Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

дата убийства Джона Кеннеди.html

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2016-01-17

Бесплатно
Узнать стоимость работы
Рассчитаем за 1 минуту, онлайн

Перевод с украинского mmk1972

Аннотация

22 ноября 1963 года - дата убийства Джона Кеннеди. Прозвучали три выстрела - и мир изменился навсегда.

Настоящее. Узнав, что в баре его приятеля расположен портал в 1958 год, обычный учитель Джейк Эппинг не может устоять от соблазна начать новую жизнь в рок-н-рольные времена Элвиса Пресли. Разве гостю из будущего тяжело познакомиться с отшельником Ли Харви Освальдом и помешать ему убить президента? Но следует ли играться с прошлым? Каким  будет мир, в котором Кеннеди выживет?

Посвящается Зелде.  

Эй, солнышко, приветствуем тебя на этом празднике!  

Это фактически не поддается осознанию нашим здравым смыслом - то, что какой-то никчемный одиночка повалил настоящего великана посреди процессии его лимузинов, среди легионов его охраны, среди приветствуюшей его толпы. Если такой пигмей разрушил лидера мощнейшего на земле государства, тогда нас поглощает мир диспропорции, тогда космос, в котором мы живем, абсурден.

 Норман Мейлер2

Когда есть любовь, язвы от оспы так же красивы, как ямочки на щечках.

 японская пословица

Танцы - это жизнь.

Я никогда не принадлежал к тем, кого называют плаксами.

Моя бывшая жена говорила, что мой «несуществующий эмоциональный градиент» был главной причиной того, почему она от меня ушла (как будто тот парень, которого она нашла себе на встречах общества Анонимных Алкоголиков, не имел к этому никакого отношения). Кристи говорила, что она, вероятно, могла бы простить мне то, что я не плакал на похоронах ее отца; я знал его всего лишь шесть лет и не успел понять, каким замечательным, жертвенным человеком он был (один из примеров - кабриолет «Мустанг», подаренный ей в честь окончания средней школы). Но потом, когда я не плакал на похоронах моих собственных родителей - они умерли с разницей в два года, отец от рака желудка, а мама от острого инфаркта, во время прогулки по пляжу во Флориде, — Кристи начала постигать своим умом тот самый несуществующий у меня эмоциональный градиент. На жаргоне Анонимных Алкоголиков я был «не способен ощущать собственные чувства».

 Я никогда не видела, чтобы ты выдавил из себя хотя бы слезинкуговорила она, проговаривая это тем бесцветным тоном, которым пользуются люди, когда объявляют абсолютно окончательный приговор разорванным отношениям. Даже когда ты объяснял мне, что мне нужно записаться на реабилитацию, так как иначе ты от меня уйдешь.

Этот разговор состоялся где-то недель за шесть до того, как она собрала свои вещи, перевезла их через весь город и начала жить с мистером Томпсоном. «Парень встречает свою девушку в кампусе АА»это тоже обычная поговорка на тех их встречах.

Я не плакал, когда смотрел, как она уезжает. Я не плакал и потом, когда зашел в наш маленький домик с большим залоговым долгом. Дом, в котором не родилось ребенка и уже не родится. Я просто лег на кровать, которая отныне принадлежала мне одному, закрыл рукой глаза и горевал.

Без слез.

Но я не был эмоционально невозмутимым. Кристи в этом была неправа. Как-то, когда мне было одиннадцать лет, я вернулся из школы домой, и в двери меня встретила мать. Она сказала, что мою собаку — это был колли по имени  Рэкс — сбила насмерть машина, а водитель даже не остановился. Я не плакал, когда мы его хоронили, хотя отец и сказал, что никто не будет считать меня из-за этого слабаком, плакал я тогда, когда мне об этом сообщила мать. Отчасти потому, что это было мое первое знакомство со смертью; но, главным образом из-за того, что именно я нес ответственность за пса, чтобы он всегда оставался надежно привязанным у нас на заднем дворе.

Также я плакал, когда врач моей мамы позвонил мне по телефону и сообщил о том, что произошло в тот день на пляже. «Мне жаль, но шансов не было никаких, сказал он. Иногда это случается внезапно, и врачи рассматривают такие случаи, как  своего рода благословение Господне».

Кристи тогда не было рядом - ей пришлось задержаться в школе, чтобы поболтать с другой матерью, у которой возникли вопросы, касающиеся последнего табеля ее сына — но я действительно плакал, вот так. Я спрятался в нашей крохотной ванной комнате, достал из корзины грязную простынь и плакал в нее. Недолго, но слезы пролились. Позже я мог бы рассказать ей об этом, но не видел в этом смысла, отчасти потому, что она могла подумать, будто я напрашиваюсь на жалость (это не термин из лексикона АА, но, вероятно, мог бы им быть), а отчасти потому, что я не считаю условием, необходимым для успешного брака, способность добывать из себя рыдания чуть ли не на заказ.

Я никогда не видел, насколько теперь могу это припомнить, чтобы хоть раз плакал мой отец; в самые эмоциональные моменты он мог разве что сподобиться на тягостный вздох или немного покряхтеть — никакого битья  в грудь или хохота не  позволял себе Вильям Эппинг. Он был из породы крепких, молчаливых мужиков, и моя мать более или менее была такой же. Итак, моя неспособность легко заплакать, возможно, имеет генетические причины. Но невозмутимость? Неспособность ощущать собственные чувства? Нет, это отнюдь не обо мне.

Кроме того раза, когда я получил известие о маме, припоминаю всего лишь один случай, когда я плакал взрослым, и случилось это тогда, когда я читал историю об отце нашего уборщика. Я сидел один-одинешенек в учительской Лисбонской средней школы3

, обрабатывая пачку сочинений, написанных учениками моего класса по языку и литературе для взрослых. Из дальнего конца коридора до меня долетал стук баскетбольного мяча, рев сирены, который извещал о тайм-аутах, и вопли толпы, которые сопровождали битву спортивных титанов: «Лисбонских борзых» и «Джейских тигров»4

. 

Кто может знать, когда жизнь балансирует в критической точке или почему?

Тема, которую я им назначил, была «День, который изменил мою жизнь». Большинство сочинений были трогательным, но ужасными: сентиментальные истории о доброй тетушке, которая взяла жить к себе беременную несовершеннолетнюю девушку, армейский товарищ, который продемонстрировал, что такое настоящее мужество, счастливая встреча со знаменитостью («Риск 5

 ведущим был Алекс Требек, я думаю, хотя возможно, и Карл Молдар). Если есть среди вас учителя, которые подрабатывали себе дополнительные три-четыре тысячи долларов на год, берясь за класс взрослых, которые учатся ради получения аттестата об Общем образовательном развитии (ООР)6

, им известно, какой угнетающей работой бывает чтение подобных сочинений. Процесс оценивания здесь почти что ни к чему, или так, по крайней мере, было в моем случае; я делал поблажку всем, так как мне никогда не попадался взрослый ученик или ученица, которые бы не старались выполнить своей задачи со старательностью или, по крайней мере, высидеть ее собственным задом. Каждый, кто в ЛСШ подавал исписанную бумагу, гарантировано получал от преподавателя английского языка и литературы Джейка Эппинга, как минимум, подпись, а если текст еще и был составлен в настоящие абзацы, тогда самая маленькая оценка была четыре с минусом.

Что делало эту работу тяжелой —это то, что вместо голоса моим главным средством преподавания стала красная ручка, я исписал ее практически дотла. Что делало эту работу тягостнойэто понимание того, что очень мало тех правок красной ручкой имели шансы закрепиться в памяти; когда кто-то достиг двадцатипяти-  или тридцатилетнего возраста, не узнав, как правильно писать слова (идеальный, а не идиальный), или заглавные  буквы в названиях (Белый дом, а не белый дом), или предложение, где присутствует существительное, а также и глагол, тот, вероятно, этому так никогда и не научится. А мы все придерживаемся своего, упрямо обводя неправильно использованное слово в предложениях наподобие «Мой муж высказал мне свое осуждение»,  или зачеркиваем слово доныривать  в предложении «После того я уже мог легко доныривать до буйка», меняя его на донырнуть. 

Именно такой безнадежной, неблагодарной работой я и занимался в тот вечер, когда неподалеку катился к очередному финальному свистку очередной матч школьных баскетбольных команд, итак, присно и во веки веков, аминь. Это было вскоре после того, как Кристи возвратилась из реабилитационного центра, и думаю, если тогда я и имел что-то в уме, то только надежду, что, возвратившись домой, увижу ее трезвой (так и случилось; своей трезвости она была верна лучше, чем своему мужу). Помню, у меня немного болела голова, и я тер себе виски, как это делаешь, когда стараешься предотвратить легкое раздражение, чтобы оно не превратилось в большое. Помню, я подумал: еще три сочинения, только три, и я смогу, наконец-то, уйти отсюда. Смогу отправиться домой, заварю себе большую чашку растворимого какао и погружусь в новый роман Джона Ирвинга 7

, подальше от этих искренних, но топорно сшитых текстов, которые откликаются молоточками в моей голове. 

Не прозвучало ни скрипок, ни предупредительных колокольчиков, ни одного ощущения, что моя скромная жизнь должна измениться, когда я взял из пачки и положил перед собой сочинение, написанное уборщиком. Но мы же никогда этого не знаем, разве не так? Монетка жизни оборачивается мельком.

Он писал дешевой шариковой ручкой, которая во многих местах запятнала все его пять страниц. Почерк у него был корявый, но, тем не менее, разборчивый, и нажимал он, похоже, довольно сильно, так как слова его были буквально врезаны в листы дешевой тетради; если бы я закрыл глаза и пробежался подушками пальцев по тем изрытым страницам, это было бы похоже на чтение шрифта Брайля. И еще он оставлял такой небольшой завиток, словно кудряшка, в конце каждой строчной буквы у. Я помню это во всех деталях.

Я также помню, как начиналось его сочинение. Я помню его слово в слово.

Тогда был не день а было под ночь. И ночь которая изменила мою жизнь была ночью когда мой отец убил мою мать и двух моих братьев а меня очень поранил. Он поранил мою сестру тоже и  так сильно шо она запала в кому. Через три года она умерла  так и не проснувшись. Ее имя было Эллен и я очень ее любил. Она любила собирать цветы и ставить их в вазы. 

На половине первой страницы мне начало щипать глаза, и я отложил мою верную красную ручку. Это случилось, когда я дошел до того места, где он заполз под кровать и кровь заливала ему глаза (она также забегала мне в горло, и вкус был ужасный),  вот тогда я уже начал плакатьКристи могла бы гордиться мной. Так я и читал до самого конца, не делая ни одной пометки, только вытирая себе глаза, чтобы слезы не капали на страницы, которые очевидно стоили ему очень больших усилий.  Думал ли я, что он более отсталый, чем остальные ученики, что он только на полшага опережает тех, кого по обыкновению называют «неспособными к образованию»? Но, ради Бога, для этого была причина, разве нет? И для его хромоты тоже. Это настоящее чудо, что он тогда вообще остался живым. А он остался. Хороший человек с постоянной улыбкой на лице, который никогда не повышал голос на детей. Хороший человек, который прошел через ад и упорно трудилсясо смиренной надеждой, как и большинство таких же —ради получения аттестата о среднем образовании. Пусть он и останется уборщиком весь остаток своей жизни, просто дядькой в зеленой или коричневой спецовке, который то ли толкает швабру, то ли шпателем, который он всегда держит в заднем кармане, отскребает от пола жвачку. Возможно, при других обстоятельствах он мог бы стать кем-то другим, но как-то ночью монетка его жизни обернулась мельком, и теперь он просто одетый в «Кархартт»8

 уборщик, которого дети из-за того, как он ходит, дразнят Гарри-Шкреком.

И я плакал. Это были настоящие слезы, те, которые выходят из самых глубин естества. С противоположного конца коридора я услышал, как Лисбонский духовой оркестр начал играть победную песню — родная команда выиграла, ну  и хорошо. Вероятно, чуть позже, Гарри с парой его коллег начнут разбирать трибуны и заметать набросанный под ними мусор.

На его сочинении я размашисто поставил большую красную 5. Смотрел на нее секунду или две, и тогда прибавил еще и большой красный +. Так как сочинение было хорошим, а еще потому, что его боль вызвала эмоциональный отклик во мне, его читателе. А разве не именно этого должно достигать написанное на 5 с плюсом? Вызвать какую-то реакцию?

Что касается меня, то я хотел бы, чтобы бывшая Кристи Эппинг была  права. Я хотел бы быть эмоционально невозмутимым, в конце концов. Так как все, что произошло потом - все те ужасные вещи - выплыли из тех моих слез.

Часть І

Водораздельный момент

Раздел 1

1

Гарри Даннинг выпустился блестяще. По его приглашению я пришел на скромную церемонию в актовом зале ЛСШ. У него действительно не было больше никого, поэтому я радушно откликнулся.

После благословения (высказанного отцом Бенди, который редко пропускал любые торжества в ЛСШ) я продрался сквозь рой друзей и родственников туда, где в торжественной черной мантии, держа в одной руке свой аттестат, а во второй арендованную академическую шапочку, одиноко стоял Гарри. Я взял ее у него, чтобы иметь возможность пожать ему руку. Он улыбался, демонстрируя челюсти с несколькими искривленными зубами и многими пробелами. Но вопреки всему, улыбался он солнечной, заразительной улыбкой.

 Благодарю, что пришли, мистер Эппинг. Очень вам признателен.

 Не за что, я с радостью. И зовите меня лучше Джейком. Это такой небольшой бонус, который я дарю тем ученикам, которые по возрасту могли бы быть моими родителями.

Он какую-то минуту оставался взволнованным, а потом рассмеялся.

 Думаю, я именно такой, конечно, почему нет? Восподи!

Я тоже рассмеялся. Многие люди вокруг нас смеялись. И слезы были, как же без этого. То, что тяжело мне, другим людям дается легко.

 А та пятерка с плюсом! Восподи! Я никогда, я за всю мою жизнь не получал пятерки с плюсом! И никогда  такого даже не ожидал!

— Вы заслужили ее, Гарри. А что вы, прежде всего, собираетесь сделать уже как выпускник средней школы?

Его улыбка на какую-то секунду угасла — это была перспектива, которой он еще не рассматривал.

 Думаю, я вернусь домой. У меня маленький домик, я его арендую, на Годдард-стрит9

, знаете? Он поднял вверх свой аттестат, осторожно держа его в пальцах так, словно боялся стереть на нем чернила. Я возьму его в рамку и повешу на стену. А потом, думаю, я налью себе стакан вина, сяду на диван, и просто буду любоваться им, пока не придет время ложиться спать.

 Это уже похоже на план, сказал я. А вы не желаете сначала вместе со мной съесть бифштекс с жареным картофелем? Мы могли бы сходить к Элу.

Я ожидал увидеть, что он на это скривится, но конечно, я судил его по своим коллегам. Не говоря уже о большинстве наших учеников; они избегали заведения Эла, словно чумы, в основном, предпочитая или  «Королеву молочницу» через дорогу от школы, или «Хай-Хетт» на шоссе 19610

, рядом с тем местом, где когда-то стоял старый Лисбонский драйв-ин11

. 

— Это было бы чудесно, мистер Эппинг. Благодарю!

— Меня зовут Джейк, помните?

— Конечно, Джейк.

Итак, я повел Гарри к Элу, куда со всего нашего факультета только я единственный и захаживал, и, хотя тем летом Эл нанял официантку, нас он обслуживал лично. Как обычно, с тлеющей в уголке губ сигаретой (нелегальной в публичном заведении, но это никогда не останавливало Эла) и с той же стороны лица прищуренным от дыма глазом. Увидев сложенную мантию выпускника и догадавшись, что у нас за оказия, он настаивал на аннулировании счета (и что это за счет; блюда у Эла всегда были исключительно дешевыми, что порождало сплетни о судьбе некоторых бродячих животных в тамошней округе). Он также сфотографировал нас и позже повесил снимок на так называемую им Стену городских знаменитостей. Среди других «знаменитостей» там висели покойный Альберт Дантон, основатель «Ювелирного магазина Дантона»; Эрл Хиггинс, бывший директор ЛСШ; Джон Крафтс, основатель «Автосалона Джона Крафтса»; ну и, конечно же, отец Бенди, настоятель храма Святого Кирилла. (Отец висел на  пару с папой Иваном XXIII12

последний не местный, но глубоко чтимый Элом Темплтоном, который называл себя «добрым кат’ликом».) На снимке, который Эл сделал в тот день, Гарри Даннинг широко улыбался. Я стоял рядом с ним, мы вместе держали его аттестат. Галстук у Гарри висел немного криво. Я помню, так как это напомнило мне о тех завитках, которые он делал в конце своих букв у. Я все помню. Я все помню очень хорошо.

2

Через два года, в последний день учебного года, я сидел в той самой учительской и продирался глазами сквозь пачку финальных эссе отличников моего семинара по американской поэзии. Сами дети уже ушли, отпущенные на очередные летные каникулы, и я вскоре собирался сделать то же самое. Но вообще-то меня целиком устраивало пребывание там, где я сидел, наслаждаясь необыкновенной тишиной. Я подумал, что прежде чем уйти, возможно, даже сделаю уборку в пищевом шкафчике. Кто-то  же должен это сделать, подумал я.

Ранее в тот же день ко мне прихромал Гарри Даннинг, это было сразу же после классного часа (который оказался довольно шумным, как и все занятия и лекции в последний день обучения), и протянул мне руку.

 Я просто хочу поблагодарить вас за все, сказал он.

Я улыбнулся:

 Вы уже как-то делали это, я помню.

 Да, но это мой последний день. Я увольняюсь. Про это я и хотел вам сказать и еще раз поблагодарить.

Я как раз пожимал руку Гарри, когда мимо нас пробежал какой-то мальчикне старше десятиклассника, судя по свежему урожаю прыщей на его лице и пафосно-комического кустика под нижней губой, который старался выглядеть бородкой, побормотав:

 Хромает Гарри-Шкрек по ой-вей-ню.

Я хотел было схватить школьника, имея намерение принудить его извиниться, но Гарри меня остановил. Его улыбка оставалась беззаботной, легкой.

 Не следует так переживать. Я к этому привык. Это же всего лишь дети.

 Так оно и есть,сказал я, но наша работа их учить.

 Я знаю, что вы хорошо с этим справляетесь. Но это не моя работа быть чьим-то, как-это-оно-у-вас-называется — учебным пособием. Особенно сегодня. Я надеюсь, вы будете заботиться о себе, мистер Эппинг.

По возрасту, он мог бы быть мне отцом, но обратиться ко мне Джейк  очевидно было ему не по силам.

И вы тоже, Гарри.

 Я никогда не забуду ту пятерку с плюсом, я ее тоже взял в рамку. Повесил прямо рядом с моим аттестатом.

 Приятно слышать.

Чудесно. Действительно это было чудесно. Пусть его сочинение принадлежало к примитивному искусству, но оно было насквозь все, до последней ниточки таким же правдивым и мощным, как любая из картин Бабушки Мозес13

. Без сомнений лучше того, что я сейчас читал. Грамматика в сочинениях отличников по-большей части была правильной и применение слов корректным (хотя мои осторожные, направленные на колледж не- авантюристы имели раздражающую тенденцию использовать пассивное склонение), но их писанина оставалась мертвенно-бледной. Скучной. Мои отличники были одиннадцатиклассникамитак как учениками выпускного класса наградил себя Мак Стедмен, глава нашего факультета, тем не менее, писали они, словно маленькие старенькие джентльмены и маленькие старенькие леди,  все с поджатыми губками, типа: Ой, берегись, Милдред, смотри, не поскользнись на тех коньках. Вопреки своим грамматическим ляпсусам и корявому почерку, Гарри Даннинг писал, как герой. В одном сочинении, по крайней мере.

Так я размышлял о разнице между агрессивным и согласительным стилями письма, когда на стене прокашлялся интерком:

 Есть ли мистер Эппинг в учительской западного крыла? Вы часом не там, Джейк?

Я встал, нажал кнопку и ответил:

 Еще здесь, Глория. Раскаиваюсь. Чем могу помочь?

— Вам звонят по телефону. Кажется, мужчина по имени Эл Темплтон. Я могу переключить его на вас, если желаете. Или сказать ему, что вы уже ушли.

Эл Темплтон, владелец и управляющий той харчевни, куда весь учительский состав ЛСШ, кроме вашего покорного слуги, отказывался ходить. Даже чтимый заведующий моим факультетомкоторый старался говорить наподобие какого-то декана из Кембриджа и уже приближался к пенсионному возрасту, так даже тот называл тамошнее фирменное блюдо не «Знаменитым фетбургером Эла», а «Знаменитым котбургером Эла»14

.

«Понятно, что это не настоящий кот,  говорили люди, или совсем не кот, но и говядиной оно быть не может за каких-то доллар девятнадцать центов». 

— Джейк, вы там не заснули, уважаемый?

— Да нет, вовсе нет, недоумевая, к чему это Элу надумалось звонить по телефону мне в школу. Зачем он вообще мне звонит по телефону, наконец? Отношения у нас с ним были сугубо повар-клиент. Я ценил его еду, а он мою к ней благосклонность. Давайте, переключайте его сюда.

 А почему вы, кстати, все еще там?

— Занимаюсь самобичеванием.

 Ооо! пропела Глория, и я вообразил себе, как затрепетали ее длинные ресницы. — Мне так нравится, когда вы говорите что-то грубое. Подождите, сейчас зазвенит звонок.

Она отключилась. Зазвонил телефонный аппарат внутренней линии, и я поднял трубку.

 Джейк? Это ты, друг?

Сначала я подумал, что Глория, наверное, неправильно расслышала имя. Этот голос не мог принадлежать Элу. Даже самая тяжелая в мире простуда не могла бы привести к такой хрипоте.

 Кто это?

— Эл Темплтон,  или она тебе не сказала? Боже, музыка, пока ожидаешь соединение, это такое дерьмо. Что случилось с Конни Френсис15

?

Он громко зашелся таким хриплым кашлем, что я вынужден был немного отодвинуть подальше трубку.

 Голос у тебя словно гриппозный.

Он рассмеялся, не переставая при этом кашлять. Комбинация была довольно ужасной.

 Немного есть, конечно.

 Наверное, тебя быстро накрыло.

Я был у него только вчера, раненько поужинал. Здоровенный бифштекс с жареным картофелем и молочный шейк с клубникой. Я считаю, что для мужчины, который живет сам, важно питаться всеми профилирующими группами продуктов.

 Можно сказать, и так. А можно сказать, это заняло какое-то время. Как не скажи, все правильно.

Я не знал, что на это ответить. Мы часто говорили с Элом за последние семь-восемь лет, на протяжении которых я ходил в его харчевню, и он бывал страннымнапример, упрямо называл «Патриотов Новой Англии» «Бостонскими патриотами»16

 или говорил о Теде Вильямсе17

, как о «другане», которого он лично знал, но никогда у меня не случалось с ним разговора, более странного, чем этот.

 Джейк, мне надо с тобой увидеться. Это важно.

 Могу ли я спросить

—Я готов к тому, что у тебя возникнет много вопросов, и я на них отвечу, но не по телефону.

У меня были сомнения, что уж так много ответов он сможет мне предоставить, прежде чем у него совсем пропадет голос, но пообещал, что приду через час, а то и раньше.

 Благодарю. Если сможешь, постарайся пораньше. Время, как это говорят, является существенно важным.

И он отключился, также внезапно, даже не попрощавшись.

Я обработал еще пару сочинений моих отличников, в стопке их оставалось еще четыре, но читать дальше было напрасным делом. У меня пропал драйв. Я смел остатки со стола в портфель и пошел. У меня промелькнула мысль, не подняться ли наверх в офис, чтобы пожелать Глории хорошего лета, но я ее откинул. Она будет оставаться здесь еще целую неделю, будет закрывать документацию по очередному учебному году, а я собирался прийти сюда вновь в понедельник, чтобы почистить буфетный шкафчик, такое сам себе дал обещание. Так как иначе учителя, которые будут использовать учительский кабинет в западном крыле во время летних  сессий, найдут его полным тараканов.

Если бы я знал, что приготовило для меня будущее, я обязательно бы поднялся наверх, чтобы увидеться с ней. Возможно, даже решился бы на поцелуй, тот флирт, который витал между нами последние пару месяцев, склонял к этому. И, конечно же, ничего тогда я не знал. Монетка жизни оборачивается мельком.

3

Харчевня Эла находилась в серебряном трейлере18

, который стоял на задворках Мэйн-стрит, в тени старой фабрики Ворумбо19

. Подобные здания обычно имеют убогий вид, но Эл замаскировал бетонные блоки, на которых стояло его заведение, красивыми цветниками. Там даже была небольшая аккуратная лужайка, которую Эл лично подстригал старомодной косилкой. Косилка была ухоженной так же заботливо, как и его цветы, как и та лужайка; ни пятнышка ржавчины на ее стрекочущих, выкрашенных в яркий цвет лезвиях. Словно ее приобрели у местного дилера «Вестерн авто»20

 всего лишь неделю назад…то есть если бы в Лисбон-Фолсе все еще существовал магазин «Вестерн авто». Был такой когда-то, но где-то на сломе столетий пал жертвой больших гипермаркетов.

Я подошел по мощеной дорожке к крыльцу, и там задержался, помрачнел. Исчезла вывеска ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ХАРЧЕВНЮ ЭЛА, ДОМ ФЕТБУРГЕРА! Ее место занял прямоугольник картона с надписью ЗАКРЫТО; НЕ ОТКРОЕТСЯ ПО БОЛЕЗНИ. БЛАГОДАРИМ ЗА ГОДЫ ОБОЮДНОГО БИЗНЕСА; БЛАГОСЛОВИ ВАС ГОСПОДЬ.

Я пока что не вошел в туман ирреальности, который вскоре меня проглотит, но первые его ростки уже обвивали меня и я их чувствовал. Это не какая-то там летняя простуда послужила причиной надорванности, которую я услышал в голосе Эла, не просто хриплый кашель. И не грипп. Судя по объявлению, у него что-то посерьезнее. Но какого же это рода серьезное заболевание могло овладеть им за каких-то двадцать четыре часа? Да даже меньше. Сейчас полтретьего. Вчера вечером я ушел отсюда в пять сорок пять и Эл был в полном порядке. Разве что немного возбужденный. Я вспомнил, что спросил у него, не многовато ли он выпил своего собственного кофе, и он ответил «нет», он просто думает о том, как отправится в путешествие. Часто ли люди, которые заболевают — заболевают достаточно серьезно, чтобы закрыть бизнес, который вели своими силами в течение двадцати лет - говорят о том, что собираются ехать куда-то путешествовать? Возможно, кое-кто, но вряд ли  чтобы таких было много.

Дверь приоткрылась, когда я все еще тянулся рукой к щеколде, и в косяке харчевни появился Эл, он смотрел на меня без улыбки. Я тоже смотрел на него, чувствуя, как туман ирреальности сгущается вокруг меня. День был теплым, но туман был холодным. В тот миг я все еще мог развернуться и выйти из него, повернуть назад в свет июньского солнца, и часть моей души так и хотела сделать. А впрочем, больше я застыл от удивления и тревоги. А еще от ужаса, должен также и это признать. Так как серьезная болезнь нас серьезно пугает, именно так, а Эл был серьезно болен. Я увидел это сразу. Было похоже на то, что он смертельно болен.

Дело было не только в том, что его по обыкновению румяные щеки запали и посерели. Дело было не в его полных слез синих глазах, которые теперь казались выцветшими и близоруко щурились. И не в его волосах, до этого почти полностью черных, а теперь почти полностью седых – в конце концов, раньше он мог пользоваться одним из тех косметических средств, а теперь, под влиянием обстоятельств, решил его смыть и выглядит без грима.

Наиболее невероятным было то, что за двадцать четыре часа с того времени, как я его видел, Эл Темплтон на вид похудел, по крайней мере, на тридцать фунтов. А может, даже на сорок, что представляло где-то четверть веса всего его тела до этого. Никто не теряет тридцать или сорок фунтов на протяжении неполных суток, никто. Вот тогда, я думаю, туман ирреальности и поглотил меня целиком.

Эл улыбнулся, и я увидел, что вместе с весом он потерял и зубы. Десна у него были бледными, нездоровыми.

 Как тебе мой новый вид, Джейк?

Он закашлялся, гнетущие звуки выходили из его тела.

У меня и челюсть отвисла. Из открытого рта не вылетело ни слова. Мысль о бегстве вновь выпорхнула в каком-то боязливом, брезгливом закоулке моего мозга, тем не менее, даже если бы тот закоулок имел надо мной власть, я не мог этого сделать. Меня сковало на месте.

Эл справился с кашлем и вынул из заднего кармана платочек. Сначала вытер себе рот, а потом ладонь. Прежде чем он успел спрятать платочек, я заметил, что он запачкан красным.

 Заходи, пригласил он. Есть что рассказать, а ты единственный, я думаю, кто способен выслушать. Будешь слушать?

— Эл, произнес я. Голос мой прозвучал низко, бессильно, я сам себя едва расслышал. Что случилось с тобой?

— Ты меня выслушаешь? 

— Конечно.

 У тебя возникнут вопросы, и я отвечу на все, что смогу, но старайся свести их до минимума. Голоса у меня почти не осталось. Черт, у меня силы  почти не осталось. Давай, заходи вовнутрь.

Я вошел. В харчевне было темно, прохладно и пусто. Барная стойка стояла отполированная, без единой крошки; отблескивали хромом высокие стулья; сиял идеально начищенный кофейный аппарат; лозунг "ЕСЛИ ВАМ НЕ НРАВИТСЯ НАШ ГОРОД, ПОИЩИТЕ СЕБЕ РАСПИСАНИЕ ДВИЖЕНИЯ" висел на обычном месте, возле кассы «Сведа»21

. Единственное, чего не хватало, это посетителей.

Да, еще и хозяина-повара, конечно. Эла Темплтона заменил пожилой, больной призрак. Когда он повернул ручку дверной задвижки, замыкая нас изнутри, щелкнуло очень громко.

4

 Рак легких, сказал он, как будто, между прочим, после того, как провел нас к столу в дальнем уголке харчевни. Он похлопал себя по карману рубашки, и я увидел, что там пусто. Вечно присутствующая в том кармане пачка «Кэмэла» без фильтра исчезла. Не удивительно, я начал, когда мне было одиннадцать, и курил до того самого дня, когда получил этот диагноз. Больше, черт побери, пятидесяти лет. Три пачки в день, пока в семидесятых цены не полезли вверх. Тогда я решился на жертву и попустил до двух пачек в день. Он хрипло хохотнул.

Я хотел было сказать ему, что его арифметика неправильная, так как я знаю его настоящий возраст. Когда я как-то в конце зимы зашел сюда и спросил, почему он работает возле гриля в детском колпаке с надписью «Счастливых именин», он ответил: «Так как сегодня мне исполнилось пятьдесят семь, друг. И, я теперь полностью легальный Хайнц» 22

. Но он просил меня не задавать вопросов, кроме самых необходимых, и я предположил, что это условие распространяется и на то, чтобы не лезть к нему с уточнениями.

 Если бы я был тобойа я хотел бы этого, хотя никогда не желал бы, что бы на тебя перешло мое такое состояние, я бы подумал: «Что-то здесь есть скользкое, никто в течение суток не может вдруг заболеть  запущенным раком». Ты же так думаешь, правильно?

Я кивнул. Думал я именно так.

 Ответ достаточно прост. Это случилось не за одну ночь. Я начал выхаркивать себе мозг приблизительно месяцев семь назад, еще в мае.

Это было новостью для меня; если он действительно кашлял, то это случалось тогда, когда меня не было рядом. И больше того, он вновь путается в арифметике.

 Эл, эй? Сейчас июнь. Семь месяцев назад был декабрь.

Он махнул на меня рукойпальцы усохшие, перстень Корпуса морской пехоты, который раньше плотно сидел на одном из них, теперь болтаетсятак, словно говорил: «Попусти, не обращай пока что на это внимания».

 Сначала я думал, что это у меня просто тяжелая форма простуды. Но температуры не было и кашель, вместо того чтобы пройти, только усиливался. Потом я начал худеть. Ну, я же не дурак, дружище, я всегда помнил, что карты могут лечь так, что мне выпадет болезнь на букву Р... хотя и мой отец, и мать, конечно, оба, дымили, к черту, словно те паровозы, но пережили за восемьдесят. Думаю, мы всегда найдем оправдание тому, чтобы потакать нашим плохим привычкам, разве нет?

У него вновь начался кашель, и он достал платочек. Когда кашель ослаб, он продолжил:

 Я не должен отвлекаться на побочные темы, хотя делал эту всю свою жизнь, и перестроиться тяжело. Фактически, тяжелее, чем распрощаться с сигаретами. В следующий раз, когда я начну отступать от курса, просто проведи пальцем себе поперек горла, хорошо?

— Хорошо, ответил я, соглашаясь.

В то мгновение я уже было подумал, что все это мне снится. Если так, то сновидение было чрезвычайно реалистичным, вплоть до теней, которые раскинул по всему заведению работающий под потолком вентилятор, они маршировали по скатеркам с надписью НАШЕ САМОЕ ЦЕННОЕ ДОСТОЯНИЕВЫ!

— Короче говоря, я пошел к врачу и сделал рентген, а там и они, огромные, как черт меня побери. Две опухоли. Распространенный некроз. Неоперабельный.

«Рентген,  подумал я, разве его все еще используют для диагностирования рака 

— Какое-то время я продержался, но, в конце концов, был вынужден вернуться.

 Откуда? С Льюистона23

? Из Центральной клинической больницы штата?

— Из своего путешествия.Его глаза цепко вглядывались в меня из тех темных впадин, где они теперь прятались. Хотя это не был отпуск.

 Эл, для меня все это попахивает абсурдом. Вчера ты был здесь, и был в полном порядке.

 Посмотри вблизи внимательно на мое лицо. Начни с волос, а дальше ниже. Старайся игнорировать то, что со мной сделал ракон чертовски портит человеческое обличие, что касается этого, не сомневайся, а потом скажи мне,  тот ли я самый человек, которого ты видел вчера.

 Ну, ты, очевидно, смыл краску с

—Никогда их не красил. Не буду обращать твое внимание на зубы, которые я потерял, пока отсутствовал…далеко. Знаю, ты сам это заметил. Думаешь, это рентгеновское облучение наделало? Или стронций-90 в молоке? Я вообще никогда  не пью молока, разве что в конце дня брызну немного себе в последнюю чашку кофе.

 Стронций, какой?

— Забей. Обратись к женскому элементу в своей душе. Посмотри на меня, как женщины смотрят на других женщин, когда оценивают их возраст.

Я попробовал сделать так, как он сказал, и, хотя то, что я высмотрел, никогда бы не смогло стать доказательством в судебном процессе, меня это убедило. Паутины морщин разбегалась из уголков его глаз - та деликатная зыбь, которую можно увидеть у людей, которым уже не нужно раз за разом демонстрировать свои дисконтные карточки пенсионера, когда они заглядывают в кассу кинотеатра. Морщины, которых там не было еще вчера вечером, теперь синусоидами бороздили лоб Эла. Еще две морщины - намного глубже - заключили в скобки его рот. Подбородок у него был острее, и кожа у него на горле обвисла. Острый подбородок и отвисшую кожу могло объяснить катастрофическое похудение Эла, но эти морщины... и если он не солгал в отношении своих волос...

Он, молча, улыбался. Это была пасмурная улыбка, тем не менее, не без присутствия юмора. От чего казалась еще худшей.

 Помнишь мой день рождения в этом марте? «Не переживай, Эл, ты тогда говорил, если этот идиотский колпак вспыхнет, когда ты наклонишься над грилем, я схвачу огнетушитель и спасу тебя». Ты это помнишь?

Я помнил.

 Ты еще сказал, что ты теперь легальный Хайнц.

 Именно так. А теперь мне шестьдесят два. Я знаю, из-за рака я выгляжу еще старше, но это…и вот это—он коснулся своего лба и уголков глаз. Это настоящие вековые отметины. Знаки почета своего рода.

 Эл…можно мне стакан воды?

— Конечно. Шок, не так ли? он взглянул на меня сочувственно. Ты думаешь: «Или я сошел с ума, или он, или мы вместе с ним вдвоем». Я понимаю. Насмотрелся.

Он тяжело встал и отошел от стола, спрятав правую руку себе под левую подмышку, словно таким образом старался удержать себя всего. Далее он повел меня за барную стойку. Вот тогда я осознал еще одну нереальную деталь в его внешнем виде: кроме тех случаев, когда мы с ним сидели на одной лавке в церкви Св. Кирилла (это случалось редко; хотя меня и воспитывали в вере, не такой я уже верный кат'лик) или встречались на улице, я никогда не видел Эла без его поварского фартука.

Он достал с полки сияющий стакан и налил мне воды из натертого до блеска крана. Я поблагодарил и отвернулся, чтобы идти назад к столу, но он похлопал меня по плечу. Лучше бы он этого не делал. Ощущение было такое, словно, останавливая одного из трех, меня похлопал Колриджев Старый Моряк24

. 

— Прежде чем мы вновь сядем, я хочу, чтобы ты кое-что увидел. Так будет быстрее. Только «увидеть»  здесь совсем не то слово. Думаю, «пережить»  намного ближе. Допивай, дружище.

Я выпил уже полстакана. Вода была прохладной и вкусной, но я не мог оторвать глаз от Эла. Трусливый уголок  моей души думал, не заманивают ли меня в какую-то ловушку, словно первую невольную жертву в тех фильмах о кровавых маньяках, в названиях которых, кажется, всегда присутствуют цифры. Но Эл просто стоял, положив одну руку на барную стойку. Рука была покрыта глубокими морщинами. Непохожая на руку пятидесятилетнего человека, даже больного раком, а еще...

 Это радиация наделала? вдруг спросил я.

 Наделала что?

— У тебя загар. Не говоря уже о тех темных пятнах на тыльных сторонах ладоней. Их можно получить или от радиации, или от сильного солнца.

 Ну, поскольку радиационного лечения я не получал, то это от солнца. У меня его было довольно много в течение последних четырех лет.

Насколько мне было известно, последние четыре года Эл провел, по большей части переворачивая бифштексы и готовя молочные коктейли под флуоресцентными лампами, но я промолчал. Просто допил остаток воды. Ставя стакан на покрытую пластиком барную стойку, я заметил, что у меня немного дрожит рука.

 Хорошо, что там такое, что ты хотел бы, что бы я увидел? Или пережил?

— Иди сюда.

Он повел меня по длинному узкому кухонному помещению мимо двойного гриля, фритюрницы, раковины, холодильника «Фрост Кинг» и морозильной камеры высотой по пояс. Он остановился перед молчаливой посудомоечной машиной и показал рукой на двери в конце кухни. Те были низенькими; проходя через них, Элу пришлось наклонить голову, а он был всего пять футов и семь дюймов роста, или где-то так25

. У меня шесть и четыре — кое-кто из детей звал меня Вертолет Эппинг.

 Это здесь, проговорил он. За этой дверью. 

— Разве там не твой склад?

Абсолютно риторический вопрос; я видел, как он годами выносил оттуда ящики консервов, мешки с картофелем и упаковки сухих продуктов, и сам, к черту, хорошо знал, что там.

Эл, казалось, не слышал.

 Ты не знал, что сначала я открыл эту забегаловку в Оберне26

?

— Нет.

Он кивнул, и этого уже хватило, чтобы вызвать у него новый приступ кашля. Он подавил его бессменным, уже запачканным платочком. Когда, наконец, последняя серия кашля пошла на спад, он бросил этот платок в ближайший мусорный бак, и тогда выхватил из держателя, который стоял на полке, пачку салфеток.

 Это такой себе «Алюминер», сделанный в тридцатых в стиле арт-деко, как и подобает. Я такой  хотел с того дня, когда отец повел меня, тогда еще маленького, в «Чат-Н-Чу»27

 в Блумингтоне. Купил его полностью оборудованным и открыл на Пайн-стрит. В том квартале я продержался почти год и увидел, что если останусь там, то уже в следующем году буду банкротом. Там по соседству было много других заведений типа «закусил и беги», некоторые красивые, другие не очень, все со своей постоянной клиентурой. Я там был, словно  юный выпускник юридического факультета, который старается открыть собственное дело в городке, где уже есть дюжина готовых к услугам юристов. А еще в те времена «Знаменитый фетбургер Эла» продавался за два пятьдесят. Даже тогда, в девяностых, два пятьдесят была самая маленькая цена, которую я мог предложить.

 Как же тогда, к черту, ты продаешь их дешевле, чем вполовину сейчас? Разве что это и на самом деле  котятина.

Он фыркнул, этот звук откликнулся бессильным эхом в глубине его груди.

 Дружище, то, что я продаю, это стопроцентно чистая американская говядина, самая лучшая в мире. Знаю ли я, что говорят люди? Конечно. Я на это не обращаю внимания. А что иначе можно сделать? Запретить людям говорить? Так же ты можешь попытаться запретить ветру дуть.

Я провел пальцем себе поперек горла. Эл улыбнулся.

 Да, вновь сбился на окольный путь, понимаю, но это направление, по крайней мере, является частью моей истории. Я мог бы продолжать биться головой о стену на Пайн-стрит, но Иванна Темплтон не глупых воспитывала. «Лучше убежать и начать драку снова в какой-то другой день»учила обычно она нас, своих детей. Я забрал остатки своего капитала, выцыганил у банка еще пять тысяч кредита — не спрашивай у меня, каким способом — и перебрался сюда, в Фолс. Бизнес, как и в первый раз,  шел не очень хорошо, не при таком экономическом состоянии, как сейчас, и не среди тех глупых побасенок об Эловых котбургерах, песбургерах или скунсбургерах, или что там еще возбуждает человеческое воображение, но выпало так, что я больше не привязан к здешней экономике, как остальные люди. Так произошло из-за того, что находится за дверью этого склада. Этого не было там, когда я начинал свой бизнес в Оберне, я могу присягнуть на целой пирамиде из Библий, хоть десять футов высотой. Оно проявилось только здесь.

 О чем это ты говоришь?

Он вперился  в меня своими водянистыми, новоприобретенными стариковскими глазами:

 Говорильня закончилась. Тебе нужно самому убедиться. Давай, открывай.

Я с сомнением посмотрел на него.

 Отнесись к этому, как к последней просьбе умирающего, сказал он. Давай, дружище. То есть если ты на самом деле мне друг. Открывай дверь.

5

Я солгал бы, если бы сказал, что мое сердце не перепрыгнуло на большую скорость, когда я повернул ручку и потянул. У меня не было ни малейшего понятия, что могу там узреть (хотя мне вроде бы вспоминается на мгновение воображенная картина с мертвыми котами, уже освежеванными, готовыми к электрической мясорубке), но, когда Эл протянул руку мимо моего плеча и включил свет, я увидел...

Конечно, просто склад.

Маленький и аккуратный, как и остальная часть его харчевни. Вдоль обеих стен шли полки, заставленные большими, ресторанного размера консервными жестянками. В дальнем конце, где крыша закруглялась книзу, находилось оборудование для уборки, хотя метлу и швабру пришлось положить на пол, так как эта часть домика - трейлера была не выше трех футов. Пол покрывал тот самый серый линолеум, как и по всей харчевне, но вместо легкого запаха жареного мяса здесь властвовал запах кофе, овощей и специй. Присутствовал здесь  также какой-то другой запах, слабенький и не очень приятный.

 Хорошо, сказал я. Это склад. Чистый и полностью экипированный. Ты получаешь 5 за складской менеджмент, если есть такая дисциплина.

 Что ты чувствуешь за запах?

— Специи, преимущественно. Кофе. Возможно, еще какой-то освежитель воздуха, я не уверен.

 Ага-ага, я пользуюсь «Глэйдом». Как раз из-за этого, другого запаха. Ты хочешь сказать, что больше ничего не чувствуешь?

— Да, что-то здесь есть еще. Похоже на запах серы. Напоминает мне запах жженых спичек.

Оно мне также напомнило ядовитые газы, которые выпускала моя семья после приготовленных мамой  бобов в субботний вечер, но мне не хотелось об этом говорить. Неужели противораковая терапия провоцирует пердеж?

— Это сера. И кое-что другое, и близко не Шанель5. Это запах фабрики, дружище.

Чем дальше, тем чуднее, но я на это лишь заметил (деликатным тоном, достойным абсурдной вечеринки с коктейлями):

 В самом деле?

Он улыбнулся вновь, показав те провалы, где еще вчера были зубы.

 Что-то ты слишком вежлив, если не говоришь, что Ворумбо была закрыта едва ли не во времена президента Рузвельта. Что фабрика фактически сгорела до тла в конце восьмидесятых, и все, что там осталось торчать до сих пор, он кивнул большим пальцем себе за спину, всего лишь фальшивая фабричная лавочка. Стандартная приманка для остановки туристов в разгар туристического сезона, точно такая же, как «Кеннебекская фруктовая компания»28

 во время фестиваля «Мокси». А еще ты думаешь, что уже почти пора схватиться за мобильный и вызвать людей в белых халатах. Такой расклад, дружище?

— Я не собираюсь никого вызвать, так как ты не сумасшедший. Сам я в этом не очень был уверен. Тем не менее, здесь всего лишь склад, и это правда, что фабрика Ворумбо за последние четверть столетия не выпустила и куска ткани.

 Да, ты прав, никому ты не позвонишь, так как я хочу, чтобы ты отдал мне свой мобильный телефон, кошелек и все деньги, которые есть в карманах, включая монеты. Это не грабеж; ты все получишь назад. Ты это сделаешь?

— Сколько это займет времени, Эл? Так как прежде чем я смогу поставить последнюю точку в классном журнале завершенного учебного года, мне надо проверить еще несколько ученических сочинений.

 Времени это займет, сколько ты захочешь, ответил он, так как здесь это занимает только две минуты. Это всегда  занимает две минуты. Дай себе где-то час и хорошо все вокруг рассмотри, если хочешь, хотя на твоем месте я бы этого не делал, по крайней мере, не в первый раз, так как это будет шок для всего организма. Сам увидишь. Ты мне доверяешь? Что-то он такое усмотрел в выражении моего лица, так как, сжав губы, за которыми прятались остатки его зубов, проговорил:Прошу, Джейк. Я очень тебя прошу. Как умирающий, умоляю.

У меня не было сомнений, что он сошел с ума, но вместе с тем я был уверен, что он говорит правду о своем состоянии. Глаза у него, казалось, запали еще глубже за то короткое время, что мы говорили. Кроме того, он обессилел. Каких-то две дюжины шагов от столика, за которым мы сидели в одном конце харчевни к складу в противоположном ее конце, а его уже качало. А еще тот окровавленный платочек, напомнил я себе. Не забывай об окровавленном платочке.

Ну и ещеиногда легче просто согласиться, вы так не считаете? «Брось, пусть ведет Господь»любят повторять на тех встречах алкоголиков, куда ходила моя экс-жена, хотя я решил, что в данном контексте  это будет: брось, пусть ведет Эл. До какого-то момента, во всяком случае. И хватит уже, сказал я себе, более волокитным, чем это, делом в наши дни является обычная посадка в самолет. А Эл даже не требует у меня, чтобы я разулся и поставил ботинки на конвейер.

Я отстегнул с пояса телефон и положил его на ящик с банками консервированного тунца. Туда же я добавил кошелек, несколько отдельно сложенных бумажных банкнот, доллар с мелочью монетами и связку ключей.

 Оставь себе ключи, они не важны.

Для меня они были важными, но я удержал рот на замке.

Эл полез себе в карман и добыл оттуда пачку банкнот, значительно более толстую, чем та,  которую я положил поверх картонного ящика.

 Заначка. На случай, если тебе захочется приобрести какой-либо сувенир или что-то еще. На, бери.

 Почему бы мне для этого не воспользоваться моими собственными деньгами? я думал, что это замечание звучит вполне осмысленно. Словно весь этот сумасшедший разговор имел хоть какой-нибудь смысл.

 Не переживай сейчас за это, сказал он. Опыт сам предоставит ответ на большинство твоих вопросов, и лучше, чем это сделал бы я, даже если бы чувствовал себя супер, а я сейчас нахожусь по абсолютно другую сторону мира от суперского состояния. Бери деньги.

Я взял пачку и большим пальцем перебрал банкноты. Сверху лежали однодолларовые купюры, и они казались вполне пригодными. Дальше я дошел до пятерки, и она выглядела вполне пригодной, и в тот же время странной. На ней поверх Эйба Линкольна была надпись ОБЕСПЕЧЕНА СЕРЕБРОМ 29

, а левее портрета большая синяя цифра 5 . Я посмотрел банкноту на свет.

 Это вовсе не фальшивка, если ты сейчас об этом думаешь, голос у Эла звучал утомлено-насмешливо.

Может, и так, на прикосновение эта пятерка была такой же настоящей, как и на вид, но на ней не проступал портрет.

 Если и настоящая, тогда это старая купюра.

 Джейк, просто положи деньги в карман.

Я послушался.

 Ты не носишь с собой карманный калькулятор? Или еще что-нибудь электронное?

— Ничего такого.

 Ну, я думаю, тогда ты готов отправляться. Повернись лицом к задней стене склада. Прежде чем я успел это сделать, он хлопнул себя по лбу, воскликнув:Ох ты, Господи, куда подевался мой ум? Я забыл о нем, о Желтой Карточке.

 О ком? Что это такое?

—Есть там такой, мистер Желтая Карточка. Это просто я так его называю, так как не знаю его настоящего имени. Вот, возьми это. Порывшись у себя в карманах, он вручил мне пятидесятицентовую монету. Я такую последний раз видел бог знает  когда. Вероятно, еще в детстве.

Я взвесил монету на ладони:

 Не думаю, что мне следует ее у тебя брать. Это, наверное, ценная вещь.

 Конечно, ценная, стоит ровно полдоллара.

Его пронзил кашель, и на этот раз он трясся, словно под ураганным ветром, тем не менее, когда я сделал шаг к нему, он отмахнулся. Он оперся на ящик, поверх которого лежали мои вещи, сплюнул в пучок салфеток, взглянул, скривился, и тогда скомкал их в кулаке. По его изможденному лицу катился пот.

 Приступ горячки. Проклятый рак разладил вместе со всем дерьмом внутри меня также и мой внутренний термостат. Что касается Желтой Карточки. Это просто пьянчужка, безвредный, но он не такой, как остальные. Такое впечатление, будто он что-то знает. Думаю, это просто случайностьтак как он всегда ошивается неподалеку от места твоего выхода, тем не менее, я считаю необходимым предупредить, чтобы ты был с ним осмотрительным.

 Зря стараешься, сказал я. Мне ни хера не понятно, о чем ты вообще здесь говоришь.

 Он скажет: «У меня есть желтая карточка от зеленого фронта, давай сюда бак, так как сегодня двойная цена». Понял?

— Понял, дерьмо все более углубляется.

И у него действительно есть какая-то желтая карточка, заткнутая за бинду его шляпы. Вероятно, это всего лишь карточка какой-то таксомоторной компании, а может, найденный где-то в водостоке купон из «Красного и Белого»30

, но его мозг напрочь залит дешевым вином, и, похоже, он считает эту карточку чем-то наподобие  «Золотого билета» Вилли Вонки31

. Итак, ты скажешь: «Лишнего доллара нет, но вот, держи полбака», и отдашь ему эту монету. Дальше он может сказать…— Эл поднял вверх один из своих теперь уже костлявых пальцев. Например, он может  спросить: «Зачем ты здесьНе думаю, что действительно спросит, хотя это и возможно. Там так много всего, чего я не понимаю. И хоть бы там, что он не говорил, ты иди дальше от той сушилкион всегда находится возле нееи дальше, к воротам. Когда ты уйдешь оттуда, он, вероятно, скажет: «Я знаю, что у тебя есть лишний доллар, ты, дешевый ублюдок», но не обращай внимания. Не оглядывайся. Перейдешь колею, и окажешься на перекрестке Лисбон- и Мэйн-стрит. Эл подарил мне ироничную улыбку. А там уже, дружище, весь мир принадлежит тебе.

 Сушилка? мне вроде бы  припоминалось что-то  возле того места, где теперь стояла эта харчевня, я думал, что это действительно могла быть сушилка старой фабрики Ворумбо, тем не менее, чем бы то здание когда-то не было, ее там давно нет. Если бы в задней стене склада этого удобного «Алюминера» было окошко, через него видно было бы разве что мощенный кирпичом задний двор и магазин под названием «Твои Мэнские одежки». Я там сделал себе подарок, приобретя костюм «Норт Фейс»32

 вскоре после Рождества, и, с немалой скидкой.

 Да брось ты думать о той сушилке, просто не забудь, о чем я тебе говорю. А теперь вновь повернись — ага, так — и сделай два-три шага вперед. Небольшие. Детские. Вообрази себе, словно в полнейшей тьме ты с верхней площадки пытаешься нащупать ступней первую ступеньку, так, осторожно.

Я сделал, как он настаивал, чувствуя себя при этом самым большим в мире болваном. Один шаг... наклоняю голову, чтобы не удариться ей об низ алюминиевого потолка... два шага... теперь даже немного пригнулся. Еще несколько шагов, и мне придется опускаться наприсядки. Вот этого уже я делать не собираюсь, даже по просьбе умирающего друга.

 Эл, это чудачество. Если тебе на самом деле не надо, чтобы я вынес отсюда ящик фруктовых коктейлей или несколько упаковок конфитюра, мне здесь делать больше не че...

И именно в это мгновение моя ступня упала вниз, как будто случайно, когда начинаешь спуск по ступенькам. Вот только эта же самая ступня так же крепко оставалась стоять на темно-сером линолеуме пола. Я ее ясно видел.

 Вот ты и наткнулся, проговорил Эл. Хрипение пропало из его голоса, по крайней мере, временно; слова эти прозвучали мягко, удовлетворенно. Ты нашел путь, дружище.

Что это я такое нашел? Что на самом деле я чувствовал? Сила внушения, думал я, есть самое вероятное объяснение, поскольку неважно, что я чувствую, так как собственную ступню я вижу на полу. Разве...

Знаете, как вот в солнечный день закроешь глаза и видишь образ того, на что только что смотрел? Похожее было и сейчас. Смотря на свою ступню, я видел ее на полу. Но когда я моргнулна миллисекунду до того или после того, как закрылись мои глаза, наверняка сказать не могуя увидел свою ступню на какой-то ступеньке. И там не светила слабенькая шестидесятиваттная лампочка. Там ярко сияло солнце.

Я застыл.

 Отправляйся далее,сказал Эл. Ничего плохого с тобой не произойдет, дружище. Просто иди дальше. — Он жестоко закашлялся, а потом как-то так безнадежно прохрипел: — Мне позарез надо, чтобы ты это сделал.

Я так и сделал.

Господи помилуй, я это сделал.

Раздел 2

1

Я сделал еще один шаг вперед и сошел еще на одну ступеньку. Собственные глаза продолжали уверять меня, что я остаюсь на полу в складе харчевни Эла, тем не менее, я стоял прямо, но головой уже не касался потолка склада. Что, конечно же, было невозможно. В ответ на сенсорное возбуждение, беспомощно повел себя мой желудок, я почувствовал, что сэндвич с яичным салатом и кусок яблочного пирога, которые я съел на ленч, вот-вот готовы нажать на кнопку катапультирования.

Позади меня — немного издалека, словно он стоял не в каких-то пяти футах, а в пятнадцати ярдах - долетел голос Эла:

 Закрой глаза, дружище, так будет легче.

Как только я это сделал, моментально исчезло сенсорное возбуждение. Чувство было такое, словно у меня исправилось косоглазие. Или, наверное, более точным сравнением будетсловно я надел специальные очки в 3-D кинотеатре. Я продвинул вперед правую ступню, и спустился еще на одну ступеньку. Там все-таки были  ступеньки, с отключенным зрением мое тело не имело относительно этого никаких сомнений.

 Еще две, и можешь открыть глаза,произнес Эл. Голос его донесся еще из большего далека, чем до этого. Не от двери склада, а из другого конца харчевни.

Шаг вниз левой ступней. Вновь правой, и вдруг у меня что-то как будто щелкнуло в голове, точно как вот бывает, когда летишь в самолете, и вдруг изменяется давление. Темное поле моих закрытых век превратилось в красное, а кожа ощутила тепло. Солнечный свет. Никаких сомнений. И этот серный дух сгустился, передвинувшись по шкале обонятельных ощущений от едва присутствующего до активно неприятного. И относительно этого также не возникло никаких сомнений.

Я стоял уже не в складе. Я вообще находился не в харчевне Эла. Хотя и не существовало двери из склада во внешний мир, я оказался  снаружи. Во дворе. Но он больше не был вымощен кирпичом, и его не окружали другие торговые заведения. Я стоял на грязном, потрескавшемся бетоне. Несколько огромных металлических контейнеров стояли напротив глухой белой стены, где должен был бы находиться магазин «Твои Мэнские одежки». Они были доверху чем-то заполнены и накрыты большими, словно паруса, джутовыми дерюгами.

Я обернулся, чтобы посмотреть на большой серебристый трейлер, в котором располагалась харчевня Эла, но трейлер исчез.

2

Этим местом должно было быть неприглядное, словно из какого-то романа Диккенса, убожище шерстоткацкой фабрики Ворумбо, и фабрика эта работала полным ходом. Я слышал грохот красильных и сушильных машин, шух-ШВАХ, шух-ШВАХ  огромных шерстоткацких станков, которые когда-то занимали весь второй этаж (в небольшом музейчике Лисбонского исторического общества на Верхней Мэйн-стрит я видел фотографии тех машин, возле которых копошились женщины в платочках и комбинезонах). Беловато-серый дым клубился из трех высоких труб, которые потом завалились во время большой бури в конце восьмидесятых.

Я стоял возле большого, выкрашенного в зеленый цвет здания в форме куба — это и есть сушилка, решил я. Она занимала половину двора и возвышалась футов на двадцать. Я только что сошел сюда по ступенькам, но теперь там не было никаких ступенек. Пути назад не было. Я почувствовал приступ паники.

 Джейк, вновь услышал я голос Эла, но уж очень тихий. Казалось, он достигает моих ушей только благодаря какому-то акустическому трюку, как голос, который долетает с ветром из другого конца длинного, узкого каньона. Ты сможешь сюда вернуться таким же способом, как и попал туда. Нащупай ступеньки.

Я поднял левую ступню, опустил, и почувствовал ступеньку. Паника во мне утихла.

 Давай, донесся тихий голос. Голос, который, вероятно, питается собственным отголоском. Оглядись вокруг немного, и возвращайся.

Поначалу я не сдвинулся с места, так и стоял там, вытирая себе губы ладонью. В глазах было чувство, что они вылезают из орбит. По волосам и узенькой полоске кожи от затылка вниз до середины спины побежали мурашки. Мне было страшночуть ли не до ужасано балансирование в этом состоянии, старание не поддаться панике (в конце концов) перевесило сильнейшее любопытство. Я видел собственную тень на бетоне, четкую, словно вырезанную из какой-то черной ткани. Я видел пятнышки  ржавчины на цепи, которая ограждала сушилку от остального двора. Я чувствовал отравляющий запах газов, которые выбрасывали те три дымовые трубы, такой сильный, что у меня глаза резало. Любой инспектор Агентства по охране окружающей среды нюхнул бы этого дерьма и закрыл бы весь этот бизнес, не прошло бы в Новой Англии и минуты. Однако…я не думал, чтобы где-то поблизости были инспекторы АООС. Я даже не был уверен,  придумали ли АООС. Я только знал, где я нахожусь: штат Мэн, город Лисбон-Фолс, самый центр округа Андроскоггин33

.

Вопрос заключался в другом: когда  я здесь?

3

Надписи на табличке, которая висела на цепи, я не мог прочитатьона была обращена лицом от меня. Я сделал шаг в ту сторону, но тут же развернулся. Закрыл глаза и двинулся вперед, напомнив себе, что должен делать детские шаги. Стукнувшись левой ступней о нижнюю ступеньку, которая велела назад в харчевню Эла (то есть у меня была на это искренняя надежда), я похлопал себя по заднему карману и извлек оттуда сложенный лист бумаги: памятку от достопочтимого главы моего факультета: «Удачного вам лета, и не забудьте о рабочем дне в июле». Я на мгновение подумал, как бы он воспринял, если бы Джейк Эппинг в следующем учебном году начал шестинедельный курс под названием «Литература о путешествиях во времени». Оторвав полоску от верхней части листа, я скомкал ее и опустил на первую из невидимых ступенек. Он, конечно, упал на землю, но главноеобозначил нужное место. Время было полуденное, тепло и тихо, и я был уверен, что бумажку не сдует, но все же нашел небольшой обломок кирпича и использовал его в качестве пресс-папье, для большей уверенности. Обломок приземлился на ступеньку, то есть на обрывок памятки. Так как  не было  там ни каких ступенек. Отрывок какого-то старого поп-хита проплыл в голове: «Вначале там была гора, а дальше ее нет, а потом вновь вот она» 34

.

Оглядись вокруг немногосказал  мне Эл, и я решил, что именно это и сделаю. Я размышлял себе так: если я до сих пор не съехал с катушек, то все со мной, вероятно, будет хорошо и  в дальнейшем. То есть пока не увижу процессию розовых слонов или НЛО, зависшее над автосалоном Джона Крафтса. Я убеждал себя, что ничего особого не случилось, такого просто не могло случиться, но мне эти упражнения были, как с гуся вода. Пусть продолжаются споры философов и психологов, что является реальностью, а что ею не является, вместе с тем большинство из нас, людей, которые живут обычными жизнями, распознают окружающий нас мир через восприятие его фактуры. Со мной все происходило на самом деле. К черту все остальное, а один лишь этот проклятый смрад уже не мог быть галлюцинацией.

Я подошел к висевшей на уровне бедра цепи и поднырнул под нее. Черной краской с той стороны было выведено: ПРОХОД ДАЛЬШЕ ЗАПРЕЩЕН, пока не будет починена канализационная труба. Я вновь осмотрелся, не увидел никаких видимых признаков какого-нибудь ремонта и отправился за угол сушилки, где чуть не перецепился о человека, который там грелся на солнышке. Не похоже было, чтобы тот надеялся на какой-либо загар. На мужчине было старое черное пальто, которое пласталось вокруг него, словно аморфная тень. Оба рукава покрывала корка высохших соплей. Тело внутри этого пальто было щуплым, на границе полного истощения. Его сталисто-пепельного цвета волосы развивались вокруг поросших бородой щек. Если здесь должен был быть какой-то пьяница, тогда это был именно он.

Сдвинутая на затылок, на его голове сидела шляпа-федóра35

, словно только что из 1950-х, из какого-то фильма в стиле «нуар» того типа, где все женщины имеют большие «баллоны», а все мужчины быстро говорят, жуя зажатые в зубах сигареты. И действительно, из-за бинды на той его федоре, словно пропуск куда-то, по старинной репортерской моде, торчала желтая карточка. Когда-то она, несомненно, была ярко желтой, но частое пребывание в жирных руках сделало ее тусклой.

Моя тень упала ему на колени, и мистер Желтая Карточка обернулся, втупившись в меня мутными глазами.

 Кто ты, на хер, такой? спросил он, хотя прозвучало это у него, как: «Хо-хи-ахе-ахой 

Эл не предоставил мне детальных инструкций, как отвечать на вопрос, и я выдал то, что казалось самым безопасным:

 Не твое, на хер, дело.

 Да пошел ты на хер.

 Чудесно, кивнул я. Мы объяснились.

 Че?

— Пока, хорошего  дня.

И я отправился к отодвинутым в сторону на стальном рельсе воротам. Сразу за ними, по левую сторону, тянулась автостоянка, которой там раньше никогда не было. На ней было полно машин, большинство из них подержанные и все достаточно старые, чтобы экспонироваться в автомобильном музее. Там стояли «Бьюики» с люками и «Форды» с «торпедными» носами36

.  «Это машины настоящих работников фабрики,  подумал я. Настоящих ткачей, которые сейчас трудятся внутри; зарабатывают себе на жизнь». 

— У меня есть желтая карточка от зеленого фронта, позвал пьяница. Позвал агрессивно и вместе с тем обеспокоенно. Давай сюда бак, так как сео’ня двойная цена

Я протянул ему пятидесятицентовую монету. И, чувствуя себя актером, которому поручено произнести одну-единственную реплику, сказал:

 Лишнего доллара нет, но вот, держи полбака.

«И отдашь ему монету»наставлял Эл, но я не успел этого сделать. Желтая Карточка сам выхватил монету у меня и поднял себе под самые глаза. Какое-то мгновение я думал, он ее сейчас попробует на зуб, но он лишь сомкнул пальцы, и монета моментально исчезла в его кулаке. Он вновь вперился в меня едва не с комичным в его недоверии лицом.

 Ты кто? Что ты здесь делаешь?

— Да чтоб мне пропасть, если я знаю, ответил я и вновь повернулся к воротам. Я ждал, что вслед мне полетят новые вопросы, тем не менее, позади оставалась тишина. Я вступил за ворота.

4

Самым новым автомобилем на стоянке был «Плимут Фьюри»37

 выпуска…я думаю…середины или конца пятидесятых. Номер на нем выглядел невероятно древней версией того, который находился на бампере моего «Субару»38

; на моем номере, по требованию моей жены, была розовая лента «рак груди»39

. На том, на который я смотрел сейчас, была надпись ОТПУСКНИК, тем не менее, вместо белого, этот номерной знак был оранжевого цвета. Как и в большинстве штатов, теперь на номерах штата Мэн были буквыкак вот 23383 IY на моем «Субару»но на бампере увиденного мной почти нового бело-красного «Фьюри» висел номер: 90-811. И никаких букв.

Я дотронулся ладонью до его багажника. Тот был твердым и горячим от солнца. Он был реальным.

«Перейдешь колею, и окажешься на перекрестке Лисбон- и Мэйн-стрит. А там уже, дружище, весь мир принадлежит тебе». 

Перед старой фабрикой не было никаких железнодорожных путейв мое время не было, но здесь, конечно, вот они. И не просто какие-то давно забытые рельсы. Эти были блестящими, они сияли. И где-то поодаль я слышал чух-чух  настоящего поезда. Когда это последний раз поезда ездили через Лисбон-Фолс? Наверное, еще до того, как эта фабрика была закрыта и еще круглые сутки работала компания «Американский известняк»40

(прозванная местными «Американский дерьмяк»).

«Но тут же она круглые сутки и работает,подумалось мне.Я на это собственные деньги могу поставить. Как и эта фабрика. Так как здесь не второе десятилетие двадцать первого столетия». 

Сам даже того не сознавая, я двинулся впередшел, будто человек во сне. Теперь я стоял на углу Мэйн-стрит и шоссе196, известного также как Старый Льюистонский путь. Вот только сейчас оно вовсе не имело вид старого. А по диагонали, за перекрестком, на противоположном углу...

Да, «Кеннебекская фруктовая компания», что, конечно, было весьма грандиозным названием для лавочки, которая балансирует на грани полного банкротстваили так мне казалосьвсе десять лет, в течение которых я преподаю в ЛСШ. Едва ли не единственным ее raison d’être 41

 и средством для выживания оставался «Мокси», этот наиболее дивный из всех безалкогольных напитков. Владелец «Фруктовой компании», пожилой, добродушный мужчина по имени Фрэнк Аничетти однажды поведал мне, что население мира естественным образом (а также, вероятно, из-за генетического наследства) делится на две части: одна небольшая, но избранная группа, которая состоит из тех, кто ценят «Мокси» превыше всех других питьевых вод... и все остальные люди. Фрэнк называл тех других «сожаления достойным убогим большинством».

«Кеннебекская фруктовая компания»42

 моего времениэто облупленная желто-зеленая коробка с грязной витриной, лишенной товаров…разве что иногда, словно предлагаемый на продажу, там мог спать кот. И крыша у нее, благодаря многим снежным зимам, кое-где прогнулась. Внутри тоже мало что предлагается, если не считать связанных с «Мокси» сувениров: ярко-оранжевые майки с надписями «Я МОКСИНУТЫЙ, ярко- оранжевые фуражки, старинные календари, жестяные таблички, которые выглядят  старинными, но на самом деле, вероятно, изготовлены в прошлом году в Китае. Большую часть года это заведение не имеет покупателей, большинство полок в нем зияют пустотой... хотя там еще можно приобрести что-то из сладостей или пакетик картофельных чипсов (то есть, если кому-то нравятся сорта типа «соль с уксусом»). Кулер для безалкогольных напитков заполненный только и только «Мокси». Пивной кулер стоит пустой.

Каждый июль Лисбон-Фолс принимает «Мэнский фестивальмокси“». Тут тебе и оркестр, и фейерверки, и всякие парадные заманухи — присягаю, это правда — подвижные платформы «Мокси» с местными королевами красоты в цельных купальниках цвета «Мокси», что означает: оранжевый такой интенсивности, что может повредить сетчатку. Маршал парада всегда одет, как «Мокси Док», что означает белый халат, стетоскоп и это чудное зеркальце на лбу. Два года назад маршалом выступала директорша ЛСШ Стелла Ленгли и ей этого факта никто и никогда не забудет.

На протяжении фестиваля «Кеннебекская фруктовая компания» возвращается к жизни и делает прекрасный бизнес, который ей обеспечивают по-большей части ошарашенные проезжие туристы, которые направляются в различные курортные местечки в западной части штата Мэн. Остальное время здесь остается только оболочка, едва обозначенная легким духом «Мокси», запахом, который всегда напоминал мневероятно, я принадлежу к тому, достойному сожаления убогому большинству —«Мастероль»43

, сказочно вонючую мазь, которую мать настойчиво втирала мне в грудь и горло, когда я болел простудой.

То, на что я смотрел сейчас с противоположной стороны Старого Льюистонского пути, имело вид успешного заведения в расцвете своего бизнеса. Вывеска над дверью (ОСВЕЖИСЬ «7-АП» вверху, а ниже ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КЕННЕБЕКСКУЮ ФРУКТОВУЮ КОМПАНИЮ) была такой яркой, что пускала зайчики мне в глаза. Краска свежая, крыша, не прогнувшаяся от ненастий. Туда заходили, и оттуда выходили люди. А в витрине вместо кота...

Апельсины, ей-богу. «Кеннебекская фруктовая компания» когда-то торговала настоящими фруктами. Кто бы мог подумать?

Я отправился через улицу, но отскочил назад, когда прямо сбоку на меня фыркнул междугородный автобус. Выше его разделенного посредине планкой лобового стекла был обозначен маршрут: ЛЬЮИСТОНСКИЙ ЭКСПРЕСС. А когда этот автобус затормозил, остановившись перед железнодорожным переездом, я увидел, что большинство пассажиров в нем курят. Атмосфера внутри него должна была напоминать что-то близкое к атмосфере Сатурна.

Как только автобус уехал (оставив за собой  запах несгоревшей солярки — пусть себе смешивается со смрадом тухлых яиц, который изрыгают дымовые трубы Ворумбо), я пересек улицу, на мгновение, удивившись, что могло случиться, если бы меня сбила машина? Меня телепортировало бы из этого бытия? Я пришел бы в чувство, лежа на полу в складе Эла? Вероятно, ни то, ни другое. Несомненно, я просто умер бы на месте в том прошлом, по которому, наверное, немало кто чувствует ностальгию. Вероятно, потому, что они забыли, как мерзко воняло то прошлое, или потому, что, прежде всего они никогда не рассматривали Стильные Пятидесятые в таком аспекте.

Под «Фруктовой компанией», упершись подошвой одного со своих черных ботинок в деревянную обшивку магазина, стоял какой-то паренек. Ворот рубашки у него сзади на шее был поднят, и волосы зачесаны в том стиле, который я знал (прежде всего, благодаря старым фильмам), как «ранний Элвис». Непохожий на парней, которых я привык видеть у себя на уроках, у него не было ни эспаньолки, ни следа хоть какой-нибудь бородки. Я понял, что в том мире, где я сейчас в гостях (я надеялся, что только в гостях), за появление даже с небольшой полоской растительности на лице его бы выгнали из ЛСШ. И мгновенно.

Я кивнул ему. Этот Джеймс Дин44

 кивнул мне в ответ со словами:

 Эй, ку-ку, рябчик.

Я зашел вовнутрь. Над дверью звякнул колокольчик. Вместо пыли и деликатного запаха трухлявого дерева, я почувствовал запах апельсин, яблок, кофе и ароматного табака. По правую сторону от меня находилась стойка комиксов с оторванными обложками45

: «Арчи», «Бэтмен», «Пластик-мэн», «Байки из склепа».  Над этой коллекцией написанное ручкой объявление, от которого любой фанат интернет - аукциона «Е-Вау» зашелся бы в конвульсиях, гласило: КОМИКС: 5 центов; ТРИ ПРЕДЫДУЩИХ ВЫПУСКА: 10 центов; ДЕВЯТЬ: ЧЕТВЕРТЬ ДОЛЛАРА. ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ НЕТ НАМЕРЕНИЯ ПОКУПАТЬ, НЕ ТРОГАЙТЕ РУКАМИ. 

По левую сторону находилась газетная стойка. Никакой «Нью-Йорк Таймс», зато здесь были представлены «Портленд Пресс Геральд»  и один еще непроданный номер «Бостон Глоуб». Заголовок «Глоуба» трубил: «ДАЛЛЕС НАМЕКАЕТ НА ПОСТУПКИ, ЕСЛИ КРАСНЫЙ КИТАЙ НЕ ОТКАЖЕТСЯ ОТ ПРИМЕНЕНИЯ СИЛЫ НА ФОРМОЗЕ» 46

. Дата на обеих газетах была та же самая: вторник, 9 сентября 1958 г.

5

Я взял «Глоуб», которая стоила восемь центов, и отправился в сторону мраморной барной стойки с газированными водами, которой в мое время не существовало. За ней стоял Фрэнк Аничетти. Конечно, это был он, тот самый, вплоть до хорошо знакомых седых волос у него над ушами. Только эта его версия — назовем ее Фрэнк 1.0 — была не худенькой, а пухленькой, и в бифокальных очках без оправы. Он также был выше. Чувствуя чужеземцем в собственном теле, я проскользнул на один из высоких стульев.

Он кивнул на газету:

 Этого достаточно или мне надо еще нацедить тебе какой-нибудь газировки?

— Чего-нибудь холодненького, кроме «Мокси»услышал я собственный голос.

На это Фрэнк 1.0 улыбнулся:

 Оставь, сынок. Скажем, как ты относишься к рутбиру47

?

— Хорошо звучит.

Конечно, это уже утешало. Глотка у меня пересохла, а голова пылала. Чувствовал я себя, словно в горячке.

 Пять или десять?

— Извиняюсь?

— За пять или за десять центов пиво? он произнес это на мэнский манер: «пийвоа». 

— О, за десять, я думаю.

 Ну, а я думаю, что ты думаешь правильно. Он открыл холодильник для мороженого и достал оттуда запотевшую кружку, размером почти с кувшин для лимонада. Наполнил его из крана, и я услышал запах рутбира, густой и сильный. Он смахнул пену с верха рукояткой деревянной ложки, а потом уже долил по края, и поставил кружку на барную стойку. Вот, на. За пиво и газету восемнадцать центов. Плюс пенни для губернатора48

.

Я подал ему одну из долларовых банкнот Эла, и Фрэнк 1.0 отсчитал мне сдачу.

Я хлебал через пену на верхушке и наслаждался. Пиво былоцельным. Чрезвычайно вкусным. Не знаю других слов, какими можно было бы это лучше объяснить. Этот уже пятьдесят лет несуществующий мир вонял хуже, чем я мог себе вообразить, но на вкус был намного лучше.

 Чудесно, просто чудесно, сказал я.

 А то! Рад, что тебе понравилось. Неместный, конечно?

— Да.

 Из другого штата?

— Висконсин, пробухтел я. Не совсем вранье, моя семья жила в Милуоки49

, мне исполнилось одиннадцать, когда отец нашел себе место преподавателя языка и литературы в университете Южного Мэна. С того времени я переезжал только в пределах штата.

 Ну, ты выбрал правильное время для приезда, сообщил Аничетти.Большинство летних туристов уже уехали, и цены упали. Например, на то, что ты пьешь. После Дня труда50

 десятицентовый рутбир стоит всего лишь какой-то дайм51

.

Звякнул звонок над дверью, проскрипели доски пола. Это было радушный скрип. Последний раз, когда я заходил в «Кеннебекскую фруктовую компанию», надеясь купить себе пилюли «Тамс»52

(меня тогда ждало разочарование), доски стонали.

За барную стойку сел парень, на вид лет семнадцати. Его темные волосы были коротко подстрижены, хотя и не совсем под ежик. Схожесть его с человеком, который меня обслуживал, была несомненной, и я понял, что этот пареньмой  Фрэнк Аничетти. А человек, который снимал лишнюю пену с моего рутбира, это его отец. Молодой Фрэнк 2.0 бросил на меня беглый взгляд; для него я был всего лишь очередным клиентом.

 Тайтес загнал грузовик на подъемник, сообщил он своему отцу. — Говорит, что где-то около пяти будет готов.

 Ну и хорошо, ответил Аничетти - старший и зажег сигарету. Только теперь я заметил, что по мраморной барной стойке расставлены маленькие керамические пепельницы. На боку каждой виднелась надпись: Уинстонхороший вкус, как и должна быть сигарета! Он вновь взглянул на меня и спросил: 

— Хочешь черпак ванильного мороженого в свое пиво? За счет заведения. Мы любим угощать туристов, особенно не по сезону поздних.

 Благодарю, но мне и так вкусно, ответил я, не кривя душой. Еще бы чуть слаще, и я боялся, что у меня взорвется голова. А пиво было крепким — словно газированное кофе — эспрессо.

Мальчик подарил мне улыбку, такую же сладкую, как напиток в запотевшей кружке — в ней и близко не было той ехидной заносчивости, излучение которой я почувствовал от того «Элвиса» во дворе.

 Мы читали рассказ в школе,поделился он, там о том, как местные пожирают туристов, которые приезжают после окончания сезона.

 Фрэнки, это, к черту, никуда не годится, говорить такое гостю,заметил мистер Аничетти. Но в то же время улыбка не покинула его лица.

 Да все хорошо, успокоил я. Я сам задаю ученикам этот рассказ. Ширли Джексон, правильно? «Летние люди»53

.

 Конечно же, он, согласился Фрэнк. Я его не совсем понял, хотя он мне и понравился.

Я потянул из своей кружки, а когда вновь поставил ее (прикоснувшись мраморной поверхности барной стойки, та выдала приятно тяжелый звук), то пришел в изумление, увидев, что она почти пуста. «Я мог бы стать его почитателемподумалось мне.К черту, это пиво наголову бьетМокси“».

Старший Аничетти выдохнул клубы дыма в сторону потолка, где лопасти потолочного вентилятора лениво потянули его к закопченным лагам.

 Ты преподаешь в Висконсине, мистер

— Эппинг, назвался я. Я был застигнут врасплох, и даже и не подумал о том, чтобы выдумать себе фальшивое имя. Обычно преподаю, но сейчас у меня саббаттикел54

. 

— Это означает, что у него годовой отпуск, объяснил Фрэнк.

 Я знаю, что это означает,отмахнулся Аничетти.

Он старался говорить раздраженно, но выходило у него это скверно. Я решил, что мне нравятся они оба не меньше, чем понравился  их рутбир. Мне даже начал нравиться тот претенциозный юный щеголь, он, по крайней мере, не подозревал, что вид у него уже неактуальный. Здесь властвовало безопасное расположение духа, какое-то чувство — ну, даже не знаю — определенности. Оно, безусловно, было фальшивым, ведь этот мир оставался таким же опасным, как и любой другой, но я владел своего рода знанием, которое, как я считал  в этот день, принадлежит только Богу: я знал, что улыбающийся мальчик, которому понравился рассказ Ширли Джексон (хотя он его и не «понял»), переживет этот день и еще много дней грядущих пятидесяти лет. Он не погибнет в автокатастрофе, он не получит инфаркт и не приобретет себе рак легких из-за вдыхания вторичного дыма папирос, которые курит его отец. С Фрэнком Аничетти все будет хорошо.

Я бросил взгляд на часы на стене (НАЧИНАЙ ДЕНЬ С УЛЫБКИпризвал лозунг на циферблатеПЕЙ БОДРЯЩИЙ КОФЕ). Часы показывали 12:22. Для меня это ничего не значило, тем не менее, я притворился встревоженным. Допил остаток пийвоа  и встал.

 Должен уже ехать, если хочу своевременно встретиться с друзьями в Касл-Роке.

 Осторожнее на шоссе 117,сказал Аничетти. — Дорога там мерзкая.

Это у него прозвучало, как меррзкая. Такого сурового мэнского акцента я не слышал уже кучу лет. И, вдруг осознав, что так оно фактически и есть, я громко рассмеялся.

 Буду осторожным, кивнул я. Благодарю. И еще, сынок. Что касается той Ширли Джексон.

 Да, сэр?

Это же надо, сэр. И ни капли сарказма при этом. Я все больше склонялся к тому, что 1959-й был хорошим годом. И действительно был, не смотря смрад фабрики и сигаретный дым.

 Там незачем понимать.

 Правда? А мистер Марчент говорит совсем наоборот.

 Со всем уважением к мистеру Марченту, передай ему, что Джейк Эппинг говорит, что иногда сигарапросто вещь для курения, а рассказэто просто рассказ.

Он рассмеялся.

 Передам! Обязательно, завтра же на третьем уроке!

— Хорошо, я кивнул его отцу, жалея, что не могу ему сказать, что благодаря «Мокси» (которого он у себя не держит…пока что) его бизнес будет продолжаться на углу Старого Льюистонского пути и Мэйн-стрит еще долго после того, как не станет его самого. Благодарю за рутбир.

 Возвращайся, сынок. Я как раз размышляю, не снизить ли цену на большую кружку.

 До дайма?

Он улыбнулся. Улыбка у него была такой же легкой и открытой, как и у его сына.

 Тут ты  прав.

Звякнул колокольчик. Вошли три леди. Никаких слаксов; они были одеты в платья, чей низ достигал середины голени. А шляпки! На двух из них были деликатные опушки из белой вуали. Леди начали рыться в открытых контейнерах, выискивая особенно хорошие фрукты. Я уже было отошел от барной стойки с содовой, но одна мысль заставила меня обернуться.

 Вы бы не могли мне подсказать, что такое зеленый фронт?

Отец с сыном обменялись веселыми взглядами, и мне припомнился старый анекдот. Турист из Чикаго в дорогом спортивном автомобиле подъезжает к затерянному где-то в захолустье фермерскому дому. На крыльце сидит старый фермер и курит трубку из кукурузного кочана. Турист выходит из своего «Ягуара» и спрашивает: «Эй, дедушка, не подскажете, как мне проехать до Восточного Мачиаса55

». Старый фермер пыхнул дымом пару раз и, наконец, отвечает: «Считай, что ты уже на месте».

 А вы не из нашего штата, правда? спросил Фрэнк.

Акцент у него был не такой суровый, как у отца. «Наверняка, больше смотрит телевизор,  —подумал я. Ничто не размывает так региональный диалект, как телевизор». 

— Конечно, подтвердил я.

 Удивительно это, так как могу присягнуть, что мне слышится в вашем произношении наша янковская гнусавость.

 Это от юпперов, сказал я, ну, знаете, Верхний полуостров56

?

Вот черт, сплоховал, Верхний полуостров это же в Мичигане. Но, было похоже, никто из них на мою погрешность не обратил внимания. Юный Фрэнк вообще уже отвернулся, начав мыть посуду. Вручную, заметил я.

 Зеленый фронтэто винный магазин, объяснил Аничетти. — Прямо через дорогу, если желаешь прихватить с собой пинту чего-нибудь.

 Думаю, выпитого рутбира мне вполне хватит, сказал я. Это я просто так интересовался. Прощайте, хорошего вам дня.

И тебе также, дружище, возвращайся к нам, увидимся.

Я прошел мимо поглощенного заботами о выборе фруктов трио, при этом кивнув им: «Леди». Эх, жаль, не было на голове у меня шляпы, а то бы еще и коснулся ее полей. Такой шляпы, как в старых фильмах.

Федоры.

6

Претенциозный чувачок уже оставил свой пост, и я подумал, не прогуляться ли мне по Мэйн-стрит, посмотреть, что еще здесь изменилось, тем не менее, эта мысль продержалась всего лишь какую-то секунду. Нет смысла подвергать испытанию удачу. А если кто-то спросит о моей одежде? Я думал, мой спортивного кроя пиджак и слаксы имеют вид более или менее приемлемый, но мог ли я быть в этом полностью уверенным? А еще моя прическаволосы на затылке достигают воротника.