем догадывается его хозяин, должно оставаться тайной для всех остальных.

Барбара с трудом поборола желание указать ему на тот факт, что прилагательные «хорошо» и «прибыльно» вряд ли применимы к его отелю. Но она хорошо знала правила и решила им следовать.

– Поверьте, – придав голосу особо доверительное звучание, начала она, – все, что вы скажете, мистер Тревес, будет сохранено в глубокой тайне. Но я должна получить от вас всю информацию, если мы решили работать как равноправные партнеры. – Она с трудом удержалась, чтобы не наорать на него. Чтобы окончательно подавить это желание, она снова потянула на себя верхний ящик комода и, перебирая стопки носков и нательного белья, принялась искать ключ от кожаного кейса.

– Если вы обещаете не разглашать… – Тревес проявлял такое желание поделиться с ней своими знаниями – похоже, все его недавние сомнения напрочь рассеялись, – что даже не стал ждать ее заверений. – Тогда я должен сказать вам следующее: в его жизни была, помимо дочери Малика, еще женщина. Это единственное объяснение.

– Объяснение чего? – Барбара перешла к осмотру содержимого второго ящика. Пачка аккуратно сложенных, подобранных по цвету рубашек: белые, затем светло-желтые, серые и в самом низу черные. В третьем ящике были пижамы. Четвертый ящик был пуст. Кураши путешествовал налегке.

– Он уходил по ночам из отеля.

– Хайтам Кураши? И часто?

– По крайней мере дважды в неделю. Иногда чаще. И всегда после десяти. Сперва я думал, что он уходит, чтобы повидаться с невестой. Я не видел в этом ничего предосудительного. Он хотел узнать ее получше. Что тут такого? Не совсем же они закоснели в своем язычестве! Они могут отдать сына или дочь за того, кто предложит более высокую цену, но я уверен – они никогда не будут препятствовать им познакомиться поближе. Вы согласны?

– В этих делах я не большой знаток, – ответила Барбара. Она подошла к прикроватному столику с единственным ящиком, выдвинула его.

– Я видел в ту самую ночь, как он выходил из отеля. Мы перекинулись несколькими словами о предстоящем свадебном торжестве, а потом он сказал, что хочет пробежаться по берегу моря. Снять нервное напряжение перед свадьбой и все такое…

– Ну, а потом?

– А когда я услышал, что его нашли мертвым на Незе… Не знаю, известно вам или нет, сержант, где это место находится. Какая уж там пробежка по берегу! Тогда я понял, что он хотел скрыть, чем в действительности занимался. А поскольку он всегда уходил из отеля примерно в то же время, как и в ту пятницу, мне кажется, что он шел на встречу с тем же человеком, с которым и раньше встречался по ночам, и лучше ему было бы этого не делать.

Тревес привычно сложил руки на груди и посмотрел на Барбару с таким видом, словно ожидал, что она, как доктор Ватсон, воскликнет: «Холмс, вы меня поражаете!»

Но поскольку Хайтам Кураши был убит и все указывало на то, что убийство не было случайным, Барбара и сама предположила, что Кураши шел на встречу. В рассказе Тревеса неожиданным для нее было только то, что эти свидания происходили регулярно. Она, хотя и с неохотой, вынуждена была признать, что это обстоятельство было весьма важным, и решила бросить кость хозяину отеля:

– Мистер Тревес, вы выбрали для себя не ту профессию.

– Серьезно?

– Даю голову на отсечение.

Это подействовало на Тревеса ободряюще, и он вместе с ней стал рассматривать содержимое ящика прикроватного столика: книга в желтом переплете на арабском языке с атласной ленточкой-закладкой; на заложенной странице несколько строк были отмечены скобками; наполовину пустая упаковка презервативов; светло-коричневый конверт размером пять на семь дюймов. Барбара положила книгу в пакет для вещдоков, а Тревес, укоризненно качая головой, смотрел на коробку с презервативами и прочие предметы, предназначенные, по его мнению, для сексуальных удовольствий.

Барбара вскрыла конверт и высыпала его содержимое себе на ладонь. Это были два ключа, один с фалангу ее большого пальца, второй не больше ногтя на нем. Этот второй и был, по всей вероятности, ключом от кейса, найденного в комоде. Зажав оба ключа в ладони, она задумалась, что делать дальше. Ей хотелось заглянуть в кейс, но она предпочла бы проделать это в одиночку. Перед тем как открыть кейс, ей необходимо отделаться от своего бородатого Шерлока.

Она размышляла, как бы проделать это поделикатней. Ни в коем случае нельзя навести его на мысль о том, что он как человек, знавший Кураши, автоматически становится подозреваемым в убийстве и пребывает таковым до тех пор, пока алиби или другие обстоятельства, подтверждающие его невиновность, не снимут с него подозрений.

– Мистер Тревес, – после паузы обратилась к нему Барбара, – эти ключи, возможно, очень важные улики. Прошу вас, постойте у двери в коридоре и последите, чтобы никто не вошел в номер. Сейчас нам более всего опасны те, кто намеренно или ненароком может проникнуть в тайну следствия. Дайте мне знак, что все спокойно.

– Конечно же, сержант. Буду очень счастлив! – сказал он и поспешил приступить к исполнению почетной обязанности.

Как только он подал ей сигнал, что в коридоре никого нет, она приступила к осмотру ключей. Оба сделаны из латуни, к тому, что побольше, прикреплены цепочка и плоский металлический ярлычок с вытесненным номером 104. Ключ от камеры хранения? – подумала Барбара. Но какой? На железнодорожном вокзале? На автовокзале? Возможно, от шкафчика в павильоне для переодевания на пляже – в таких купальщики хранят одежду, пока плавают в море.

Второй ключ подошел к замку небольшого кожаного кейса. Она повернула ключ, сдвинула защелку и подняла крышку.

– Нашли что-нибудь важное? – послышался из-за двери шепот Тревеса – он окончательно вошел в роль агента 007. – У меня здесь все спокойно.

– Будьте на посту, мистер Тревес, – прошептала в ответ Барбара.

– Слушаюсь, – отрапортовал он.

– Сейчас все зависит от вас, – произнесла она сквозь зубы, подыгрывая ему. – Если услышите чьи-то шаги…

– Не волнуйтесь, – ответил он. – Вы можете полностью положиться на меня, сержант Хейверс.

Барбара улыбнулась. Господи, какой идиот, подумала она, положила большой ключ в пакет и принялась рассматривать содержимое кейса.

Там были аккуратно разложены пара запонок, зажим для банкнот с гравировкой на арабском языке, небольшого размера кольцо с рубином, одна монета, четыре браслета – все из золота, – чековая книжка и сложенный пополам листок желтой бумаги. Барбара задумалась: как вписывается пристрастие Кураши к драгоценному металлу в общую картину случившегося? Что это – алчность? – предположила она. – Клептомания? Благоразумие? Одержимость?

Чековая книжка была выдана местным отделением «Барклиз банка». Был использован только один чек, корешок подтверждал, что Кураши выдал 400 фунтов некоему Ф. Кумару. Барбара посмотрела на дату и подсчитала: за три недели до смерти.

Она отправила книжку вслед за ключом и развернула желтый листок. Это был чек местного магазина «Драгоценности и бижутерия Рекон», под названием курсивом было напечатано: «Лучшее, что есть в Балфорде». Барбара решила, что это квитанция на кольцо с рубином. Возможно, подарок Кураши невесте? Но потом разглядела, что чек выписан на имя Салах Малик.

По чеку нельзя было понять, какая покупка оплачена, поскольку вместо наименования вписан код: А-162, а рядом слова – «Жизнь начинается только сейчас». Внизу обозначена сумма, уплаченная Салах Малик, – 220 фунтов.

Ну и дела, подумала Барбара. Интересно, как этот чек попал к Кураши? Возможно, невеста купила подарок, а надпись «Жизнь начинается только сейчас» должна была быть выгравирована. Обручальное кольцо? Это наиболее вероятно. Но носят ли их пакистанские мужья? Барбара никогда не видела кольца на руке Таймуллы Ажара, хотя это еще ни о чем не говорит. У кого выяснить? Но даже если чек был выдан при покупке обручального кольца, то как он оказался в кейсе? Уж не намеревался ли Кураши вернуть Салах Малик ее покупку? А сам факт возврата подарка, да еще с гравировкой «Жизнь начинается только сейчас», можно объяснить лишь тем, что в планах задуманной Акрамом Маликом свадьбы появилась угрожающая трещина.

Барбара обернулась и посмотрела на выдвинутый ящик столика. Ополовиненная коробка напомнила ей, что и в кармане убитого были обнаружены три презерватива. Если увязать воедино чек ювелирного магазина и найденные презервативы, это будет логичным подтверждением ее вывода.

По всей вероятности, появилась женщина, которая и поспособствовала тому, что Кураши отказался от вступления в брак. И все это произошло совсем недавно – рядом еще хранились свидетельства того, как Кураши намеревался провести медовый месяц.

Барбара присоединила чек к другим предметам, найденным в столе. Закрыв кейс, она и его положила в пакет с вещдоками. Интересно, подумала она, как отреагировала семья невесты, когда он сообщил об отказе от женитьбы? Взрывом негодования? Намерением отомстить? Этого она не знала, зато у нее возникла отличная мысль, как это выяснить.

– Сержант Хейверс! – послышалось из коридора. Сейчас это было скорее шипение, нежели шепот: агент 007 сгорал от нетерпения.

Барбара, подойдя к двери, открыла ее. Выйдя в коридор, она взяла Тревеса за руку.

– Возможно, у нас кое-что появилось, – бросила она, сделав многозначительную мину.

– Серьезно? – Он буквально излучал возбуждение и любопытство.

– Абсолютно. Вы ведете регистрацию телефонных звонков? Да? Прекрасно. – Она перешла на приказной тон. – Мне необходимо ознакомиться со всеми его звонками и звонками ему.

– Попозже вечером вас устроит? – с горячность спросил он и облизал губы.

Барбара поняла, что если дать ему волю, то они будут изучать бумаги до утра.

– Давайте отложим до завтра, – ответила она. – Надо хоть немного поспать, чтобы набраться сил для предстоящих дел.

– Слава богу, что я сохранил здесь все в полной неприкосновенности, – сказал он, приходя в еще большее возбуждение.

– Так держать, мистер Тревес! – поддержала его пыл Барбара. – Пусть дверь будет по-прежнему закрыта. Если возникнет необходимость, стойте возле нее, как на часах. Наймите охрану, установите видеонаблюдение, поставьте в номер скрытые микрофоны. Вы не хуже меня понимаете, что требуется. Но любой ценой сделайте так, чтобы ни одна живая душа не переступила этого порога. Я могу на вас рассчитывать?

– Сержант! – воскликнул Тревес, прикладывая руку к сердцу. – Вы можете без малейших колебаний положиться на меня во всем.

– Прекрасно, – ответила Барбара и невольно задала себе вопрос: а не говорил ли он то же самое Хайтаму Кураши?

Глава 6

Ее разбудили утреннее солнце, крики чаек и слабый запах моря. Воздух оставался неподвижным – ни намека на ветерок. Барбара поняла это, когда, лежа калачиком на одной из двуспальных кроватей, скосила еще не совсем открывшиеся со сна глаза в сторону окна. За стеклом виднелись ветви лавра – его пыльные листья были неподвижны. К полудню ртуть во всех термометрах, какие только есть в городе, должна закипеть.

Поясницу ломило после целой ночи контакта с матрасом, расплющенным телами нескольких поколений. Она, кряхтя, встала и медленно побрела в туалет с окном, «выходящим на красивый пейзаж».

Интерьер ванной комнаты был выдержан в уже привычном стиле увядающей роскоши: кафель и цементные заплаты вокруг кранов были покрыты пятнами голубовато-зеленой, похожей на стриженый мех плесени; дверцы шкафчика под умывальником удерживались резинкой, намотанной на ручки. В стене над унитазом было маленькое оконце, занавешенное мятой шторкой с изображением дельфинов, выпрыгивающих из вспененных морских волн, которые давно поблекли и напоминали цветом облачное зимнее небо.

При взгляде на это великолепие у Барбары невольно вырвалось «боже мой!», после чего она приступила к изучению лица, отражавшегося в давным-давно не протиравшемся зеркале над умывальником. Его лепная рама была украшена двумя дюжинами позолоченных купидонов, каждый из которых целился стрелой в своего собрата, примостившегося напротив. На свое отражение она отреагировала еще более горестным «боже мой!». На лице была представлена вся гамма оттенков синего и фиолетового, плавно переходящих в желтизну; левая щека была разукрашена красными полосками, повторяющими складки подушки – впечатляющее зрелище, а ведь надо на завтрак идти. Ну и видок, ужаснулась про себя Барбара, если выйти сейчас на улицу, машины будут останавливаться! Она подошла к окну, чтобы полюбоваться на обещанные красоты.

Окошечко было приоткрыто, и в узкую щель проникал свежий утренний воздух. Она сделала глубокий вдох, поскребла всей пятерней голову и окинула взглядом спускающуюся к морю лужайку.

Отель «Пепелище», расположенный примерно в миле от центра города на возвышенности, привлекал в первую очередь туристов, которые приезжали в Балфорд полюбоваться живописными пейзажами. К югу от него виднелась песчаная Принцева коса с тремя уходящими в море каменными волнорезами. На западе лужайка заканчивалась обрывом: там до горизонта простиралась гладкое, как стекло, безбрежное море; над самой линией горизонта виднелись завитки серого тумана, сулящие наступление долгожданной прохлады. На севере краны далекого харвичского порта задрали вверх свои длинные, как у динозавров, шеи, под которыми свободно проходили плывущие в Европу морские паромы. Все это Барбара разглядела из маленького оконца туалета в своем номере; то же самое и еще многое другое можно было наблюдать, сидя на складных стульях с парусиновыми сиденьями, расставленных на газоне перед отелем.

Художнику-пейзажисту или маринисту «Пепелище» показалось бы идеальным местом, подумала Барбара, но вот туриста, приехавшего в Бал-форд-ле-Нез отдохнуть, месторасположение отеля вряд ли порадовало бы. Уж слишком далеко он от города с его набережной, Увеселительным пирсом, игровыми автоматами, аттракционами и главной улицей, Хай-стрит. Те, кто некогда задумали строить тут отель, наверняка совершили коммерческий просчет. Ведь именно в центре Балфорда-ле-Нез туристы оставляли свои деньги. Если обитатели других отелей, пансионов, летних домиков, расположенных в прибрежной зоне этого бывшего модного курорта, могли за весьма короткое время добраться до центра, неторопливо прогуливаясь, то для тех, кто останавливался в «Пепелище», это было весьма проблематично. Родители с малыми детьми, молодые люди, охочие до всевозможных развлечений в ночном городе, туристы, интересующиеся всем – от песка на пляже до местных сувениров, скорее всего весьма неуютно чувствовали себя в этом отеле, одиноко стоящем на обрыве. Они, конечно, могли бы добраться пешком до города, если бы дорога шла вдоль береговой линии, но она была проложена так, что приходилось сначала преодолевать крутой подъем по Нез-Парк-роуд, а затем, повернув назад, возвращаться в центр по набережной.

По мнению Барбары, Бэзил Тревес был рад любому постояльцу, выбравшему его отель. Следовательно, длительное проживание Хайтама Кураши было для него несомненной удачей. Это, в свою очередь, ставило перед ней вопрос о том, какую роль мог (или не мог) играть Тревес в брачных намерениях Кураши. Об этом стоило поразмыслить.

Барбара вглядывалась в сторону Увеселительного пирса. На том конце, где когда-то стояло кафе Джека Оукинса, теперь шла стройка. Даже на таком расстоянии она видела, что все строения на пирсе недавно выкрашены: белые, зеленые, синие и оранжевые, они были окружены мачтами с висящими на них разноцветными флагами. Когда она в последний раз приезжала в Балфорд, ничего этого не было и в помине.

Барбара отошла от окна. Глядя на себя в зеркало, она призадумалась, разумно ли поступила, сняв пластыри. Косметику она не захватила. Да и всей косметики у нее было – тюбик губной помады да баночка румян, оставшиеся от матери, а поэтому укладывать косметичку в рюкзак было попросту бессмысленно. Ей нравилось представляться деловой женщиной, которая не считает нужным производить с внешностью никаких обманных манипуляций, ну разве что наложить немного тональной пудры на щеки, дабы слегка улучшить цвет лица. Однако истинная причина заключалась в том, что, оказавшись перед выбором, на что утром потратить пятнадцать минут своей жизни – на макияж или на сон, Барбара выбрала второе. Учитывая характер ее работы, такое решение казалось ей более осмысленным. Таким образом, ее подготовка к предстоящему дню занимала не более десяти минут, из которых четыре уходило на поиски вперемежку с проклятиями нужных предметов в рюкзаке и пары чистых носков.

Почистив зубы, причесавшись и захватив пакет с вещдоками, собранными накануне в номере Кураши, Барбара вышла в коридор. Ее немедленно окутали запахи еды, приготовленной на завтрак. Из кухни несло яичницей с беконом, жареными сосисками, подгоревшими тостами, помидорами и грибами. В обеденный зал можно было пройти с завязанными глазами. Спустившись по лестнице, она пошла по узкому коридору первого этажа, запах становился все сильнее, и теперь до нее доносились звон посуды и голоса постояльцев, обсуждающих планы на день. С каждым шагом голоса становились все отчетливее.

Один слышался особенно ясно. Ребенок говорил:

– Ты слышал о ловле крабов с лодки? Папа, а мы сможем их половить? А чертово колесо? Мы сможем прокатиться на нем сегодня? Я весь вечер смотрела на него, когда сидела на газоне с миссис Портер. Она сказала, что когда ей было столько лет, сколько мне, чертово колесо…

Приглушенный низкий голос прервал преисполненное надежд щебетание ребенка. Как всегда, с грустью подумала Барбара. Ну что еще, черт возьми, нужно этому человеку? Он даже помечтать девочке не дает. Барбара почувствовала, как внутри у нее закипает необъяснимое раздражение, хотя понимала, что все это ее никак не касается.

Хадия и ее отец сидели в тускло освещенном углу обеденного зала, стены которого были обшиты пошарпанными деревянными панелями. Их посадили подальше от остальных обитателей отеля – трех пожилых супружеских пар за столиками, стоящими в ряд напротив застекленной двустворчатой двери. Англичане вели себя так, словно никого кроме них здесь не было, если не считать еще одной пожилой дамы с компаньонкой, возле стула которой стояли ходунки на колесиках. По всей вероятности, это и была уже упоминавшаяся миссис Портер, поскольку она ободряюще кивала Хадии со своего конца зала.

Нельзя сказать, чтобы Барбару сильно удивило, что Хадия и Таймулла Ажар живут в том же отеле, что и она. Она ожидала, что они остановятся у Маликов, но если это почему-то оказалось невозможным, то логично было предположить, что они окажутся в «Пепелище»: ведь Ажар приехал в Балфорд по делу Кураши.

– Сержант Хейверс! – услышала Барбара и, оглянувшись, встретилась глазами с Бэзилом Тревесом, который остановился с двумя полными подносами в руках. – Позвольте проводить вас к вашему столику.

Он, учтиво кивая, обошел ее, и в это время раздался счастливый возглас Хадии:

– Барбара! Вы приехали! – Она, бросив ложку в тарелку с кашей и расплескав молоко по скатерти, соскочила со стула и стремглав бросилась к Барбаре, подпрыгивая, как обычно, и громко распевая: – Вы при-е-ха-ли! Вы при-е-ха-ли! Вы приехали на море! – Косички с вплетенными в них желтыми лентами прыгали по плечам, словно солнечные зайчики, да и сама она, казалось, излучала солнечный свет: желтые шортики, полосатая футболка, носочки с желтой каемкой. Она повисла на руке Барбары. – Давайте построим замок из песка! Вы приехали, чтобы насобирать ракушек? Я хочу поиграть на автоматах и покататься на машинках, а вы?

Лицо Бэзила Тревеса, наблюдавшего за этим странным общением, стало удивленно-испуганным. Он повторил приглашение, на этот раз более решительно:

– Прошу вас, сержант Хейверс, располагайтесь за этим столиком! – С этими словами он, вытянув вперед подбородок, указал на столик у раскрытого окна в той части зала, где сидели англичане.

– Я предпочла бы сидеть там, – ответила Барбара, показывая на темный угол, где размещались пакистанцы. – Чем больше свежего воздуха утром, тем тяжелее переносится дневная жара. Вы не возражаете?

Не дождавшись ответа, она направилась к Ажару. Хадия вприпрыжку бежала впереди.

– Она здесь, папа! Смотри, она здесь! – возбужденно кричала девочка, не замечая, что отец, здороваясь с Барбарой, проявляет такую сдержанность, с какой он, вероятно, приветствовал бы прокаженного.

В это время Бэзил Тревес подошел к миссис Портер и ее компаньонке. Поставив перед ними подносы, он поспешил к Барбаре, собираясь устроить ее за соседним с пакистанцами столом.

– Конечно, как вам будет угодно, – обратился он к ней. – Вам подать апельсиновый сок, сержант Хейверс? Или грейпфрутовый? – Он с готовностью выхватил салфетку из укладки и с такой галантностью положил ее на стол, словно усадить сержанта в обществе темнокожих постояльцев было частью разработанного им генерального плана.

– Нет, с нами! Только с нами! – шумно запротестовала Хадия и потащила Барбару за их стол. – Папа, ну скажи же Барбаре! Она должна сидеть с нами.

Ажар с непроницаемым видом молча смотрел на Барбару. Единственное, что удалось ей заметить, – мгновенное колебание перед тем, как он встал и обратился к ней.

– Мы будем очень рады, Барбара, – произнес он бесстрастно-официальным тоном.

Ну и фрукт, раздраженно подумала Барбара, но, сдержав себя, сказала:

– Если я вас не стесню…

– Секундочку, я сейчас накрою вам здесь, – засуетился Тревес. Он перенес ее прибор на стол Ажара. При этом он что-то мурлыкал себе под нос, а выражение его лица было как у человека, старающегося изо всех сил исправить неприятную ситуацию, созданную другими.

– Как я рада, рада, рада! – распевала Хадия. – Вы приехали сюда отдохнуть, да? Мы пойдем на пляж. Будем собирать ракушки и ловить рыб. Пойдем на пирс, где аттракционы. – Ложка, лежащая в тарелке с кашей, напоминала восклицательный знак, как будто завершающий события сегодняшнего утра. Девочка устроилась на стуле, взяла ложку, не замечая капель, упавших на ее футболку. – Вчера, когда папа уходил по делам, я оставалась с миссис Портер, – сообщила она Барбаре. – Мы читали на газоне. Сегодня мы решили погулять по Скалистому бульвару, но это очень далеко. Я хотела сказать, что это далеко для миссис Портер. А я могу пройти хоть сколько, не верите? А раз вы здесь, папа разрешит мне пойти к аттракционам. Папа, если Барбара пойдет со мной, ты мне разрешишь? – Она вертелась на стуле, поворачиваясь то к Барбаре, то к отцу. – Мы покатаемся на американских горках и на чертовом колесе, правда, Барбара? Мы сможем пострелять из ружей в тире. Достать игрушки из большой прозрачной банки железной рукой. А вы умеете доставать игрушки? Папа очень хорошо умеет. Он однажды достал мне коалу, а маме достал розовую…

– Хадия. – Голос отца подействовал мгновенно – девочка тут же замолкла.

Барбара сосредоточенно вчитывалась в меню, словно верующий в Священное Писание. Выбрав, она сообщила заказ Тревесу, застывшему рядом в полупоклоне.

– Хадия, Барбара приехала отдыхать, – обратился Ажар к дочери, как только Тревес отправился в сторону кухни. – Мы не должны ей мешать. Она нездорова и не может еще подолгу ходить по городу.

Хадия не ответила, но посмотрела на Барбару взглядом, преисполненным надежды. Как же ей хотелось проехаться на чертовом колесе и американских горках! Барбара, глядя на нее, не могла понять, откуда у отца берется сила воли, чтобы отказать ей.

– Мои усталые кости, возможно, осилят прогулку до пирса, – обнадежила девочку Барбара. – Посмотрим, как будут развиваться события.

Даже такое расплывчатое обещание удовлетворило Хадию.

– Да! Да! – радостно закричала она и еще до того, как отец успел вновь напомнить ей о приличиях, опустила глаза в тарелку и принялась доедать кашу.

Ажар ел яйца всмятку. Одно он уже съел и собирался приступить ко второму, когда Барбара села за их стол.

– Я оторвала вас от еды, – сказала Барбара, указав движением головы на стоящую перед ним тарелку.

И вновь он заколебался, будто решая: демонстрировать или нет свое неприязненное отношение; вот только к чему: к еде или к ее обществу, Барбара затруднялась определить, но была почти уверена, что к ней.

Он ножом отделил верхушку яйца и ловким движением ложки выскреб из нее белок. Держа ложку на весу, он замер на некоторое время, а потом вдруг заговорил.

– Занятное совпадение, Барбара, – произнес он без тени иронии, – что вы приехали в отпуск в тот самый город, что и мы Хадией. И уж тем более занятно, что все мы оказались в одном отеле.

– Зато мы можем быть вместе, – счастливо подхватила Хадия. – Я и Барбара. Па, когда ты снова уйдешь по делам, Барбара сможет присматривать за мной вместо миссис Портер. Миссис Портер хорошая, – вполголоса сказала она, обращаясь к Барбаре. – Она мне нравится. Но она не очень хорошо ходит, потому что у нее трясутся ноги.

– Хадия, – тихо сказал отец. – Ты забыла про завтрак.

Хадия снова занялась кашей, но перед этим изловчилась незаметно одарить Барбару сияющей улыбкой. Ее сандалии бодро застучали по ножкам стула.

Барбара понимала, что отпираться и врать бессмысленно. Ведь когда она впервые придет на встречу представителей пакистанской общины с полицией, Ажар все равно узнает, чем она занимается в Балфорде. Лучше сказать ему сейчас, ну, может быть, не всю правду, почему она оказалась в Эссексе.

– Вообще-то, – начала она, – я здесь по делу. Вернее, не совсем по делу, вы бы сказали: как бы по делу. – И она объяснила, что приехала сюда помочь своей давней подруге, старшему инспектору уголовной полиции, назначенной руководителем оперативно-следственной группы. Она сделала паузу, ожидая, как он отреагирует. Он повел себя в полном соответствии со своим характером: его густые ресницы чуть дрогнули. – Три дня назад один человек по имени Хайтам Кураши был найден мертвым недалеко отсюда, – продолжала она и как бы невзначай добавила: – Кстати, он жил в этом самом отеле. Вы что-нибудь слышали об этом, Ажар?

– И вы участвуете в этом расследовании? – спросил Ажар, не ответив. – Ведь вы же работаете в Лондоне.

Барбара покривила душой, но только чуть-чуть:

– Мне позвонила подруга, Эмили Барлоу. Она узнала – слухом земля полнится, – что я пока не работаю, и пригласила в Эссекс. Вот и все.

Барбара стала так старательно и красочно расписывать дружбу с Эмили, словно они и вправду были неразлучны и всегда помогали друг другу в работе. И когда собеседник уже не сомневался в искренности и правдивости слов «для Эмили я готова на все», она сказала:

– Эм попросила меня поработать в качестве представителя полиции по связям с общественностью, я должна сообщать о ходе расследования. – И пристально посмотрела на Ажара.

– А почему именно вы? – спросил он, положив ложку рядом с тарелкой. Барбара заметила, что яйцо съедено лишь наполовину. – Неужели в штате местной полиции нет никого, кому можно поручить эту работу?

– Все сотрудники заняты проведением расследования, – объяснила Барбара, – которое, как я понимаю, в первую очередь и интересует пакистанскую общину.

Ажар снял салфетку с колен, аккуратно сложил, пристроил около подставки для яиц.

– Тогда, похоже, мы здесь по одному делу. – Ажар перевел взгляд на дочь. – Хадия, ты доела? Ну молодец. Миссис Портер смотрит на тебя так, будто хочет поделиться с тобой своими планами на сегодня.

Хадия вмиг поникла.

– Но я думала, что мы с Барбарой…

– Хадия, ты же слышала, Барбара здесь по делу. Иди к миссис Портер. Помоги ей дойти до газона.

– Но…

– Хадия, я, по-моему, ясно сказал.

Девочка спустилась со стула и, сгорбившись, побрела к миссис Портер, которая в это время боролась со своим алюминиевым приспособлением для ходьбы, стараясь непослушными, трясущимися руками разложить его и поставить напротив стула. Ажар молча ждал, пока Хадия и старая дама пройдут через застекленную дверь к газону, откуда открывался вид на море. Затем он снова повернулся к Барбаре.

В это время в обеденном зале появился Бэзил Тревес с завтраком для Барбары. Подойдя к их столику, он изящным движением поставил поднос перед Барбарой.

– Сержант, – с поклоном произнес он, – если я вам понадоблюсь… – И многозначительно кивнул в сторону вестибюля. Барбара истолковала этот жест как указание на то, что он будет сидеть за столом портье с телефоном наготове и по первому ее знаку трижды нажмет на девятку,15

если Таймулла Ажар хоть на шаг выйдет за рамки дозволенного.

– Спасибо, – ответила Барбара, разбивая ложкой верхушку яйца.

Она ждала, что скажет Ажар. Ей было интересно, что именно он расскажет ей о своих предполагаемых делах в Балфорде. Прежде чем демонстрировать ему свою осведомленность, необходимо выяснить, какой информацией располагает он.

Он был предельно лаконичен. Как показалось Барбаре, он ничего не скрывал от нее: убитый был помолвлен с двоюродной сестрой Ажара; сам Ажар приехал в город по приглашению семьи; он помогает им, как и Барбара местной полиции.

Барбара не сказала ему, что ее работа здесь выходит за рамки должностных обязанностей сотрудника, обеспечивающего внешние контакты полицейского ведомства. Такие сотрудники не обыскивают спальни жертв преступлений, не роются в их личных вещах и не собирают возможные улики.

– Все как нельзя кстати. Я рада, что вы здесь. Полиция приложит все силы к выяснению обстоятельств преступления. А вы, Ажар, можете этому содействовать.

Его взгляд стал настороженным.

– Я всего лишь помогаю семье.

– Я не об этом. Как человек со стороны вы оцениваете ситуацию более объективно, чем семья. Ведь так? – Не давая ему времени на ответ, она продолжила: – В то же время вы все же родственник, следовательно, располагаете, возможно, нужной нам информацией.

– Интересы семьи, Барбара, для меня прежде всего.

– Я возьму на себя смелость предположить, что в интересах семьи, – она с иронией подчеркнула последние слова, – выяснить, кто и за что отправил Кураши на тот свет.

– Конечно.

– Рада слышать, – сказала Барбара. Намазав маслом треугольный тост, она подцепила ложкой яйцо и положила его сверху. – Когда кто-то убит, полиция начинает расследование с попытки ответить на вопросы: у кого были мотив, средства и возможность совершить преступление? И вы можете помочь полиции найти ответы.

– Предав тем самым мою семью, вы забыли добавить, – ответил Ажар. – Да… Выходит, Муханнад был прав. Полиции нужно только одно: найти виновного среди нашей общины. А поскольку вы работаете с полицией, то и вы…

– Полиции, – решительно прервала его Барбара и наставила на него нож, словно этим жестом заранее отвергая все его попытки обвинить ее в расизме, – нужно докопаться до правды, и не важно, куда эта правда приведет. И вы сделаете доброе дело, если разъясните это своей семье. – Они смотрели в глаза друг другу. Барбара, не отводя взгляда, откусила кусок от бутерброда. Непроницаемый, как стена, подумала она. Из него получился бы классный коп. Запихнув недожеванный кусок за щеку, она снова заговорила: – Послушайте, Ажар, нам необходимо выяснить все о Кураши. Нам нужно выяснить все о семье. Нам следует подробно узнать обо всем, что происходит в общине. Мы разыщем всех, с кем он свел здесь знакомство. Возможно, некоторые из этих людей будут азиатами. Но если вы собираетесь поднимать шум всякий раз, когда мы будем брать в разработку кого-либо из пакистанцев, это очень быстро заведет следствие в тупик.

Он протянул руку к чашке – до этого он налил себе кофе, – но, взявшись тонкими пальцами за ручку, остановился.

– Вы хотите представить дело так, будто полиция не намерена считать убийство преступлением на расовой почве.

– Вам не кажется, что ваши умозаключения, уважаемый, взаимно исключают друг друга? Сотруднику, обеспечивающему контакты полиции с общиной, работать в таких условиях будет нелегко. Согласны?

В его непроницаемости появилась маленькая трещинка: уголок рта чуть дрогнул в улыбке.

– Согласен, сержант Хейверс, – сказал Ажар.

– Отлично. Тогда давайте честно договоримся о некоторых вещах. Если я задаю вам вопрос, подчеркиваю, именно вопрос, любой, это не значит, что я стараюсь склонить вас к чему-то. Я просто пытаюсь разобраться в особенностях менталитета, чтобы лучше понять общину. Вы не против?

– Как вам будет угодно.

Барбара решила считать этот ответ согласием заключить честный договор о том, что он обязуется сообщать ей все сведения и факты, которые станут ему известны. Она не собиралась заставлять его подписывать кровью бумагу о сотрудничестве. К тому же он, казалось, принимал на веру ее вольную интерпретацию роли, отведенной ей в уголовном расследовании. Пока она будет оставаться в его глазах только посредником между полицией и общиной, ей необходимо получить от него как можно больше информации.

– Давайте представим на секунду, что это не преступление на расовой почве. Известно, что большинство людей, ставших жертвами преступлений, были в той или иной степени знакомы с убийцами, поэтому предположим то же самое в отношении Кураши. Вы меня слушаете?

Ажар поставил чашку на блюдце. К кофе он так и не притронулся. Он чуть заметно кивнул головой.

– Ведь он недолго пробыл в Англии?

– Шесть недель, – уточнил Ажар.

– И все это время он работал на фабрике семьи Малик?

– Верно.

– Таким образом, мы можем согласиться с тем, что большинство его знакомых здесь, в Англии – не все, но большинство, верно? – по всей вероятности, были азиатами?

Его лицо помрачнело.

– На секунду можем.

– Отлично. Его брак должен был быть заключен в соответствии с мусульманскими традициями. Верно?

– Да.

Барбара наколола на вилку ломтик бекона и обмакнула его в яичный желток.

– Тогда мне хотелось бы выяснить одно обстоятельство. Что происходит в случае, если помолвка нарушается?

– Что вы понимаете под словом «нарушается»?

– Если одна из сторон берет назад свое согласие вступить брак.

Вопрос казался ей простым, и, не услышав немедленного ответа, Барбара подняла глаза от треугольного тоста, который намазывала толстым слоем черносмородинного джема. На его лице по-прежнему было выражение каменного бесстрастия, но было видно, что сохраняет он его с трудом. Ну и человек! Он пытался прийти к какому-то решению, позабыв о договоре.

– Ажар! – окликнула она, теряя терпение.

– Вы не возражаете? – Он достал из кармана сигареты. – Можно? Пока вы едите…

– Курите. Если бы я могла есть и одновременно курить, поверьте, именно так я бы и поступила.

Он поднес серебряную зажигалку к сигарете и, повернувшись на стуле, посмотрел в сторону застекленной двери. Хадия, бегая по газону, подбрасывала и ловила сине-красный пляжный мяч. Ажар, казалось, обдумывал, как лучше ответить на вопрос, а Барбара почувствовала глухое раздражение. Если каждый разговор вести в стиле политического менуэта, они могут просидеть в Балфорде до самого Рождества.

– Ажар, может быть, мне сформулировать вопрос иначе? – спросила Барбара.

Он повернулся к ней.

– Хайтам и Салах проявили обоюдное желание вступить в брак, – ответил он, постукивая сигаретой о край пепельницы. – Если бы Хайтам решил отказаться от женитьбы, он по существу отказался бы от Салах. А это считалось бы оскорблением, нанесенным всей семье. Моей семье.

– Потому что семья подготовила этот брак? – Барбара налила себе чашку чая. Он был густым, пузырился и булькал, словно жирный мясной бульон для праздничного обеда. Она разбавила его молоком и положила сахар.

– Потому что, поступи Хайтам таким образом, мой дядя был бы унижен и потерял уважение общины. А за Салах закрепилась бы репутация брошенной невесты, из-за чего она перестала бы быть желанной для других мужчин.

– Ну а сам Хайтам? Каким образом пострадал бы он?

– Не соглашаясь вступить в брак, он пошел бы против воли своего отца. И его семья отказалась бы от него, особенно если этот брак имел целью упрочить ее положение. – Ажар так часто и глубоко затягивался, что его лицо скрылось за густой завесой дыма, но от глаз Барбары не ускользнуло то, что сквозь дым он пристально смотрит на нее. – Если от тебя отрекается семья, это значит, что все связи с ней обрываются. Никто не хочет иметь с тобой дела из боязни стать таким же изгнанником. На улице тебя не замечают. Двери дома для тебя закрыты. На твои телефонные звонки не отвечают. Письма отсылают обратно невскрытыми.

– Словно ты умер?

– Хуже. О мертвых помнят, о них скорбят, их почитают. Тот, кого отвергла семья, будто никогда и не существовал.

– Ужасно, – задумчиво произнесла Барбара. – Ну а как это могло отразиться на Кураши? Ведь его семья в Пакистане? Он и так бы с ними не виделся, верно?

– Должно быть, Кураши намеревался переселить свою семью в Англию, как только у него появятся на это деньги. А приданое, обещанное за Салах, как раз и обеспечивало ему такую возможность. – Ажар снова посмотрел на дверь. Хадия прыгала на одной ножке по газону, старясь удержать мяч на голове. Глядя на нее, Ажар улыбнулся и, не сводя глаз с дочери, продолжал: – Так что, Барбара, я думаю, он вряд ли хотел расстроить свой брак с Салах.

– А что, если он вдруг полюбил кого-то? Я могу понять необходимость и целесообразность браков по сговору и не спорю, что многие соглашаются исполнить свой долг – вспомните хотя бы монарших отпрысков, – но что, если все-таки появилась другая женщина и он влюбился в нее без памяти? Ведь такое, как вам наверняка известно, случается.

– Полностью с вами согласен, – ответил он.

– Отлично. Теперь предположим, что он должен был встретиться со своей возлюбленной в ту ночь, когда его убили, а об этом узнала семья. – Увидев сомнение во взгляде Ажара, Барбара объяснила: – Ажар, у него в кармане были найдены три презерватива. Это вам о чем-нибудь говорит?

– О том, что он намеревался заняться сексом.

– А не о том, что у него появилась новая любовь? Настолько сильная, что Кураши решил перечеркнуть все планы своей предстоящей женитьбы.

– Вполне возможно, что Хайтам полюбил кого-то, – ответил Ажар. – Но, Барбара, любовь и чувство долга во многих случаях являются для наших людей понятиями взаимоисключающими. Вы, люди западной цивилизации, воспринимаете брак как продолжение любви. А большинство мусульман – нет. Так что Хайтам, возможно, и влюбился – и эти презервативы свидетельствует, что он отправился на Нез на любовное свидание, с этим я не спорю, – но из этого вовсе не следует, что он намеревался отменить свое решение жениться на моей кузине.

– Хорошо. Соглашусь с вами.

Барбара стала подчищать кусочком тоста на вилке остатки желтка. Отрезав ломтик бекона, отправила его в рот. Она жевала, обдумывая следующий вариант развития событий. После недолгой паузы она заговорила, пристально глядя ему в лицо. Ажар хмурился. Барбара не сомневалась: он был не в восторге от ее манер. Ее поведение за столом оставляло желать лучшего – она привыкла есть второпях и не могла избавиться от привычки глотать свой завтрак с такой скоростью, словно за ней гонятся боевики мафии.

– А если женщина от него забеременела? Ведь презервативы не дают стопроцентной гарантии, могут порваться, да мало ли что?

– В таком случае ему незачем было брать с собой презервативы. Едва ли они могли ему понадобиться.

– Да, вы правы. Если амбар сгорел, то и дверь запирать незачем, – согласилась Барбара. – Но ведь он мог и не знать, что она в интересном положении. Он отправился на свидание с обычным снаряжением, а при встрече она сообщила ему эту новость. Она беременна, а он помолвлен с другой. Что тогда?

Ажар ткнул в пепельницу сигарету, выкуренную до фильтра, и, прикуривая другую, ответил:

– Это было бы более чем скверно.

– Представим себе, что именно так все и было. И в этом случае Малики…

– Но ведь Хайтам все еще считал себя помолвленным с Салах, – лекторским тоном заметил Ажар. – А семья посчитала бы, что ответственность за беременность целиком ложится на женщину. Поскольку она, вероятнее всего, англичанка…

– Постойте, – прервала его Барбара. Высказанное предположение разозлило ее донельзя. – Да какая разница, кто она? А как, по-вашему, он мог познакомиться с англичанкой?

– Барбара, это ведь ваша гипотеза, а не моя. – Было заметно, что он чувствует ее раздражение, но оно его не волнует. – Она, по всей вероятности, была англичанкой, поскольку мусульманские женщины в отличие от молодых англичанок заботятся о том, чтобы сохранить девственность. Английские девушки податливы и доступны, и мужчины-азиаты, желающие приобрести сексуальный опыт, приобретают его именно с ними.

– Какие достойные джентльмены, – с кислой улыбкой заметила Барбара.

Ажар пожал плечами. Она продолжила:

– А что, если Кураши познакомился с английской девушкой, которая не соответствует нарисованному вами обворожительному образу? Могло быть так, что он встретился с такой девушкой-англичанкой, которая, вступив в сексуальные отношения с мужчиной – все равно какого цвета кожи, расы или религии, – желает сохранить верность только ему? Могло ведь такое случиться, черт возьми?

– Барбара, вы напрасно злитесь, – сказал Ажар. – У меня и в мыслях не было вас обидеть. Поймите, спрашивая о наших традициях, вы наверняка и впредь будете весьма часто слышать такие ответы, которые не соответствуют вашему установившемуся мнению.

Барбара резким движением отставила тарелку в сторону.

– И вы не отказали себе в удовольствии потешиться над моим – как вы его назвали, установившимся мнением, отражающим в полной мере мою культурную традицию. Если Кураши обрюхатил английскую девушку, а потом, подобно заблудшему на какое-то время праведнику, озадачился, как ему теперь исполнять свой долг по отношению к Салах Малик, – простите меня, ваши разглагольствования о безнравственности англичанок никак не объясняют реакцию отца и брата.

– Думаю, они бы не обрадовались, – ответил Ажар. – Возможно, даже захотели бы его убить. Против этого вы не будете возражать?

Барбаре вовсе не хотелось давать ему возможность завершить их беседу так, как он пожелает: обвинив во всем англичан. У него была мгновенная реакция, а у нее упорство.

– А что, если эта женщина, кто бы она ни была, сначала сообщила им о своих отношениях с их будущим зятем, до того, как рассказать все Кураши?

– Вы хотите спросить, не решились бы они на убийство, узнай об этом? – уточнил Ажар. – Но ведь убийство жениха едва ли совместимо с намерением заключить брак по расчету?

– Да какой там брак по расчету! – Зазвенела посуда: это Барбара в сердцах грохнула кулаком по столу. Несколько человек, продолжающих завтракать, как по команде повернули головы и с интересом уставились на них. Пачка сигарет Ажара лежала на столе, вынув сигарету, Барбара продолжала, но уже вполголоса: – Вы же не будете спорить, что пакистанцы, а ведь мы именно о них и говорим, – люди с обычными человеческими чувствами!

– Вам очень хочется убедить себя в том, что это преступление совершил кто-то из семьи Салах, возможно, сама Салах или кто-то вместо нее.

– Я слышала, что Муханнад не отличается выдержкой.

– Барбара, Хайтам Кураши был выбран женихом Салах по нескольким причинам. Главная – он был нужен семье. Он обладал знаниями, которые им были необходимы: в Пакистане он получил образование в области промышленного менеджмента и набрался опыта в управлении производством на крупной фабрике. Их отношения основывались на взаимной выгоде: он был нужен Маликам, а Малики были нужны ему. Даже разрабатывая версию, что Хайтам намеревался использовать презервативы, обнаруженные в его кармане, не следует забывать об этом.

– И они не могли найти среди англичан никого, кто обладал бы подобными знаниями и опытом?

– Конечно могли бы. Но мой дядя хочет развивать свое дело как семейный бизнес. Муханнад уже работает на ответственной должности. Но он не может делать два дела сразу. А больше сыновей у дяди нет. Акрам мог бы нанять англичанина, но тогда это был бы уже не семейный бизнес.

– Даже если Салах вышла бы за него замуж? Ажар отрицательно покачал головой:

– Это совершенно невозможно.

Он достал зажигалку, и только тут до Барбары дошло, что она так и не прикурила сигарету, которую вытащила из его пачки. Она наклонилась к огоньку.

– Поймите, Барбара, – спокойно продолжил Ажар, – у пакистанской общины были все основания желать, чтобы Хайтам оставался живым. Тех, кто мог бы желать его смерти, вы найдете только среди англичан.

– Да что вы? – притворно удивилась Барбара. – Не будем торопиться с выводами, Ажар. Вы же знаете, что бывает с теми, кто спешит.

Ажар улыбнулся, будто хотел, но не смог сдержаться.

– Вы всегда с такой горячностью отдаете себя работе, сержант Барбара Хейверс?

– В труде душа твоя оттает и время незаметно пролетает, – пословицей отреагировала Барбара на его язвительность.

Он кивнул и стряхнул пепел. Обеденный зал почти опустел, последняя пожилая пара брела к двери. Бэзил Тревес суетился около подсобного столика, делая вид, что он очень занят переливанием какой-то жидкости из пластиковой бутылки в стеклянные графинчики.

– Барбара, а вам известно, как умер Хайтам? – тихо спросил Ажар, рассматривая кончик сигареты.

Его вопрос удивил Барбару. Еще больше изумил ее собственный порыв – желание рассказать ему правду. Она сдержалась и спросила себя: чем вызвано это желание? И поняла, что причиной было то секундное ощущение теплоты, возникшей между ними, когда он спросил о ее горячей заинтересованности в работе. Но жизнь давно научила ее подавлять любое теплое чувство к другому человеку, в особенности к мужчине. Теплота порождает слабость и нерешительность. А эти два качества таят в себе опасность для жизни.

Она, желая закончить разговор миром, ответила:

– Вскрытие должно быть сегодня утром.

Она была уверена, что он спросит: «А когда они пришлют вам протокол?..» – но он не спросил. По всей видимости, он понял. Выражение ее лица не сулило никаких надежд на получение более подробной информации.

– Папа! Барбара! Смотрите!

Вот оно – спасение, мелькнуло в голове Барбары. Она посмотрела в сторону двери. На пороге, вытянув руки в стороны, стояла Хадия, держа на голове большой пляжный мяч.

– Я не могу пошевелиться, – объявила девочка. – Если я шевельнусь, мяч упадет. Папа, ты так можешь? Барбара, а вы? Вы можете удерживать равновесие?

Это был хороший вопрос. Барбара провела салфеткой по губам и встала из-за стола.

– Спасибо за приятную беседу, – сказала она Ажару и добавила, обращаясь к Хадии: – Настоящие жонглеры умеют удерживать мяч на носу. Я уверена, что ты освоишь эту науку к обеду. – Затянувшись в последний раз, она ткнула окурок в пепельницу и, кивнув Ажару, вышла из зала. Бэзил Тревес последовал за ней.

– Э-э-э, сержант?.. – Голосом и позой он сейчас походил на диккенсовского Урию Гипа,16

правда, руки его, как обычно, были прижаты к груди. – У меня есть минута… Давайте прямо здесь?..

«Прямо здесь» – это за конторкой портье, место для которой было выгорожено под лестницей. Тревес пролез за барьер и, согнувшись, достал из ящика несколько листков розовой бумаги.

– Список звонков и сообщений, – таинственно прошептал усердный помощник, наклонившись к ее лицу. Барбара очутилась в облаке паров джина.

Взглянув на листки, она поняла, что это копии зафиксированных в отеле телефонных звонков. На мгновение она задумалась: как за столь короткое время ей успело позвонить так много людей, тем более что никому из ее лондонских знакомых не известно, что она здесь? И тут только сообразила, что это звонили не ей, а Кураши.

– Я поднялся сегодня еще до восхода, – прошептал Тревес. – Просмотрел книгу регистрации телефонных сообщений и выбрал все, касающиеся его. Я еще не закончил отбор его исходящих звонков. Сколько времени у меня есть? А как насчет его почты? Вообще-то мы не регистрируем письма, приходящие проживающим, но если я напрягу память, то, возможно, вспомню кое ходящие проживающим, но если я напрягу память, то, возможно, вспомню кое-что полезное для нас.

Барбара невольно обратила внимание на то, что местоимение он употребил во множественном числе.

– Полезным может оказаться все, – произнесла Барбара. – Письма, счета, телефонные звонки, гости. Да все, что угодно.

Лицо Тревеса засияло.

– И вот что, сержант… – Он осмотрелся. Рядом никого не было. Телевизор в холле сообщал утренние новости Би-би-си так громко, что наверняка заглушил бы Паваротти в «Паяцах», но Тревес проявлял бдительность. – За две недели до смерти у нас был гость. Гостья. Я не придал этому значения, ведь они были помолвлены, так почему бы ей… Хотя мне такое поведение… такая решимость с ее стороны показалась несколько необычной. Я хочу сказать, что для нее не было привычным… вести себя… ну, так открыто. Ведь в ее семье это не принято, верно? Из чего я должен заключить, что этот случай не совсем обычный.

– Мистер Тревес, вы не могли бы выражаться яснее и короче?

– Та женщина, которая приходила к Хайтаму Кураши… – многозначительно начал Тревес. Похоже, он обиделся, что Барбара недостаточно внимательно следила за тяжеловесным составом его мысли, медленно и с пыхтением ползущим к еле различимой вдали станции назначения. – За две недели до смерти к нему приходила женщина. Она была одета так, как принято у них. Одному Богу известно, как она, должно быть, парилась подо всем, что было на ней надето, на такой жаре.

– На ней был чадра? Вы это хотели сказать?

– Не знаю, как они это называют. Она была вся от макушки до пят закутана в черное, правда, для глаз были прорези. Она пришла и спросила Кураши. Он в это время пил кофе. Они немного пошептались у двери возле стойки для зонтиков, вон там. Потом они поднялись наверх. – Он на секунду остановился, словно для того, чтобы натянуть на лицо ханжескую маску, и продолжал: – Но вот зачем они поднялись к нему в комнату, сказать не могу.

– И сколько времени они провели у него в номере?

– Я вообще-то не засекал время, сержант, – ухмыляясь, ответил Тревес, – но не побоюсь сказать, что пробыли они в его номере довольно долго.

Юмн вяло потянулась и повернулась на бок. Прямо перед глазами был затылок мужа. Внизу в доме, под их спальней, слышались голоса, а значит, и им обоим пора было вставать, но ей доставляло удовольствие знать, что все уже заняты каждодневными заботами, а она и Муханнад лежат под одеялом, не думая и не тревожась ни о чем, кроме как друг о друге.

Она провела ладонью по длинным волосам мужа – сейчас они не были собраны в хвост.

– Мери-джан. Муженек, – промурлыкала она. Ей не надо было изучать календарь, чтобы знать, что сегодня за день. Она вела строгое наблюдение за своим женским циклом – прошедшая ночь могла привести к очередной беременности. А этого больше всего, даже больше, чем указать Салах на ее пожизненное место, хотелось Юмн.

Уже через два месяца после рождения Бишра ей снова захотелось иметь ребенка. И она принялась ластиться к мужу, возбуждая его посеять семя, которое может дать жизнь еще одному сыну, на благодатную почву ее изнемогающего в ожидании тела. Только бы забеременеть, это непременно будет опять сын.

Стоило Юмн коснуться Муханнада, как она почувствовала сильное желание. Как он хорош! Как изменилась ее жизнь после замужества! Старшая из сестер, самая некрасивая, по мнению родителей, самая непривлекательная для женихов, и вот она, Юмн – свиноматка в сравнении со своими стройными, как косули, сестрами – вдруг превращается в почтенную супругу. Кто бы мог это предвидеть? У такого мужчины, как Муханнад, был огромный выбор женщин с куда более богатым приданым, чем то, которое собрал ее отец. Единственный сын у отца, с нетерпением ожидающего внуков, Муханнад мог быть абсолютно уверен, что любые его желания и требования к спутнице жизни воплотятся в женщине, которую он согласится взять в жены. Он мог бы изложить свои требования отцу, и тот никогда бы не осмелился ему перечить. Но он, не прекословя, согласился с выбором, который сделал за него отец, и в их первую ночь скрепил брачный договор тем, что грубо овладел ею в темном углу сада, от чего она сразу забеременела и подарила мужу первого сына.

– Какая мы с тобой прекрасная пара, мери-джан, – прижималась она к нему. – Мы так подходим друг другу. – Запах его тела еще больше разжег ее желание. Кожа его была чуть солоноватой, а волосы пахли дымом сигарет, которые он курил втайне от отца.

Она провела по голой, лежащей вдоль тела руке, чувствуя, как жесткие волоски щекочут ей ладонь, а затем дотронулась до густых волос, словно мех покрывающих низ его живота.

– Муни, ты так поздно лег вчера, – прошептала она, не отрывая губ от его шеи. – А я так хотела тебя. О чем ты так долго говорил со своим двоюродным братом?

Накануне она слышала их голоса далеко за полночь; вся родня улеглась, а они все говорили. Она лежала и с нетерпением ждала, когда же муж поднимется в спальню; временами она задумывалась над тем, во что может обойтись Муханнаду приглашение в дом человека, отвергнутого семьей, а значит – открытое неповиновение воле отца. Позапрошлой ночью Муханнад посвятил ее в свои планы, которые осуществил прошлым вечером. Она мыла его в ванне. А потом, когда она натирала его лосьоном, он тихонько рассказал ей про Таймуллу Ажара.

Ему плевать на то, как отнесется к этому старый пердун. Он позвал двоюродного брата, чтобы помочь распутать дело, связанное со смертью Хайтама. Ажар активно защищал гражданские права пакистанских иммигрантов. Об этом Муханнад узнал от одного из членов «Джама», который слышал выступление Ажара на собрании пакистанцев в Лондоне. Он говорил о законодательстве, о ловушках для иммигрантов – легальных и нелегальных, расставленных с учетом их национальных традиций, о предвзятом отношении к людям иного цвета кожи со стороны полиции, адвокатов, судей и присяжных. Муханнад и сам знал об этом. И как только полиция признала, что смерть Хайтама последовала не в результате несчастного случая, он сразу же обратился за помощью к кузену. Ажар может помочь, сказал он Юмн, когда она закончила с лосьоном и стала расчесывать ему волосы, и Ажар поможет.

– В чем, Муни? – спросила она, чувствуя внезапное беспокойство, что этот неожиданный помощник может расстроить ее собственные планы. Ей так не хотелось, чтобы время и голова Муханнада были заняты смертью Хайтама Кураши.

– Проследить за тем, как эта чертова полиция ищет убийц, – ответил Муханнад. – Они, конечно, попытаются повесить это дело на кого-нибудь из азиатов. А у меня нет желания оставаться безучастным зрителем.

Его слова обрадовали Юмн. Его решимость всегда приводила ее в восторг. Она и сама была такой же. Она и словами и жестами выражала покорность свекрови, как того требовал обычай, и в то же время с величайшим удовольствием и исподтишка делала Вардах такие пакости, на какие только была способна. От ее цепких глаз не укрылась гримаса черной зависти, исказившая лицо Вардах, когда Юмн с гордостью объявила о своей второй беременности спустя всего двенадцать недель после рождения первого сына. И она не упускала ни единого случая с гордостью похвастаться перед свекровью своей плодовитостью.

– А он такой же умный, как ты, мери-джан? – спросила она. – Мне кажется, что он совсем на тебя не похож. Такой невзрачный какой-то, маленький человечек.

Ее пальцы двинулись дальше, зарылись в густые вьющиеся завитки. Юмн чувствовала, как ее желание разгорается все сильнее. Оно стало настолько сильным, что справиться с ним можно было только одним способом.

Но ей хотелось, чтобы он первым выразил желание. Юмн знала, что если она не возбудит его сегодня утром, он будет искать этого в другом месте.

Такое уже случалось, и не однажды. Юмн не знала имени женщины или женщин, с которыми она вынуждена была делить своего мужа. Она знала лишь то, что они существуют. Она всегда притворялось спящей, когда Муханнад покидал по ночам их кровать, но когда он, уходя, закрывал дверь спальни, она приникала к окну. Юмн прислушивалась к звуку мотора его машины, доносившегося с конца улицы, куда Муханнад, чтобы не нарушать тишину, отгонял ее, толкая руками.

Но в те ночи, когда Муханнад покидал ее, она лежала без сна, всматриваясь в темноту и медленно считая про себя, чтобы как-то отвлечься от мыслей, а заодно и убить время. А когда он перед рассветом возвращался и осторожно укладывался под одеяло, она принюхивалась, стараясь учуять запах секса, понимая, что запах его измены причинит ей такие же муки, как если бы она увидела все своими глазами. Но Муханнад был достаточно благоразумен. Он не давал ей конкретного повода для упреков. Поэтому она могла использовать в борьбе с неизвестной соперницей только то единственное оружие, которое у нее было.

Она провела языком по его плечу.

– Какой мужчина, – прошептала Юмн.

Она нащупала его член, твердый, готовый к работе. Обхватив его, она начала ритмично сжимать и разжимать пальцы. Ее груди прижимались к его спине. Губы двигались – она шептала его имя.

Наконец он пошевелился. Его рука сжала ее кисть, их сцепленные ладони задвигались быстрее.

В спальне слышалось лишь учащенное дыхание, а дом между тем наполнялся звуками. Захныкал младший сын. Послышалось шлепанье сандалий: кто-то шел по коридору второго этажа. Из кухни донесся голос Вардах. Салах с отцом говорили о чем-то вполголоса. Из сада слышалось пение птиц, а откуда-то издалека, с улицы, доносился лай собак.

Вардах, конечно, разозлится, что жена сына не встала пораньше и не приготовила Муханнаду завтрак. Эта старуха уже никогда не поймет, что есть другие дела, куда более важные, чем завтрак.

Бедра Муханнада начали непроизвольно двигаться в судорожном ритме.

– Подожди, подожди, – сказала она, не отрывая губ от его спины. Юмн сбросила с себя простыню, которой они укрывались. Подняла ночную сорочку и, широко расставив ноги, села на него. Муханнад открыл глаза.

Он крепко сжал ее руки. Она смотрела на него. Часто и прерывисто дыша, она спросила: – Муни, мери-джан, тебе нравится так?

Она привстала, давая ему возможность войти в нее. Но он вдруг проворно вынырнул из-под нее.

– Муни, ты что…

Рука накрыла ее рот, заставив замолчать. Пальцы с силой впились в щеки. Юмн пронизала такая боль, будто кто-то приложил к ее лицу горсть раскаленных углей. Повернувшись, он оказался у нее за спиной, навалился на нее, запрокинул ее голову назад. Второй рукой он шарил по ее телу, нащупывая грудь. Внезапно он с такой силой сжал ее сосок, что она всем телом дернулась от боли. Она ощутила его зубы на плече; его рука, отпустив грудь, скользнула по животу и накрыла пучок волос на лобке. Сжав пальцы, он резко рванул, и она едва не закричала. Вдруг таким же резким движением Муханнад пригнул ее и она, согнув ноги и руки, рухнула на кровать. Не отнимая руки от ее рта, он прильнул ляжками к ее ягодицам и вошел в нее. Ему потребовалось не больше двадцати секунд, чтобы дойти до конца и получить желаемое удовольствие.

Когда Муханнад выпустил ее из рук, она упала на бок. Он, не меняя позы, несколько секунд простоял над ней на коленях; глаза его были закрыты, голова поднята к потолку, грудная клетка часто вздымалась. Тряхнув головой, он отбросил назад волосы и пригладил их ладонями. Его тело блестело от пота.

Муханнад слез с кровати и взял футболку, которую сбросил с себя перед сном. Она лежала на полу среди прочих вещей; он обтерся ею и снова бросил туда, откуда только что поднял. Взяв с пола джинсы, он натянул их на влажные ягодицы и, босой и голый до пояса, вышел из спальни.

Юмн смотрела ему в спину; смотрела, как закрывается дверь. Она чувствовала, как его липкая, тягучая жидкость медленно вытекает из нее. Она поспешно взяла салфетку, накрыла ею подушку и подложила ее себе под ягодицы. Она старалась расслабиться, мысленно представляя себе поток спермы и одинокую яйцеклетку, лежащую в нетерпеливом ожидании. Это должно произойти сегодня утром, думала она.

Ведь ее Муни был настоящим мужчиной.

Глава 7

Барбара, войдя в кабинет начальника оперативно-следственной группы, застала его хозяйку стоящей на четвереньках под компьютерным столом. Эмили Барлоу пыталась воткнуть штепсель вентилятора в розетку. Еще не переступив порога, Барбара бросила взгляд на светящийся экран монитора: на нем была заставка программы «Холмс», сообщающей о ходе криминальных расследований по всей стране.

В кабинете было душно, как в сауне, не помогало даже распахнутое во всю ширь окно. Три пустые бутылки из-под воды «Эвиан» свидетельствовали о том, что Эмили уже вступила в бой с жарой.

– Проклятое здание, в нем даже после ночи не становится прохладнее, – сообщила Эмили, вылезая из-под стола. Она нажала на кнопку «Пуск» вентилятора. Ничего не произошло. – Да что же это… Господи! – Эмили подошла к раскрытой двери и закричала: – Билли, если я не ошибаюсь, ты сказал, что эта чертова штука работает!

– Шеф, я сказал: «Попробуйте, может, заработает», но я ничего не гарантировал.

– Прекрасно! – Эмили склонилась над вентилятором. Выключила, а потом стала поочередно нажимать на все клавиши, устанавливающие режимы работы. Стукнула кулаком по пластмассовому кожуху мотора. Наконец лопасти вентилятора ожили. Их вялое, как при замедленной съемке, вращение оказывало такое же воздействие на убийственную атмосферу в комнате, какое массаж оказывает на покойника.

Эмили раздраженно покачала головой, отряхнула пыль с колен серых брюк и сказала:

– Ну, что мы имеем? – кивком указав на бумажки в руках Барбары.

– Все входящие звонки Кураши за последние шесть недель. Сегодня утром мне передал это Бэзил Тревес.

– Что-нибудь интересное для нас есть?

– Да их тут целая куча. Я просмотрела только три страницы.

– Господи, мы могли получить эти данные два дня назад, если бы Фергюсон был хоть чуть порасторопнее и не думал только о том, как меня подсидеть. Ну-ка покажи. – Эмили взяла у Барбары листки и, повернув голову в сторону распахнутой двери, закричала: – Белинда Уорнер!

Через секунду секретарша была уже в кабинете. На ее форменной блузе под мышками расплылись влажные пятна, пряди мягких волос прилипли ко лбу. Коротко представив ее Барбаре, Эмили велела ей просмотреть записи:

– Разбери, систематизируй, сверь и доложи. – Затем снова повернулась к Барбаре. Глядя на подругу пристальным, испытующим взглядом, она сказала: – Милостивый бог! Какая же ты страшная! Пошли со мной.

Она стремительно преодолела пролет узкой лестницы, задержавшись на мгновение на площадке, чтобы пошире раскрыть окно. Барбара шла за ней. В задней части этого неоднократно перестраивавшегося здания викторианской эпохи находилось помещение, которое первоначально служило гостиной или столовой, а сейчас было отведено под тренировочный зал, совмещенный с раздевалкой. В центре располагалось некое подобие фитнес-центра: там стояли велотренажеры, беговая дорожка и сложные конструкции для накачивания мышц. Вдоль одной стены стояли шкафчики для одежды, душевые кабины, умывальники, у противоположной – туалетный столик с зеркалом. На беговой дорожке пыхтел упитанный рыжеволосый тип в насквозь пропотевшем тренировочном костюме – явный кандидат в реанимационную палату кардиоцентра. Кроме него, в зале никого не было.

– Франк, – окликнула его Эмили, – смотри не переусердствуй.

– Решил до свадьбы сбросить два стоуна,17

– прохрипел он.

– Да? Ты бы лучше ел меньше рыбы с картошкой.

– Не могу, шеф. – Парень прибавил темп. – Ведь это Марша готовит. Не хочу ее огорчать.

– Она еще больше огорчится, если ты отдашь концы прежде, чем ей удастся затащить тебя к алтарю, – бросила через плечо Эмили, направляясь к одному из шкафчиков. Покрутила диски висячего цифрового замка, открыла дверцу и, вынув оттуда косметичку, направилась к умывальникам.

Барбара нехотя последовала за ней. Она догадалась о намерениях Эмили, и они ей явно пришлись не по душе.

– Эм, я не думаю… – нерешительно начала она.

– Да что тут думать! – оборвала ее Эмили. Дернув молнию на косметичке, она принялась изучать ее содержимое. Достав флакон с жидкой пудрой, две плоские баночки и набор кисточек для макияжа, она выставила весь этот косметический арсенал на край умывальника.

– Ты что, хочешь…

– Послушай. Прошу тебя. – Эмили повернула Барбару лицом к зеркалу. – Ведь ты же похожа на всех чертей сразу.

– А на кого я, по-твоему, должна быть похожа? Этот кретин чуть не убил меня. У меня сломан нос и три ребра.

– Сочувствую, – произнесла Эмили. – Побои обычно достаются тем, кто их меньше всего заслужил. Но, Барб, это не оправдание. Если ты собираешься работать со мной, тебе нужно более-менее привести внешность в порядок.

– Но, черт возьми, я никогда не мазалась этой дрянью.

– Вот и хорошо, приобретешь жизненный опыт. Все, смотри на меня. – Видя, что Барбара колеблется и ищет более веские причины отказаться, объявила: – В таком виде ты не можешь встречаться с азиатами. Все, сержант, это приказ.

Барбара чувствовала себя так, словно ее только что пропустили через мясорубку и сейчас лепят из получившегося фарша котлеты, но ведь она сама напросилась Эмили в помощники. Старший инспектор уголовной полиции умело и быстро нанесла макияж, ловко орудуя губками, тампонами, кисточками. На всю процедуру ушло не больше десяти минут. Закончив, Эмили отступила на шаг и окинула критическим взором дело своих рук.

– Отлично, – сказала она. – Но прическа! У тебя какой-то кошмар на голове, Барб. Ты что, стрижешься сама в ванной после душа?

– Ну… – замялась Барбара. – А что, мне кажется, все нормально.

Эмили закатила глаза, но воздержалась от комментариев. Пока она складывала косметичку, Барбара рассматривала в зеркале свое преобразившееся лицо.

– Неплохо, – оценила она. Кровоподтеки, конечно, никуда не делись, но их цветовая гамма стала менее выразительной. А глаза – она всегда считала их поросячьими – стали явно побольше. А причесочка-то еще та – Эмили права. Нет, хватит, больше она не будет пугать своим видом невинных девушек и младенцев.

– А где ты раздобыла все это? – спросила она, указывая на косметичку.

– В «Бутсе»,18

– ответила Эмили. – Ты хоть слышала такое название? Ладно, пошли. Я жду протокола вскрытия.

Протокол уже лежал на столе; его страницы чуть заметно шевелились от слабой струи застоявшегося воздуха, который лениво перемешивали лопасти вентилятора. Эмили схватила протокол и стала читать, сосредоточенно наматывая на палец прядь волос. К протоколу был приложен пакет с фотографиями. Барбара разложила их на столе.

На фотографиях был обнаженный и подготовленный к вскрытию труп. Покойника перед смертью просто исколошматили: обширные гематомы на груди и плечах, кровоподтеки на лице были разных оттенков и формы.

Эмили продолжала читать протокол, Барбара размышляла. Вряд ли такие раны можно нанести кулаком, скорее всего… так, стоп-стоп… Вот этот синяк, похоже, от удара монтировкой, второй – доской, этот – будто ударили плашмя лопатой, а вон там – каблуком ботинка. Такое впечатление, что жертву поджидало несколько нападавших, и отделали они его по полной программе.

– Эм, – задумчиво сказала Барбара, – судя по его виду, внутри дота и рядом с ним должны быть следы борьбы. Что там обнаружили твои следователи? Может быть, брызги крови, орудия убийства?

Эмили подняла глаза от протокола:

– Абсолютно ничего.

– А наверху? Примятые кусты? Следы обуви?

– Там тоже ничего.

– На косе?

– Может, на песке и было что-нибудь. Но ведь прилив все смыл.

Возможно ли, что после борьбы не на жизнь, а на смерть не осталось никаких следов? Барбара, вглядываясь в фотографии, пришла к выводу, что убийство скорее всего произошло в другом месте.

Она внимательно рассматривала голую ногу Кураши, затем увеличенное изображение ее части, где на коже виднелся небольшой порез. В сравнении со страшными кровоподтеками и ссадинами ранка длиной в два дюйма казалась мелочью, недостойной внимания. Но если принять во внимание новую версию, этот порез представлял собой весьма интересный и важный факт, который следовало обдумать.

Эмили бросила протокол на стол.

– Не много нового они сообщают. Смерть наступила в результате перелома основания черепа. Предварительный анализ не обнаружил в крови ничего подозрительного. Нам рекомендуют произвести подробный осмотр одежды и обратить особое внимание на брюки.

Эмили набрала телефонный номер. Ожидая ответа, она протирала шею освежающей салфеткой.

– Ну и жара, – пробормотала она и почти сразу же начальственным голосом объявила в трубку: – Говорит старший следователь Барлоу. Это Роджер? Хмм… Да. Ерунда… Но у вас хотя бы есть кондиционер. Распорядись доставить такой же сюда в помощь страждущим. – Скомкав салфетку, она бросила катышек в мусорную корзину. – Послушай, у тебя есть что-нибудь новенькое для меня?.. По убийству на Незе, Роджер. Вспомнил наконец?.. Я знаю, что ты скажешь, но патологоанатом из министерства советует нам произвести подробный осмотр одежды. Что? Действуй, Роджер! Я тебя прошу, раскопай все, что сможешь, ты усвоил?.. Да понимаю, понимаю, но я не собираюсь ждать, пока отчет напечатают. – Она закатила глаза. – Роджер! Да что ты, в самом деле! Ты можешь прислать мне эту информацию? – Прикрыв рукой трубку, она сказала, обращаясь к Барбаре: – Гении хирургии, тоже мне! Можно подумать, они успешно прошли курс у самого Джозефа Белла.19

Прижав трубку к уху плечом, Эмили взяла блокнот и, слушая, стала что-то помечать в нем. Дважды она прерывала говорящего: в первый раз спросив, сколько ждать, а во второй – поинтересовавшись, когда было нанесено это телесное повреждение. Отрывисто бросив:

– Спасибо, Родж, – она повесила трубку и, повернувшись к Барбаре, сказала: – Они обнаружили разрез на брюках.

– Где?

– На расстоянии пяти дюймов от низа штанины. Недавний. Потому что нитки еще не обтрепались.

Барбара подала ей фотографию:

– Видишь, порез на ноге.

– В том же месте, где и разрез?

– Именно, – ответила Барбара, протягивая Эмили остальные снимки тела.

Пока Эмили рассматривала их, Барбара принялась изучать место преступления, сфотографированное в субботу утром. Она рассматривала площадку на плоской вершине скалы у границы парковки, на которой убитый оставил автомобиль, прикинула расстояние от машины до кафе и обрыва. Она хорошо помнила Нез с тех давних времен, когда они гуляли там с братом; помнила бетонную лестницу на склоне скалы.

На фотографии было видно, что в отличие от Увеселительного пирса, эта лестница с давних пор не подновлялась. Металлические перила, установленные только с одной стороны, проржавели, а кое-где были выломаны, ступени были выщерблены, покрылись глубокими трещинами – Северное море не прекращало свою каждодневную работу – и таили в себе опасность. И правду.

– Эти ступеньки… – задумчиво произнесла Барбара. – Послушай-ка, Эм. Он, должно быть, катился вниз по этим ступенькам. Вот откуда на теле такое количество разной формы кровоподтеков.

Эмили оторвала взгляд от фотографий.

– Посмотри на его брюки, Барб, на ногу. Господи, да он же споткнулся о натянутую проволоку!

– Чертова жара! Скажи, Эм, а на месте преступления не нашли каких-нибудь лоскутков? – спросила Барбара.

– Пожалуй, придется побывать там самой вместе с офицером, который производил осмотр, – ответила Эмили. – Правда, это людное место. Даже если мы найдем куски проволоки, в чем я сомневаюсь, адвокату защиты не составит большого труда опротестовать эту улику.

– Даже если на проволоке будут обнаружены волокна ткани от брюк Кураши?

– Ну, это уже другое дело, – согласилась Эмили и что-то записала в блокноте.

Барбара продолжала вглядываться в фотографии места убийства.

– Убийца, возможно, перенес тело в дот после того, как Кураши свалился. Эм, нет ли там следов, подтверждающих это предположение? – И ответила сама: – Ах да! Черт! Прилив…

– Вот именно. – Эмили достала из ящика стола лупу и принялась рассматривать на снимке ногу Кураши. Проведя пальцем по строчкам протокола, она сказала: – Ага, вот. Порез длиной четыре сантиметра. Нанесен незадолго до наступления смерти. – Отложив бумаги в сторону, она внимательно посмотрела на подругу. По задумчивому выражению лица Барбары было понятно, что ее здесь нет, мысленно она сейчас на Незе, погруженном во тьму, без единого огонька, который мог бы помочь ничего не подозревающему прохожему заметить натянутую поперек ступенек проволоку. – А какого размера проволоку мы ищем? – задала она риторический вопрос и посмотрела на вентилятор, вяло продолжающий свои бесплодные попытки разогнать духоту. – Или электрический шнур?

– Шнур не прорезал бы ткань, – очнулась Барбара.

– А может, с него сняли изоляцию и расплели, – предположила Эмили, – чтобы в темноте его нельзя было заметить.

– Хммм. Возможно. А что, если это была рыболовная леска? Крепкая, такая, как на удочках для спортивной ловли. Ведь она тонкая. И эластичная.

– Логично, – согласилась Эмили. – А может быть, струна. Или нить для наложения швов.

– Короче говоря, что-то тонкое, крепкое и эластичное. – заключила Барбара, кладя на стол пакет с вещдоками. – Взгляни-ка. Это из номера Кураши в «Пепелище». Кстати, туда очень хотели попасть Малики.

– Кто бы сомневался, – сделав загадочное лицо, произнесла Эмили. Натянув на руки резиновые перчатки, она раскрыла пакет. – Ты составила опись изъятого и подписала у ответственного за хранение вещдоков?

– Когда шла сюда. Он, между прочим, просил передать тебе, что не возражал бы против того, чтобы в его помещении установили вентилятор.

– Размечтался, – пробурчала Эмили. Она пролистала книгу в желтой обложке, найденную в ящике прикроватного столика Кураши. – Значит, это не убийство из ревности. И не результат внезапно вспыхнувшей драки. Это типичное предумышленное убийство, совершенное тем, кто знал, куда направится Кураши, выйдя из отеля «Пепелище» в ночь с пятницы на субботу. Возможно, это и был тот самый человек, на встречу с которым шел Кураши. Или кто-то, кто знал этого человека.

– И это был мужчина, – уточнила Барбара. – Тело перетаскивали, а это женщине не под силу.

– Или мужчина и женщина, действующие заодно, – в тон ей добавила Эмили. – А может быть, и одна женщина, если тело волочили от ступенек до дота. Тут и женщина справится.

– А зачем вообще было его тащить? – спросила Барбара.

– Я думаю, для того, чтобы не сразу обнаружили. Хотя… – Эмили задумалась. – Зачем же было в таком случае оставлять на виду машину? Любой, кто подошел к машине, не мог не сообразить: что-то произошло. И сразу же стал бы осматриваться вокруг.

– Возможно, тот, кто распотрошил машину, торопился и не подумал об этом. – Барбара следила за тем, как палец Эмили опускался вниз по странице, заложенной в книге атласной ленточкой. Она подчеркнула ногтем строки, заключенные в скобки. – А может, разоренная машина как раз должна была указывать на то, что надо искать тело.

Эмили подняла глаза от книги и, сдув волосы со лба, продолжила:

– И тогда мы снова возвращаемся к Армстронгу, верно? Господи, Барбара, если он имеет хоть какое-нибудь отношение к этому делу, азиаты вдребезги разнесут город.

– Похоже, что так, – согласилась Барбара. – Он морочит нам голову своими байками, что пошел туда прогуляться и увидел машину. Тут он восклицает: «Господи, что творится? Похоже, кто-то здорово потрудился над тем, чтобы превратить машину в груду металлолома. Интересно, а что еще можно найти на косе?»

– Нормально, все сходится, – поддержала подругу Эмили. – Ты посмотри, как тщательно он все продумал и рассчитал: следит за Кураши со дня его приезда, изучает его маршруты, выбирает время, устанавливает проволоку, сидит в засаде и ждет; когда тот падает, перетаскивает тело, крушит машину, а затем на следующее утро возвращается на место убийства для того, чтобы разыграть обнаружение тела. Убедительно?

Барбара пожала плечами.

– А как он отнесся к тому, что снова получил прежнюю работу?

– Нормально отнесся. Согласился. Но ты знаешь, я говорила с Армстронгом и готова поклясться, что у него не хватит ни ума, ни сообразительности, чтобы настолько тщательно спланировать убийство.

– Он снова работает в должности начальника производства фабрики, так? Ты, помнится, говорила, что он был на хорошем счету, пока не появился Кураши. Если так, то деньги он должен получать приличные.

– Черт возьми! – Эмили добралась до конца книги. – Отлично! Санскрит. Так оно и есть. – Она бросилась к двери. – Белинда Уорнер! – закричала она. – Найдите кого-нибудь, кто читает по-пакистански.

– По-арабски, – поправила Барбара.

– Что?

– Ты про книгу? Это же арабский язык.

– Какая разница! – Эмили вынула из пакета с вещдоками презервативы, ключи и кожаный кейс. – Этот ключ, мне кажется, от банковской ячейки. – Она показала на ключ побольше с брелоком, на котором было выгравировано «104». – Он наверняка от абонированного в банке сейфа. В Клактоне есть «Барклиз банк», «Вестминстер», Банк Ллойда и «Мидлэнд». – Она сделала отметку в блокноте.

– На машине были найдены его отпечатки? – спросила Барбара, наблюдая за тем, как Эмили пишет.

– Чьи?

– Армстронга. «Ниссан» ведь сейчас на полицейской стоянке, верно? Это же можно проверить? Эм, а вдруг на машине и вправду его отпечатки?

– Барб, но у него же алиби.

– А вдруг? К тому же у него есть мотив. И…

– Я же сказала, у него алиби! – Эмили повысила голос. Она бросила пакет на стол и направилась к небольшому холодильнику у двери. Открыла, вынула банки с соком, одну бросила Барбаре.

Барбара никогда не видела Эмили в таком раздражении. Она впервые осознала, что работает сейчас не с инспектором Линли, дружеское расположение которого всегда давало подчиненным смелость отстаивать собственную точку зрения. Старший инспектор уголовной полиции Эмили Барлоу была совсем другой – резкой, жесткой, авторитарной, и забывать об этом не следует.

– Прости, – сказала она. – Я напрасно настаивала.

Эмили тяжело вздохнула.

– Послушай Барб, я хочу, чтобы ты участвовала в этом деле. Мне нужен помощник, действующий со мной заодно. Но возня с Армстронгом – это просто потеря времени. Это меня и взбесило. А я уже и так на взводе из-за постоянных перепалок с Фергюсоном. – Эмили открыла сок и сделала несколько глотков, а затем, стараясь говорить спокойно, добавила: – Армстронг сказал, что на машине могут быть отпечатки его пальцев, потому что он заглядывал внутрь. Он увидел, что двери машины открыты, и решил проверить, не нужна ли кому-нибудь помощь.

– И ты ему веришь? – спросила Барбара осторожно, стараясь не обострять отношения. – Ведь он же мог и сам разгромить машину.

– Возможно, – неожиданно спокойно согласилась Эмили и снова взяла в руки пакет с вещдоками.

– Шеф? – Женский голос донесся откуда-то из глубины здания. – Нашелся один тип из Лондонского университета по имени Кайер-аль-Дин Сиддики. Вы слышите меня, шеф? Он прочтет то, что вам нужно, если вы перешлете ему текст по факсу.

– Это Белинда Уорнер, – сухо сказала Эмили. – Короткой записки напечатать не может, но по телефону творит чудеса. Хорошо! – проорала она в ответ.

Отправив книгу, чтобы сделали копию нужной страницы, она достала из пакета чековую книжку.

Увидев ее, Барбара поняла, что кроме дороги, ведущей к двери дома Иэна Армстронга, есть еще и другие пути. После недолгого раздумья она сказала:

– Кураши выписал чек две недели назад. Четыреста фунтов на имя некоего Ф. Кумара.

Эмили, сосредоточенно нахмурив брови, посмотрела на корешок.

– Это, конечно, не бог весть какая информация, но и пренебрегать ею было бы глупо. Нам надо выяснить, кто он. Или она.

– Кстати, чековая книжка была в кейсе. Там еще был счет из местного ювелирного магазина «Драгоценности и бижутерия Рекон» на имя Салах Малик.

– Непонятно, зачем ее прятать, – покачала головой Эмили. – Ведь никто, кроме самого Кураши, не мог ею воспользоваться. – Она перебросила книжку Барбаре. – Разберись с этим чеком. Да и со счетом из ювелирного магазина.

Это было великодушно, ведь только что она чуть ли не отстранила Барбару от дела из-за ее настойчивости. А сейчас Эмили, проявляя еще большее благородство, доверительно сообщила Барбаре:

– Я должна буду еще раз встретиться с мистером Армстронгом. И еще, между нами, девушками: сегодня мы с тобой должны сформулировать основную версию.

– Хорошо, – ответила Барбара. Ей хотелось поблагодарить подругу за все: за то, что она не отворачивается от ее изуродованного лица; за то, что позволяет ей работать бок о бок с собой; даже за то, что позволяет иметь собственные мысли. Но сказала она совсем другое: – Если ты уверена, что я могу быть полезной.

– Еще как уверена, – сказала Эмили дружески. – Я считаю тебя одной из наших. – Она надела солнечные очки и взяла кольцо с несколькими ключами. – В Скотленд-Ярде немало настоящих профессионалов, которых азиаты скоро зауважают. Даже мой шеф признает их профессионализм. А я хочу их переплюнуть. И обойти своего шефа. А потому хочу, чтобы ты делала все возможное для того, чтобы это произошло.

Сообщив подчиненным о том, что она направляется к мистеру Армстронгу с намерением основательно с ним побеседовать, Эмили во все горло, так, чтобы было слышно в дальнем конце здания, крикнула:

– Если что, звоните на мобильный! – кивнула Барбаре, и через несколько секунд ее уже не было в кабинете.

Оставшись одна, Барбара стала перебирать содержимое пакета с вещдоками. Она обдумывала, как вписываются в версию о проволоке, послужившей орудием убийства Хайтама Кураши, ключ, по всей вероятности от банковского сейфа, отрывок текста на арабском языке, корешок чека, выписанного на имя какого-то азиата, и загадочный счет из ювелирного магазина.

Начать с последнего казалось ей наиболее логичным. Если есть какие-то детали, которые после нетрудной проверки могут быть исключены из перечня улик, то лучше всего начать именно с них. Это придаст уверенности в близком успехе вне зависимости от того, сколько пользы принесет следствию.

Оставив вентилятор включенным, Барбара спустилась по лестнице и вышла на улицу, где ее «мини» раскалилась, как фольга в духовке.

Рулевое колесо обожгло руки, а опустившись в продавленное сиденье, она почувствовала себя так, словно плюхнулась на колени джинна. Правда, двигатель завелся сразу, без обычного кокетства, и она через некоторое время повернула направо, в направлении Хай-стрит.

Ехать было недалеко. Магазин «Драгоценности и бижутерия Рекон» находился на пересечении Хай-стрит и переулка Сэвил-лейн, но был еще закрыт. Барбара постучала, надеясь, что кто-нибудь находится в подсобном помещении позади прилавка. Она подергала за ручку и снова постучалась, на этот раз более требовательно. И ее услышали. Женщина с высокой прической, сооруженной из волос пугающе красного оттенка, появилась перед дверью и жестом показала на табличку с надписью «Закрыто».

– Мы еще не совсем подготовились, – пояснила она с доброжелательной улыбкой. А потом, сообразив, насколько неосмотрительно было бы отмахнуться от потенциального покупателя в нынешние времена в Балфорде, спросила: – У вас что-то неотложное, дорогая? Может быть, вам нужен подарок ко дню рождения или к другому важному событию? – И повернулась, чтобы открыть дверь.

Барбара показала ей удостоверение. Глаза женщины расширились.

– Скотленд-Ярд? – удивленно произнесла она и, непонятно почему, обернувшись, посмотрела на дверь, откуда только что вышла.

– Я не за подарком, – сказала Барбара. – Мне надо спросить вас кое о чем, миссис…

– Уинфилд, – подсказала женщина. – Конни Уинфилд. Конни Реконская.

Барбара не сразу сообразила, что, называя себя, эта женщина имеет в виду не место своего рождения (например, Екатерина Арагонская), а название магазина.

– Так это ваш магазин?

– Конечно. – Конни Уинфилд изящным движением закрыла за Барбарой дверь. Встав за прилавок, она начала готовить витрину: сняла и аккуратно сложила фланелевую салфетку малиново-коричневого цвета, прикрывавшую серьги, ожерелья, браслеты и прочие украшения. В витрине не было стандартных ювелирных изделий, которые можно увидеть в любом подобном магазине. Все выставленное на продажу было не только оригинальным по дизайну, но и изготовленным в единственном экземпляре. Украшения были выполнены из монет, бусин, перьев, кожи. Если и использовались драгоценные металлы – традиционные золото и серебро, – то в неожиданных сочетаниях.

Барбара подумала о кольце, найденном в кожаном кейсе в номере Кураши. Совершенно обычное, с единственным рубином. Нет, это кольцо было наверняка куплено не здесь.

Она достала счет и, протянув его женщине, сказала:

– Миссис Уинфилд, этот счет…

– Конни, – поспешно произнесла женщина. Она, склонившись над второй витриной, снимала салфетку, лежащую поверх украшений. – Все зовут меня Конни. И всегда так звали. Я живу здесь всю жизнь и не вижу причин, чтобы стать миссис Уинфилд для людей, которые видели меня ковыляющей по улице в испачканных ползунках.

– Хорошо, – согласилась Барбара. – Конни.

– Даже мои художники, которые делают украшения, называют меня Конни. Я беру на реализацию работы у художников от Брайтона до Инвернесса, вот почему я смогла удержаться на плаву в течение последних пяти лет, в период спада, когда большинство магазинов – а мой магазин – это не гастроном или аптека и не хозяйственная лавка – были вынуждены закрыться. Десять лет назад, когда я открывала «Рекон», то сказала себе: «Дорогая Конни, не вздумай вкладывать весь капитал в товар». Это все равно что отправиться в плавание по штормовому морю на корабле с то и дело глохнущими двигателями. Надеюсь, вы меня понимаете.

Она принялась вытаскивать из-под прилавка приспособления для демонстрации ювелирных украшений – искусно сделанные и до блеска отполированные карликовые деревья. Они и сами могли сойти за произведения искусства. Конни развешивала на их ветках сережки, бусы, мониста. Она работала так самозабвенно и увлеченно, что Барбара невольно этому подивилась – ведь было обычное утро буднего дня. Даже появление полиции не вызвало у хозяйки никакой нервозности.

Барбара положила счет на прилавок возле одного из деревьев с ветвями, усыпанными сережками.

– Миссис… Конни, – сразу же исправилась она, – это чек из вашего магазина?

Конни взяла чек с прилавка.

– Да, раз сверху написано «Рекон», значит, наш, – подтвердила владелица магазина.

– А вы не можете сказать, на какую покупку был оформлен этот чек? И что значит фраза «Жизнь начинается только сейчас»?

– Минуточку. – Конни отошла в угол магазина, где стоял напольный вентилятор. Она включила его, и Барбара с облегчением отметила, что, в отличие от вентилятора в кабинете Эмили, этот работал так, как и должно работать устройство подобного типа. Конни настроила вентилятор на работу в среднем режиме.

Она положила чек на сейф, где лежала черная тетрадь. На ее обложке золотом было вытеснено «Рекон. Ювелирные изделия». Конни открыла тетрадь.

– АК – это инициалы художника, – объяснила она Барбаре. – Так мы помечаем каждое изделие. Это изготовлено Алоисиусом Кеннеди из Нортумберленда. У него я беру немного изделий на продажу, поскольку они несколько подороже. Но это… – Лизнув указательный палец, она перелистнула несколько страниц. Длинным, накрашенным в цвет волос ногтем она провела сверху вниз по строчкам. – Ага, сто шестьдесят два – это номер по ведомости. Вот он. Это браслет с застежкой на запястье. О, это отличная вещь! У меня нет точно таких, но… – Она повернулась к витринам. – Если хотите, я могу показать вам похожий.

– А что значит «Жизнь начинается только сейчас»? – спросила Барбара. – Вы не знаете?

– Здравый смысл, я думаю, – ответила Конни и засмеялась несколько натянутым смехом над собственной шуткой, обнажая белые и маленькие, как у ребенка, зубы. – Мы можем, если хотите, спросить у Рейчел. Это ее почерк. – Она приоткрыла дверь в подсобку и позвала: – Рейч, милочка, к нам в магазин пожаловала инспектор Скотленд-Ярда, и у нее есть вопросы по твоему чеку. Принеси мне что-нибудь из вещей Кеннеди. – Улыбнувшись Барбаре, она сказала: – Рейчел – это моя дочь.

– Слог «ре» в слове «Рекон»?

– Какая вы догадливая! – с изумлением подтвердила Конни.

Из-за двери, ведущей в подсобку, послышался звук шагов по деревянному полу, и почти сразу в проеме двери появилась молодая женщина. Ее лицо оставалось в тени штор, в руках она держала коробку.

– Я разбирала поступления из Девона. В этот раз она прислала изделия из ракушек. Она согласовала это с тобой? – спросила она, обращаясь к матери.

– Да что ты! Разве ты не растолковала этой женщине, что мы продаем? Рейчел, эта дама из Скотленд-Ярда.

Рейчел сделала чуть заметный шаг вперед, но для Барбары этого было вполне достаточно, чтобы увидеть, насколько мать и дочь не похожи друг на друга. Несмотря на свои неестественно огненные волосы, Конни была интересной женщиной: у нее были правильные черты лица, гладкая, без изъянов кожа, длинные ресницы, небольшой, изящно очерченный рот. В отличие от матери, дочь выглядела так, будто кто-то наспех слепил ее из отходов, оставшихся после создания пяти или шести человеческих индивидуумов отталкивающего вида.

Ее глаза были расставлены неестественно широко; к тому же веко одного из них почти закрывало глаз, как бывает после паралича. Вместо подбородка имелся маленький бугорок под нижней губой, почти сливающийся с шеей. На том месте, где полагалось быть носу, не было практически ничего. Вместо носа было некий эфемерный образ, создаваемый отражением света от искусно нанесенного макияжа; переносица была едва заметна, отчего нос выглядел так, будто кто-то надавил большим пальцем на только что вылепленное из глины лицо.

Барбара не знала, как поступить, чтобы не обидеть ее. Ведь разглядывание исподтишка обижает, пристальный взгляд куда-то в сторону, мимо лица – тоже напоминание об уродстве.

– Что ты, моя милая, можешь сказать об этой вещи? – обратилась к дочери Конни. – Это одно из изделий Кеннеди, как ты отметила на этикетке, а продала ты его… – Голос ее дрогнул, и она замолчала, когда увидела имя на чеке. Она посмотрела на дочь, и взгляды их встретились. Казалось, они мысленно переговариваются о чем-то друг с другом.

– Тут написано, что украшение было продано Салах Малик, – сказала Барбара, обращаясь к Рейчел Уинфилд.

Рейчел, приблизившись к прилавку, остановилась и стала с опаской разглядывать лежащий на нем чек, словно это было какое-то неизвестное животное, к которому опасно приближаться. Барбара заметила, как часто бьется жилка на ее виске.

Мать подошла к ней и с каким-то нервным кудахтаньем взбила прическу на голове дочери, прикрыв прядями ее лицо. Лицо Рейчел исказило раздражение, но она не стряхнула с головы руку матери и не отстранилась от нее.

– Мама говорит, что это ваш почерк, – обратилась к ней Барбара. – Вспоминаете?

– Это была не совсем продажа, – сказала Рейчел. – Скорее сделка. Салах делает для нас ювелирные украшения, и мы заключили что-то вроде бартера. У нее нет… ну, своих денег, и Салах… – Она показала на витрину, где были выложены ожерелья и мониста, которыми так любят украшать себя восточные женщины. Они были изготовлены из старинных монет и причудливой формы бусин.

– Выходит, вы ее знаете, – заключила Барбара.

Рейчел вдруг сменила тему:

– То, что я написала на чеке, должно быть выгравировано внутри браслета. «Жизнь начинается только сейчас». Мы сами не делаем гравировки, отсылаем к специалисту. – Она поставила коробку, которую все еще держала в руках, на прилавок и, нажав на кнопку, открыла ее. В коробке лежал золотой браслет, завернутый в мягкую ткань. Рейчел вынула его, развернула пурпурный лоскут и положила на прилавок золотой браслет. Это была авторская работа, как и все в этом магазине. – Тоже Кеннеди делал, – сказала Рейчел. – Он, правда, делает украшения в единственном экземпляре, но по этому браслету вы можете получить представление, как выглядел браслет АК – сто шестьдесят два.

Барбара потрогала браслет. Он был кованым, не дутым. Если бы среди вещей Кураши она увидела подобную вещь, она наверняка запомнила бы ее. Был ли браслет на Кураши в ночь убийства? – подумала она. Он мог расстегнуться при падении, но вряд ли убийца разорил машину ради того, чтобы найти его. Возможность убийства из корыстных побуждений исключить нельзя, но это только одна из версий.

Взяв с прилавка чек, она снова принялась его рассматривать. Рейчел и ее мать молчали, еще раз многозначительно переглянувшись, а Барбара, перехватив этот взгляд, решила, что необходимо выяснить, в чем дело.

Судя по их поведению, они так или иначе были знакомы с убитым. Но насколько хорошо? – спрашивала она себя. Делать преждевременное заключение, подсказанное, например, внешностью человека, довольно рискованно, но представить себе Рейчел Уинфилд любовницей Кураши она не могла. Как и любовницей кого-либо другого. Сама не красавица, Барбара знала, какую роль часто играет жалость и сочувствие в отношениях между мужчинами и женщинами. А поэтому логично было бы предположить, что если между ними и существовала какая-то связь, то никак не романтичная и не сексуальная. С другой стороны, у молодой женщины прекрасное тело, а под покровом тьмы… Но тут Барбара спохватилась, что бежит впереди паровоза. Она должна была выяснить, как чек оказался среди вещей Кураши и почему браслета среди них не было.

Думая о чеке, она вдруг взглянула на сейф. Рядом с ним лежала чековая книжка с загнутой, залистанной обложкой; часть бланков оставалась неиспользованной. Барбара обратила внимание на цвет бланков. Они были белыми. А чек, найденный в номере Кураши, был желтым.

Приглядевшись к чеку, она обнаружила то, что должна была бы заметить раньше, не будь загипнотизирована именем Салах Малик и фразой «Жизнь начинается только сейчас». Внизу были мелким курсивом напечатаны два слова: «Официальная копия».

– Это чек, который остается в магазине? – спросила она, обращаясь к Рейчел Уинфилд и ее матери. – Покупателю выдается оригинальный белый чек из книги, которая лежит на сейфе. В магазине для регистрации продажи остается желтый чек.

Конни Уинфилд поспешно прервала Барбару:

– Ой, мы никогда не придерживаемся таких формальностей, правда, Рейч? Я не думаю, что это имеет значение, какая именно копия остается у нас: желтая, белая… Я правильно говорю, милочка?

Но Рейчел, кажется, поняла ошибку матери. Она прикрыла глаза, увидев, что Барбара потянулась за чековой книжкой. Документы, относящиеся к покупкам, были расположены по порядку. Барбара перелистала их. Все копии чеков в книге были желтыми.

Отметив про себя, что бланки пронумерованы, она быстро перелистнула страницы в поисках нужной копии под номером 2395. Желтые чеки с номерами 2394 и 2396 в книге были, чека 2395 – ни белого, ни желтого – не было.

Барбара спросила:

– Книжка всегда находится в магазине? Где вы оставляете ее, когда закрываете магазин на ночь?

– Мы оставляем ее в ящике стола, на котором стоит сейф, – ответила Конни. – Там ей тепло и не дует. А что? Мы неправильно храним? Бог свидетель, и я, и Рейчел бываем иногда немного рассеянными в бухгалтерских делах, но мы никогда не делаем ничего противозаконного. – Она засмеялась. – Какой толк мухлевать с чеками, если ты сам хозяин магазина? Нам попросту некого обманывать. Конечно, я понимаю, мы, если бы захотели, могли бы обманывать наших мастеров, но в конце концов обязательно попались бы: ведь мы дважды в год предоставляем им отчеты, да они и сами имеют право проверять наши книги. Поэтому, будучи здравомыслящими – а мне хочется думать, что мы такими и являемся, – мы можем…

– Этот чек был найден в вещах человека, которого убили, – прервала ее Барбара.

Конни оторопела и начала хватать ртом воздух, прижав сжатые кулачки к груди. Она пристально смотрела на Барбару, и было совершенно ясно, на чье лицо она сейчас не в силах даже взглянуть. Овладев собой, она обратилась к дочери, не повернув к ней головы:

– Рейч, ты только подумай. Ну как, по-твоему, такое могло случиться? Вы говорите о том парне, которого убили на Незе, сержант? Ведь вы из полиции, а этот парень – единственный из людей, которым сейчас интересуется полиция. Это наверняка он. Это и есть тот самый убитый, да?

– Да, тот самый, – подтвердила Барбара.

– Совершенно не представляю, как у него могла оказаться наша копия чека, – переведя дыхание, произнесла Конни. – Может, тебе что-нибудь известно об этом, Рейч?

Рейчел теребила складку на юбке. Барбара впервые за все время пребывания в магазине отметила про себя, что юбка на девушке была восточная, полупрозрачная. Такие юбки сейчас продавались на уличных базарах по всей стране. Сама юбка не указывала на принадлежность девушки к пакистанской общине, но не исключена возможность, что она – если к тому же принять во внимание ее нежелание говорить – как-то, возможно косвенно, вовлечена в ситуацию.

– Понятия не имею, – еле слышно пролепетала Рейчел. – Может быть, этот парень подобрал его на улице или еще где-то. На чеке имя Салах Малик. Возможно, оно было ему знакомо, и он хотел передать чек ей, но так и не успел.

– А он мог знать Салах Малик? – поинтересовалась Барбара.

Рейчел волновалась все сильнее:

– А разве не вы сказали, что он и Салах…

– Да об этой истории писала местная газета, сержант, – перебила дочь Конни. – Мы с Рейчел прочли, что этот парень должен был жениться на дочери Акрама Малика.

– И вам известно только то, что написано в газете? – спросила Барбара.

– Да, – ответила Конни. – Рейч, может, ты что-то знаешь?

– Нет, – покачала головой Рейчел. Барбара засомневалась. Конни была чересчур говорливой, Рейчел – слишком немногословной. В этом водоеме следует половить рыбку, но лучше забросить удочку, когда у нее будет хорошая наживка. Достав визитку, она написала на ней «Отель «Пепелище» и, протянув ее женщинам, попросила звонить ей, если что-то вдруг всплывет у них в памяти. Она бросила прощальный взгляд на браслет работы Кеннеди и положила чек на браслет АК-162 на прежнее место.

Выйдя из магазина, она быстро оглянулась. Обе женщины смотрели ей вслед. Все, что им известно, они в свое время расскажут. Так обычно бывает, если правильно выбрать момент. Вероятнее всего, подумала Барбара, этот золотой браслет, пропущенный мимо кассы, будет той искрой, от которой вспыхнет ссора между матерью и дочерью, и они разговорятся. А выслушать их ей было необходимо.

Как только сержант Скотленд-Ярда скрылась из виду, Рейчел стремглав бросилась в подсобку. Протиснувшись в узкую щель между стенкой и стеллажами, она вошла в туалет и сразу же заперла дверь на щеколду.

Пытаясь унять дрожь в руках, она сцепила пальцы, а когда поняла, что ей это не удастся, обеими руками открыла кран над маленькой треугольной раковиной. Она вся горела и одновременно с этим, как ни странно, ощущала леденящий холод. Она понимала, что Барбара вернется, что ее кошмар не закончился. Она попыталась водой охладить разгоряченное лицо, но тут в дверь заколотила Конни.

– Выходи, Рейчел Линн, – приказала она. – Нам надо поговорить.

– Не могу, – задыхаясь, произнесла Рейчел. – Мне плохо.

– Ой, моей крошке плохо! – передразнила Конни. – Открывай, или я сейчас возьму топор и разнесу дверь, чтобы вытащить тебя оттуда.

– Пока она была здесь, мне все время хотелось в туалет, – сказала Рейчел и даже уселась на унитаз, приподняв юбку.

– А я-то подумала, что тебя тошнит. – В голосе Конни послышалось торжество, какое обычно звучит в те моменты, когда матери уличают дочерей во лжи. – Тебе плохо? Так что же с тобой на самом-то деле?

– Не то, что ты думаешь, – ответила Рейчел. – И ты это знаешь. Мне надо хоть немного побыть одной, ну пожалуйста.

Наступила тишина. Потом Рейчел услышала, как ее мать топчется около двери. Она явно что-то замышляла.

– Мам, ну дай мне хотя бы минуту, – взмолилась Рейчел. – У меня живот болит. Послушай. Вроде кто-то вошел в магазин.

– Не морочь мне голову, девочка. У меня есть часы, и я знаю, сколько требуется времени, чтобы сделать все дела в сортире. Тебе понятно, Рейчел?

Рейчел услышала удаляющиеся шаги; она понимала, что выторговала для себя всего несколько минут, и поэтому изо всех сил старалась взять себя в руки, чтобы обдумать план действий. У тебя характер бойца, внушала себе Рейчел, как в детстве, когда каждое утро готовилась к новым схваткам с безжалостными школьниками. Она говорила себе тогда: стоит ли суетиться по мелочам, подозревая, что все в мире только и мечтают, как бы обидеть и унизить тебя, Рейчел, ведь главное – что ты всегда остаешься собой и дорожишь этим.

Но она разуверилась в этом два месяца назад, а произошло это, когда Салах Малик объявила ей о своем решении подчиниться воле родителей и выйти замуж за незнакомого мужчину из Пакистана. И уверенность, что она всегда остается собой, сменилась ужасом от того, что теряет Салах. С этой минуты она чувствовала себя брошенной и морально сломленной. После недолгих размышлений она решила, что ее жестоко предали. Земля, на которой, как она верила, был заложен фундамент ее будущего, вдруг зашаталась и разверзлась под ногами, и в то же мгновение она напрочь забыла все самые важные жизненные уроки. До десятого дня рождения ее не покидала уверенность в том, что ее собственные удачи, неудачи, счастье могут быть обеспечены усилиями лишь одного человека на земле – Рейчел Линн Уинфилд. Конечно, насмешки соучеников причиняли ей боль, но они никогда не пугали ее, а лишь усиливали уверенность в том, что она все сможет преодолеть. После встречи с Салах все переменилось, и их дружба стала для нее центром, вокруг которого строилось ее будущее.

Какая это была глупость! Она постоянно терзала себя этой мыслью, а сейчас окончательно уверилась в этом. Но в те первые страшные минуты, когда Салах посвятила ее в свои планы спокойным и ласковым голосом (она всегда была тихая и спокойная, что не спасало ее от жестокости сверстников, которые, правда, не осмеливались задирать ее или отпускать гнусные реплики по поводу цвета ее кожи, если Рейчел была рядом), Рейчел не могла думать ни о чем, кроме их будущего. А как же я? А как же мы? А как же наши планы? Ведь мы же копили деньги на квартиру; мы же хотели обставить ее мебелью и купить большие мягкие подушки; мы мечтали оборудовать для тебя мастерскую рядом со спальней, где бы ты могла делать украшения; мы хотели собирать ракушки на отмели; мы думали завести двух кошек; ты собиралась научить меня готовить, а я собиралась научить тебя… чему? Чему, черт возьми, я могла бы научить тебя, Салах? Что я вообще могу тебе предложить?

Но она не сказала ничего из того, о чем думала, а смогла произнести только:

– Выходить замуж? За кого, Салах? Но… я думала… ведь ты же всегда говорила, что не сможешь…

– За человека из Карачи, которого мои родители выбрали для меня, – ответила тогда Салах.

– Так ты?.. Салах, как ты можешь выйти замуж за того, кого ты даже не знаешь?

– Так женились мои родители. Так женится большинство наших людей.

– Ваших людей, – усмехнулась Рейчел. Она пыталась высмеять саму возможность такого замужества, чтобы показать Салах, насколько курьезным выглядит ее намерение. – Ведь ты англичанка. Ты такая же азиатка, как я. Ну скажи, что тебе известно о нем? Он толстый? Уродливый? У него вставные зубы? У него торчат волосы из ноздрей и ушей? Сколько ему лет? А вдруг ему шестьдесят и у него варикозные вены?

– Его зовут Хайтам Кураши. Ему двадцать пять лег. Он закончил университет…

– А раз его выбрали тебе в мужья, – с горечью сказала Рейчел, – я думаю, у него еще и много денег. Твой папочка любит денежки. Ведь из-за них и Юмн появилась в вашем доме. Кого волнует, какая обезьяна будет ложиться с тобой в постель, ведь главное для Акрама – это получить то, что он задумал. Все обстоит именно так, да? Разве твой отец думает о чем-нибудь еще? Ну скажи правду, Салах.

– Хайтам будет работать на нашей фабрике, если это тебя интересует, – ответила Салах.

– Ха! Вы только посмотрите? У него есть все, что им надо – Муханнаду и твоему отцу, – а они могут заполучить это только одним способом: отдать тебя этому жирному типу, которого ты даже не знаешь. Не могу поверить, что ты можешь пойти на это.

– У меня нет выбора.

– Да о чем ты говоришь? Если ты даже не сказала, что не хочешь выходить за него замуж, то как ты можешь утверждать, что твой отец принуждает тебя к этому? Он же обожает тебя. А тебе надо всего лишь сказать ему, что у нас с тобой планы. Но в этих планах не предусмотрено выходить замуж за какого-то тупицу из Пакистана, которого ты даже не видела.

– Я хочу выйти за него замуж, – неожиданно объявила Салах.

– Ты хочешь?.. – Рейчел оторопела, пораженная предательством. Она никогда не предполагала, что шесть простых слов могут причинить такую боль, от которой у нее нет никакой защиты. – Ты хочешь выйти за него замуж? Но ведь ты не знаешь его, ты не любишь его, так как же ты можешь начинать жизнь с такой лжи?

– Мы научимся любить друг друга, – ответила Салах. – Именно так было у моих родителей.

– И так было у Муханнада? Ну и шуточки у тебя! Юмн, по-твоему, его возлюбленная? Да она тряпка, о которую он вытирает ноги. Ты же сама это говорила. Ты хочешь, чтобы то же самое произошло с тобой? Ты этого хочешь?

– Мы с братом разные люди. – Говоря это, Салах отвернулась от Рейчел, и дупата скрыла от подруги ее лицо. Она брала назад свои слова и обещания, и это заставляло Рейчел цепляться за нее еще крепче в надежде оставить все как было.

– Да кого это волнует? Чем твой брат отличается от этого Хайбрама?

– Хайтама.

– Да какая разница, как его зовут! Важно, в чем разница между твоим братом и этим Хайтамом. А ты и не знаешь, есть ли вообще между ними разница. И не хочешь знать, разве не так, пока он не задаст тебе первую хорошую трепку. Точно как Муханнад. Я помню, на что было похоже лицо Юмн после того, как по нему прошелся кулак твоего милого братца. А что может помешать Хайкему…

– Хайтаму, Рейчел.

– Да какая разница! Ну что помешает и ему поступить с тобой так же?

– На этот вопрос я ответить не могу, потому что сама еще не знаю ответа. Вот встретимся, тогда посмотрим.

– Только так? – изумилась Рейчел.

Они сидели в саду под большим грушевым деревом, ветви которого были сплошь усыпаны душистыми цветами. Они сидели на тех же самых качелях, на которых столько раз сидели в детстве, болтая ногами и строя планы на будущее, которым так и не суждено осуществиться. Как нелегко отказываться от того, что по праву считаешь своим, думала Рейчел, ведь от тебя отрывают человека, от которого ты привыкла зависеть. Нет, это не только нелегко, это еще несправедливо. Ведь Салах врала ей. Она просто играла в мечты.

Боль от потери подруги и ее предательства слегка притупилась – так бывает с земной поверхностью, вздыбленной землетрясением и обретающей новые очертания после того, как подземные толчки прекратятся. Она почувствовала, что душевная боль сменилась злостью. А вместе со злостью в душе поселилась и ее всегдашняя спутница – месть.

– Отец сказал мне, что я могу отказаться от брака с Хайтамом после того, как мы встретимся, – сказала Салах. – Он не станет принуждать меня, если поймет, что я не буду счастлива в браке.

Рейчел понимала, что ее подруга говорит совсем не то, что думает, хотя Салах всеми силами старалась не показывать этого.

– Можно подумать, ты сомневаешься в том, что будешь несчастлива в этом браке. Но ты все равно собираешься выходить за него замуж. Я же вижу. Я же знаю тебя, Салах.

Рейчел чувствовала, как ее захлестывает отчаяние, а вместе с ним появляется желание наброситься, ударить, причинить боль. Ее сознание отказывалось верить в то, что подруга могла так сильно измениться. Всего два дня прошло после их последней встречи. Но ведь тогда и речи не было о том, что все их планы – смешные фантазии. Так что же все-таки с ней произошло? Это была уже не прежняя Салах, с которой Рейчел проводила часы и дни, с которой играла, которую защищала от задиристых придурков в начальной школе Балфорда-ле-Нез и средней школе «Уикхэм-Стендиш». Это была другая, неизвестная ей Салах.

– Ты же сама говорила мне о любви, – сказала Рейчел. – Мы же не раз это обсуждали и были откровенны друг с другом. Мы же верили в то, что главное в любви – это честность. Или ты уже забыла?

– Нет, не забыла. Так все и было. – Салах во все время их разговора не сводила глаз с дома, словно опасаясь, что кто-то может заметить бурную реакцию, с которой Рейчел восприняла новость. Но сейчас она повернулась к Рейчел и, глядя ей в глаза, произнесла твердым голосом: – Но иногда полная, абсолютная честность невозможна. Она невозможна в отношениях с друзьями, в отношениях между любовниками, между родителями и детьми, мужьями и женами. И она не только невозможна, пойми, Рейчел, она попросту не нужна. И не всегда разумно настаивать на абсолютной честности.

– Но ведь мы-то с тобой были честными по отношению друг к другу, – возразила Рейчел, справившись с растерянностью, в которую ее повергли слова Салах. – Я, по крайней мере, была с тобой честна. Всегда. И во всем. И ты была честна со мной. Так была или нет? И во всем или не во всем?

Молчание поведало Рейчел правду.

– Но я все знаю о… Ты говорила мне… – Вдруг оказалось, что все не так. Что же на самом деле говорила ей Салах? Это были детские откровения о мечтах, надеждах и любви. Рейчел верила, что посвящение в такие секреты скрепляет дружбу. Секреты, которые она поклялась никому не выдавать, и сдержала свое слово.

Такого удара она не ожидала. Она никогда не думала, что ее подруга с таким спокойствием и с непреклонной решимостью посчитает все, сказанное ранее, лишь детскими разговорами. Решительная перемена и все, что за ней последовало, требовали ответных действий.

Рейчел избрала единственно возможный способ. И сейчас столкнулась с его последствиями.

Ей надо было обдумать, что она делает. Она никогда не предполагала, что одно простое решение может затронуть жизни такого количества людей.

Рейчел не сомневалась, что та женщина, полицейский сержант, не поверила ни ей, ни матери. Как только она раскрыла чековую книжку и провела пальцем по страницам, она сразу узнала всю правду. Сейчас самое правильное для нее было бы поговорить с Салах. Но как только это произойдет, никаких надежд на восстановление прежних отношений с подругой уже не будет.

Поэтому нечего и думать о том, что делать дальше. Сейчас ее вела судьба, свернуть не было никакой возможности.

Рейчел встала с унитаза и на цыпочках подошла к двери. Отведя щеколду, она приоткрыла дверь и прильнула к щели, стараясь рассмотреть, что творится в подсобке, и услышать, что происходит в торговом зале. Мать уже включила радиоприемник и настроилась на станцию, которая помогала ей вспомнить дни юности. Зазвучавшая мелодия вызвала у Рейчел ироническую усмешку: можно подумать, что диджеем работает Бог-насмешник, знающий все секреты души Рейчел Уинфилд. Битлы пели «Любовь не купишь». Если б не готовые вот-вот пролиться слезы, Рейчел наверняка бы расхохоталась.

Она потихоньку выбралась из уборной. Бросив торопливый взгляд в сторону прилавка, она кинулась к запасному выходу. Дверь была распахнута в надежде создать хотя бы видимость сквозняка, движения воздуха от душной аллеи позади магазина к такой же душной Хай-стрит, на которую выходила дверь торгового зала. Воздух словно застыл. Но открытая дверь – это возможность убежать, скрыться, что для Рейчел было сейчас необходимо. Оказавшись в аллее, она бросилась к своему велосипеду, села на него и, изо всех сил нажимая на педали, помчалась в сторону моря.

Она только подтолкнула, и все вокруг начало рушиться. Но может быть, пока еще есть возможность спасти хоть что-нибудь до того, как все будет сметено?

Глава 8

Здание фабрики «Горчица и пряности Малика», небольшого предприятия на северной окраине Балфорда-ле-Нез, располагалось у дороги к Незу, там, где, изгибаясь к северо-западу, шоссе Холл-лейн плавно переходит в улицу Нез-Парк-роуд. В этом районе в обветшалых зданиях была сосредоточена вся местная промышленность: мастерские по пошиву парусов, изготовлению оград, столярная мастерская, автосервис, рынок подержанных автомобилей, ателье по изготовлению мебели и матрасов, мастерская, где изготавливали пазлы, владелец которой выбирал такие сюжеты для картинок, что его время от времени грозили предать анафеме с амвонов всех городских церквей.

Стандартные корпуса, приютившие эти предприятия, отлично вписывались в окружающую их среду. Проходящая мимо них мощеная дорога была в выбоинах и ямах; у каждого здания стояли оранжевые контейнеры для мусора с дурацкой надписью «Золотые отбросы» на погнутых и обшарпанных бортах, в них сваливали все: от обрезков парусины до проржавевших матрасных пружин; стоящая в зарослях крапивы и конского щавеля ограда, составленная из нескольких скрепленных вместе велосипедных рам, могла присниться лишь в страшном сне; повсюду были навалены листы рифленого металла, гниющие деревянные поддоны, пустые пластмассовые емкости, громадные ржавые металлические конструкции, пробраться через которые не было никакой возможности.

Среди этого хаоса и развала фабрика «Горчица и пряности Малика» благопристойным видом бросала упрек своим равнодушным к чистоте соседям. Она занимала одну треть здания, построенного в викторианском стиле, со множеством труб на крыше; в былые времена здесь располагался Балфордский лесопильный завод. Несколько лет спустя после окончания Второй мировой войны завод, как и вся промышленность города, прекратил свое существование. Но сейчас здание, в котором он когда-то размещался, преобразилось: кирпичный фасад очистили от вековой грязи, деревянные рамы заменили новыми, каждый год его подновляли, где нужно – подкрашивали. Оно служило наглядным примером того, какими могут быть промышленные здания, имей их владельцы хотя бы половину энергии и решимости Сайда Акрама Малика.

Акрам Малик приобрел заброшенный завод в день пятой годовщины появления семьи в Балфорде-ле-Нез и тогда же стал обладателем почетного памятного знака, подаренного ему в честь этого юбилея. Этот знак сильнее всего поразил Эмили, когда она вошла в здание фабрики, предварительно втиснув свой «пежо» в свободное пространство между стоящими вдоль улицы машинами.

У нее дико болела голова. Как ей казалось, оттого, что она понервничала во время их с Барбарой Хейверс утренней встречи, которая и сейчас еще не шла у нее из головы. Ей совсем не нужен был в команде полисмен, который идет на поводу у этих чертовых азиатов, и желание Барбары взять в разработку англичанина беспокоило ее, заставляя задуматься, кроме всего прочего, и о том, насколько ясно представляют себе ситуацию другие детективы. Да еще Доналд Фергюсон, будь он неладен, неотступно следит за каждым ее шагом! Что и говорить, Эмили оказалась в незавидном положении.

Рабочий день начался со звонка шефа. Не утруждая себя ни пожеланием доброго утра, ни сочувственным комментарием по поводу несносной погоды, он с ходу пролаял:

– Барлоу, что вам удалось сделать?

Она, задохнувшись от злости, застонала. В восемь часов утра в ее кабинете было так же невыносимо жарко, как в карцере Алека Гиннеса20

на реке Квай, а пятнадцатиминутные поиски вентилятора на чердаке в душном, пыльном воздухе нисколько не прибавили ей хорошего настроения.

– Дон, вы дадите мне возможность работать? – спросила она. – Или мы будем, изображая учителя и ученика, проводить каждое утро контрольный опрос?

– Придержите язык! – В голосе Фергюсона послышались угрожающие нотки. – Советую вам не забывать, кто находится на другом конце провода.

– Да как я могу забыть об этом! Вы мне малейшего шанса не оставили. Скажите, вы всех остальных тоже держите на коротком поводке? Пауэлла? Хонемана? И старину Приели?

– Да их общий стаж работы больше, чем полвека! Они не нуждаются в том, чтобы за ними присматривали. А Приели – меньше всего.

– Ну как же, ведь они мужчины!

– Не переводите разговор! Если вы ищете повод для ссоры, советую вам угомониться, пока кто-нибудь, менее выдержанный, чем я, не заставит вас сделать это. Итак, что вам удалось сделать, инспектор?

Чуть слышно выругавшись, Эмили напомнила ему, что за время, прошедшее с его последнего звонка – с прошлого вечера до сегодняшнего утра, – она физически не имела возможности серьезно продвинуться в расследовании.

Выслушав ее, он задумчиво спросил:

– Вы говорите, эта женщина из Скотленд-Ярда? А вы знаете, Барлоу, мне нравится ваша мысль. Даже очень нравится. Это придаст вашим отношениям с общиной больше искренности.

– Эмили услышала, как он пьет: стакан ударился о телефонную трубку. Доналд Фергюсон обожал апельсиновую фанту и пил ее с утра до вечера, всегда почему-то с тончайшим, не толще бумажного листа, ломтиком лимона и одним кубиком льда. Сейчас он наверняка осушал уже четвертую порцию.

– Хорошо. А что Малик? Что-нибудь известно о его пособнике из Лондона? Вы взяли их в детальную разработку? Обязательно займитесь ими, Барлоу. Выясните о них все, вплоть до того, какого цвета были носовые платки, в которые они сморкались на прошлой неделе. Понятно?

– Я получила данные на Муханнада Малика. – Эмили, сообщая Фергюсону наиболее важные сведения о молодом пакистанце, не без удовольствия отметила, что хотя бы в этом опередила своего руководителя. – Вчера я послала запрос по поводу еще одного фигуранта: Таймуллы Ажара. Поскольку он из Лондона, нам необходимо связаться с отделом разведывательной службы британской полиции, но раз с нами работает сержант Хейверс, с этим проблем не будет.

Фергюсон снова звякнул стаканом о трубку. Она не сомневалась, что сейчас он не жалеет сил на то, чтобы скрыть свое удивление. Шеф принадлежал к тому типу мужчин, которые с пеной у рта доказывают, что Бог, создавая женскую руку, ставил перед собой лишь одну задачу: сделать ее как можно более приспособленной для управления пылесосом. Тот факт, что женщина обладает способностью мыслить и заранее предвидеть, что потребуется на следующих этапах расследования, несомненно, пробил брешь в системе предвзятых догм, за которые он изо всех сил цеплялся.

– Что-нибудь еще? – спросила она миролюбиво. – А то через пять минут у меня совещание по поводу сегодняшних дел. Я не люблю опаздывать, но если у вас есть что-то для всей группы…

– Ничего у меня нет, – резко прервал ее Фергюсон. – Продолжайте работать. – И он бросил трубку.

Сейчас на фабрике Эмили с усмешкой вспоминала об этом. Фергюсон поддержал ее назначение на должность старшего инспектора уголовной полиции в надежде, что графа о предоставлении равных возможностей сотрудникам в его отчете министерству внутренних дел вызовет одобрение начальства, коль скоро в ней будет фигурировать женское имя. В разговоре же с глазу на глаз он предупредил, что каждое ее решение будет тщательно изучаться под объективом его личного микроскопа. Он испытывал самую настоящую радость, предвкушая, как вдоволь потешится то недолгое время, в течение которого женщина-инспектор, согласно его планам, будет занимать ответственный пост.

Эмили открыла дверь горчичной фабрики Малика и вошла в приемную, где за столом сидела молодая женщина-азиатка в льняной кремовой блузке и светлых брюках. Основательно прогретые толстые стены почти не ослабляли жару, но голова женщины была прикрыта янтарного цвета шалью. Когда она, оторвав взгляд от монитора, подняла голову, ее серьги с подвесками из кости и бронзы слабо звякнули. По цвету и дизайну подвески и замысловатой формы ожерелье составляли гарнитур. На табличке, прикрепленной к столу, было указано имя: «С. Малик». Это, должно быть, его дочь, подумала Эмили, невеста того самого убитого мужчины. Симпатичная девушка.

Эмили назвала себя и показала удостоверение.

– А вы Салах, верно? – обратилась она к девушке.

Родимое пятно чуть ниже виска девушки потемнело, когда она, глядя в глаза Эмили, кивнула головой. Ее руки сначала застыли над клавиатурой, потом она опустила их на стол и сцепила пальцы.

Руки словно бы выдавали ее неведомую вину, они говорили: «Наденьте на меня наручники», а сама она молча умоляла: «Нет, пожалуйста, не надо».

– Примите мои соболезнования, – сказала Эмили. – Понимаю, как вам сейчас нелегко.

– Спасибо, – тихо произнесла Салах. Посмотрев на руки, она разняла их, видимо поняв, в каком странном жесте они застыли. Движение было мгновенным, но Эмили его заметила. – Я могу вам помочь, инспектор? Мой отец все утро занят в лаборатории, а брат еще не подъехал.

– Вообще-то они мне не нужны, а вы можете помочь мне, если устроите встречу с Иэном Армстронгом.

Взгляд девушки метнулся в сторону одной из застекленных дверей, ведущих из приемной. Эмили разглядела несколько письменных столов на фоне рекламных плакатов, сплошь покрывающих стену.

– Он там? – спросила Эмили. – Насколько мне известно, его приняли на прежнее место, которое освободилось после смерти мистера Кураши.

Девушка подтвердила, что нынешним утром Армстронг вышел на работу и находится на фабрике. Когда Эмили попросила проводить к нему, Салах закрыла программу и выключила компьютер. Она извинилась и быстро вышла из приемной через дверь, ведущую в производственные помещения фабрики.

И тут Эмили обратила внимание на тот самый памятный знак. Он был сделан из бронзы и висел на стене, на огромной фотографии: комбайн, работающий на бескрайнем желтом поле горчицы. Эмили прочла надпись, выбитую на знаке: «Читайте и знайте! Он, дважды созидатель, награждает тех, кто верит и совершает добрые дела, трудясь честно и живя по закону». Затем следовала надпись на арабском языке, ниже – «Даровано нам было видение, приведшее нас сюда 15 июня», четыре последующие цифры означали год.

– Он проявил доброту к нам, – произнес голос за спиной Эмили.

Обернувшись, она увидела Салах, но вместо Иэна Армстронга та привела отца. Девушка в нерешительности стояла на шаг позади него.

– Кто? – спросила Эмили.

– Аллах.

Достоинство и лаконичная простота, с которыми он произнес имя своего Бога, восхитили Эмили. Акрам Малик пересек приемную и поздоровался с ней. Он был одет как повар: на белый халат был повязан измазанный чем-то фартук, на голове – белый бумажный колпак. Стекла его очков были забрызганы; он снял их, протер фартуком и, кивнув на компьютер, приказал дочери продолжить работу.

– Салах сказала, что вы пришли, чтобы повидаться с мистером Армстронгом, – начал Акрам, проведя ладонями сверху вниз по лбу и щекам. Эмили поначалу приняла этот жест за мусульманское приветствие, но потом догадалась, что он всего лишь вытирает влажное лицо.

– Да. Я не думаю, что наш разговор займет много времени. И я совсем не хотела отрывать вас от работы, мистер Малик.

– Салах поступила совершенно правильно, вызвав меня, – ответил отец девушки таким тоном, что у Салах заметно дрогнули руки. – Я провожу вас к мистеру Армстронгу, инспектор.

Указав на застекленную дверь, он провел Эмили в комнату, расположенную рядом с приемной, в которой стояли четыре письменных стола, несколько шкафов для хранения бумаг и два кульмана. За одним столом мужчина азиатской внешности чертил что-то цветными фломастерами. Увидев Акрама с Эмили, он прервал работу и почтительно поднялся со стула. За другим – женщина средних лет во всем черном и два молодых пакистанца обсуждали что-то, разложив перед собой цветные фотографии выпускаемых компанией приправ, расставленных среди блюд на празднично накрытых столах. Они тоже прервали работу. Все молчали.

Неужто их предупредили о том, что их может навестить полиция? – мелькнуло в голове Эмили. Они, вполне естественно, могли ожидать, что к ним наведается следователь криминальной полиции Балфорда. Возможно, они даже подготовились к этому визиту. Но, как и Салах, эти работники компании выглядели так, словно за ближайшим поворотом их ожидала виселица.

Акрам повел ее дальше, в небольшой коридор, куда выходили открытые сейчас настежь двери трех офисов. Прежде чем встретиться с Армстронгом, Эмили решила использовать возможность, предоставленную ей Салах.

– Мистер Малик, не уделите ли вы мне несколько минут, я хочу побеседовать и с вами.

– Прошу вас. – Он направился к двери в конце коридора.

Там Эмили увидела стол для совещаний и старинный сервант, на полках которого вместо посуды стоял поражающий цветом и разнообразием форм строй банок и бутылок с соусами, вареньями, горчицей, чатни,21

маслами, салатными заправками. Да, семья Маликов прошла длинный путь, начав свой бизнес с производства простой горчицы, которую продавали с прилавка, арендуемого в булочной на Олд-Паер-стрит.

Малик закрыл за ними дверь, но не плотно, оставив щель не менее двух дюймов, по всей вероятности, для того, чтобы не создавать почвы для слухов и подозрений по поводу уединения с женщиной в комнате для совещаний.

Дождавшись, пока Эмили сядет, он тоже устроился на стуле, снял с головы поварской колпак и сложил его пополам в аккуратный треугольник.

– Чем могу быть полезен, инспектор Барлоу? – спросил он. – Моя семья и я сам не можем прийти в себя из-за постигшей нас трагедии. Смею вас заверить, что все мы готовы оказать вам любую посильную помощь.

Его английский был безупречен для человека, прожившего первые двадцать лет жизни в глухой пакистанской деревушке, где на всех жителей был единственный колодец и не было ни электричества, ни элементарных бытовых удобств, не говоря уже о телефоне. Из публикаций, появившихся во время его избирательной кампании, а также из уличной агитации Эмили было известно, что Акрам четыре года после приезда в Англию обучался языку с частным преподавателем. «Достоуважаемый мистер Джеффри Талберт, – так называл он его, – научил меня любить страну, которая меня приняла, любить ее славную историю и прекрасный язык». Такое заявление поколебало укоренившееся в обществе недоверие к иностранцам и как нельзя лучше способствовало Акраму в достижении его личных целей: он довольно легко победил на выборах и вселил в своих избирателей веру в то, что его политическое вдохновение не улетучится после того, как он займет свое кресло в душном зале заседаний муниципального совета Балфорда-ле-Нез.

– Ваш сын сообщил вам о том, что мы считаем причиной смерти мистера Кураши убийство? – спросила Эмили, а когда Акрам, сделав скорбное лицо, утвердительно кивнул, продолжила: – Все, что вы расскажете мне о нем, окажет помощь следствию.

– Многие среди нас уверены, что это преступление на расовой почве, – сказал Малик. Это был разумный способ высказать мысль: не обвинять, а навести на размышления.

– И среди них ваш сын, – не без скрытого лукавства произнесла Эмили. – Мистер Малик, у нас есть свидетельства, что это было заранее подготовленное убийство. И данные, которыми мы располагаем, позволяют сделать вывод, что именно мистер Кураши был выбран объектом покушения. Это не значит, что его убийца не мог быть англичанином, так же, как и то, что мы исключаем расовый мотив преступления. Это означает лишь, что преступление совершено против конкретной личности.

– Едва ли такое возможно. – Малик еще раз сложил пополам поварской колпак и кончиками смуглых пальцев разгладил морщины, образовавшиеся на бумаге. – Хайтам пробыл здесь весьма недолго. Он был знаком всего лишь с несколькими людьми. Почему вы решили, что он знал своего убийцу?

Эмили объяснила ему, что имеются некоторые факты, подтверждающие эту версию, но она, сохраняя тайну следствия, не может посвятить его в подробности, которые известны только полиции, и что именно эти факты помогут найти убийцу.

– Нам доподлинно известно, что кто-то следил за ним, а потому знал наверняка, что в ту ночь он будет на Незе; если мы будем знать, куда он обычно ходил, то, возможно, вычислим убийцу.

– Не знаю, с чего начать, – задумчиво произнес Малик.

– Может быть, с помолвки вашей дочери? – подсказала Эмили.

На щеках Малика проступили желваки.

– Надеюсь, вы не считаете Салах соучастницей убийства Хайтама?

– Насколько мне известно, это был брак по договоренности. Она была согласна?

– Более чем согласна. И она знала, что ни я, ни мать не выдадим ее замуж против воли. Она встречалась с Хайтамом, и ей было позволено проводить с ним некоторое время наедине. Она вполне одобряла наш выбор. Полностью одобряла и была готова выйти замуж. Если бы она решила иначе, Хайтам немедленно отправился бы в Карачи к своей семье. Именно такое условие мы поставили перед его родителями, и только после того, как обе стороны пришли к согласию, он приехал в Англию.

– А вы не думали, что молодой человек, пакистанец, родившийся в Англии, больше подходил бы вашей дочери? Ведь Салах родилась здесь, верно? И ей было бы лучше с тем, кто получил воспитание в этой стране.

– Азиатские мальчики в Англии иногда забывают о своем происхождении, инспектор Барлоу. Они часто забывают об исламе, о важности семьи, о наших культурных традициях.

– Этот упрек можно адресовать вашему сыну? Малик, казалось, не услышал вопроса.

– Хайтам жил, соблюдая законы ислама. Он был очень хорошим человеком. Он хотел стать хаджи, истинным мусульманином. Именно такого человека я желал в мужья своей дочери. Салах оценила его достоинства.

– А как ваш сын относился к тому, что мистер Кураши должен был войти в семью? Ведь он занимает высокий пост на вашей фабрике?

– Муханнад – коммерческий директор. Хайтам был начальником производства.

– Это должности равные по значению?

– Практически да. Я сразу отвечу на вопрос, который вы собираетесь мне задать: производственных конфликтов между ними не было. Они не пересекались по работе друг с другом.

– Я думаю, они оба старались работать как можно лучше, – как бы вскользь отметила Эмили.

– Вы абсолютно правы. Но их личные и деловые качества не повлияли бы на будущее. После моей смерти генеральным директором компании в любом случае станет мой сын. Хайтам знал об этом. Поэтому у Муханнада не было никаких оснований опасаться вхождения Хайтама в нашу семью. Вы ведь это имели в виду? Зато Хайтам снял часть тяжелой ноши с плеч Муханнада.

– И что это за ноша?

Малик расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и снова провел ладонями по влажному лицу. Воздух в комнате словно застыл, и Эмили не понимала, почему он не открывает окна.

– До приезда Хайтама Муханнад был вынужден контролировать работу мистера Армстронга. Мистер Армстронг был временным работником, а как начальник производства он отвечал за работу всей фабрики. И хотя претензий к нему не было, он, зная, что работает на временной должности, наверняка не вникал во все мелочи, как это делал бы человек, имеющий личную и постоянную заинтересованность положением дел на фабрике. – Он поднял вверх палец, словно предупреждая Эмили не перебивать его, поскольку она уже открыла рот, собираясь задать очередной вопрос. – Я никоим образом не хочу сказать, что мы были недовольны работой мистера Армстронга. Будь это так, я никогда бы не попросил его вернуться на прежнее место после смерти Хайтама.

Вот и ответ Барбаре Хейверс, подумала Эмили. Армстронга попросили снова вернуться на фабрику «Горчица и пряности Малика».

– И как долго, вы полагаете, мистер Армстронг будет работать у вас на этот раз?

– Пока я не найду для своей дочери другого подходящего мужа, который сможет работать на фабрике.

И для этого, подумала Эмили, потребуется некоторое время, за которое положение Армстронга на фабрике еще более укрепится.

– А мистер Армстронг был знаком с мистером Кураши? Они встречались друг с другом?

– Конечно. Иэн в течение пяти дней перед тем. как уйти, вводил Хайтама в курс дела.

– И какие между ними были отношения?

– Вполне добросердечные. С Хайтамом было легко ладить. Врагов на фабрике у него не было.

– А он знал всех работников фабрики?

– Он должен был знать всех. Ведь он руководил производством, то есть фактически был директором фабрики.

Да, значит, придется говорить со всеми, подумала Эмили, ведь у каждого есть враги, несмотря на то что Акрам Малик думает иначе. Задача в том, как их выявить. Это надо будет поручить двум детективам. Они смогут работать в зале для совещаний. И должны будут действовать крайне осмотрительно. Она задала новый вопрос:

– А за пределами фабрики? С кем был знаком мистер Кураши?

Этого вопроса Акрам, казалось, ждал.

– У него было немного знакомых. Он состоял членом «Сообщества джентльменов» с того времени, как приехал сюда.

О «Сообществе джентльменов» Эмили было известно. В период избирательной кампании оно распространяло многочисленную агитационную литературу, описывающую достоинства Акрама Малика. Это был клуб городских бизнесменов, созданный Маликом вскоре после открытия фабрики. Раз в неделю они собирались на обед и раз в месяц на ужин. Цели «Сообщества» были просты: стимулировать своих членов к сотрудничеству в бизнесе, дабы, объединившись, они делали все для процветания города и улучшения качества жизни его жителей. Основную задачу члены клуба видели в том, чтобы использовать во благо граждан устремления входящих в сообщество бизнесменов. По мысли Акрама Малика, люди, работающие во имя единой цели, – это люди, живущие в гармонии друг с другом. Будет интересно, подумала Эмили, найти различия между «Сообществом джентльменов», созданным Акрамом Маликом, и «Джама», организованной его сыном. А заодно и выяснить, насколько непохожи эти два человека и как эта несхожесть может повлиять на выбор их будущего зятя.