Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

1997 издательствами Зеленоградская книга Амбер Лтд

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2015-07-10




АНДРЭ НОРТОН

Кошачьи Врата

том семнадцатый

Автор: Нортон Андрэ

Название: Кошачьи Врата

Издательство: Амбер

Год: 1995

Страниц: 416

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

В 1992-1997 издательствами Зеленоградская книга, Амбер Лтд. и Сигма-Пресс было выпущено 40 томов Андрэ Нортон.

Андрэ Нортон (1912-2005) - известная американская писательница.

Ею написано множество фантастических произведений, неоднородных по качеству.

Некоторые произведения Нортон вошли в золотой фонд всемирной фантастики.

ИЗБРАННЫЕ

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ

ПРОИЗВЕДЕНИЯ

АНДРЭ НОРТОН

том семнадцатый

Преданья Колдовского Мира

Кошачьи Врата

романы

Издательство “Зеленоградская книга”

Издательство “Сигма-пресс”

г. Москва

1994 г.

ББК 84.7 США

Н49

Нортон Андрэ

Кошачьи врата. Романы/Пер, с англ. —

Зеленоград: Изд-во “Зеленоградская книга”,

1994 г. — 448 стр. Вып. 25.

Роман КОШАЧЬИ ВРАТА является логическим завершением большого цикла А. Нортон о Колдовском мире. В книгу также включён сборник новелл из этого же цикла.

H  Без объявления

ББК 84.7 США

ISBN 5 — 86314 — 029 — 1

LORE OF THE WITCH WORLD

© 1980 by Andre Norton

THE GATE OF THE CAT

© 1987 by Andre Norton

© Издательство “Зеленоградская книга”, 1994 г.

© Пер. с англ. “Преданья колдовского мира”. Д.Арсеньев, 1994 г.

© Пер. с англ. “Жабы Гриммердейла”, К.Королёв, 1992 г.

© Пер. с англ. “Кошачьи врата”, Д.Арсеньев, 1994 г.

© Художник Д.Аввакумов, 1994 г.

ПРЕДАНЬЯ

КОЛДОВСКОГО

МИРА

ПАУЧИЙ ШЁЛК

1

Большая буря в год Кобольда пришла поздно, много позже обычного времени, когда её ожидали. И это было только частью того зла, которое навлекли на Эсткарп его хранительницы, когда собрали величайшие силы, искорёжившие и разрушившие горы, намертво запечатав проходы, через которые могло произойти вторжение Карстена.

Раннок оказался беззащитным перед бурей. Только пророческий сон Мудрой Женщины — Ингварны — позволил вовремя увести женщин и детей на высоты, откуда они со страхом смотрели, как море обрушивается на сушу. Вода поднялась так высоко, что волны кипели у самых Змеиных Камней на холмах. Лишь ещё выше, у скалы Тора, смогли спрятаться беженцы, которые теперь, почти теряя сознание от ужаса, ожидали неминуемого конца.

Кто мог надеяться теперь на возвращение рыбачьего флота, только вчера вышедшего в море? Вернутся разве что обломки, игрушки штормовых волн.

А на берегу оставалась только горстка стариков и мальчишек да один или два таких как Хердрек, Хромоногий, деревенский кузнец. Потому что Раннок сильно обеднел мужчинами, как и всем остальным, с тех пор как война начала опустошать Эсткарп. С севера грозил Ализон, ястреб, готовый сорваться с насеста и устремиться на добычу; на юге кипел и бурлил Карстен, как будто за рухнувшими горами ещё сохранялось что-то живое.

Мужчины, выступившие вместе с пограничниками лорда Симона Трегарта или служившие под знамёнами колдуний из Эсткарпа, где они? Семьи давно отчаялись и перестали их ждать. С того времени, как старик Набор (а ему уже перевалило за сотню) был молод и зелен, в этой земле не было мира.

Однако именно Набор, преодолевая силу ветра, вместе с Ингварной взобрался на скалу Тора; они стояли там, прижавшись плечом к плечу. И он, и она с тревогой смотрели на море. Старик не верил, что Ингварна ещё ждёт возвращения флотилии, хотя и знал, что она может предвидеть будущее.

Беспорядочно вздымавшиеся волны гигантскими кулаками били по скалам. Набор увидел корабль, поднимавшийся и падавший в воду совсем близко от ужасных клыков Змея. Но вот огромный вал перенёс его через эти страшные скалы на относительно спокойную воду за ними. Набор вздохнул облегчённо, как моряк, увидевший чудо: жизнь была выхвачена прямо из клыков смерти. К тому же Раннок обладает правом на останки кораблекрушения. И если корабль продержится, его груз принадлежит тому, кто сумеет доставить его на берег. Старик уже повернулся, чтобы отыскать Хердрека и остальных и послать их за добычей, когда Ингварна повернула голову и сквозь дождь посмотрела ему в глаза. В её пристальном взгляде сквозило предупреждение.

— Кто-то приходит…

Он видел, как губы её произнесли это слова, но голоса за рёвом ветра и волн не слышал.

И в этот момент раздался страшный грохот, перекрывший даже удары грома. Незнакомый корабль избежал гибели на скалах, но теперь его выбросило на берег, и прибой быстро доламывал его.

К наблюдателям, хромая, присоединился Хердрек.

— Это рейдер, — выкрикнул он в промежутке между порывами ветра. — Наверное, кто-то из морских собак Ализона, — и плюнул в направлении корпуса корабля.

Ингварна уже направлялась к берегу, как будто её Влекло туда что-то очень важное. Хердрек предупреждающе крикнул, но она даже не повернула головы. Громко проклиная глупость всех женщин — впрочем, в следующее мгновение кузнец понадеялся, что Мудрая Женщина его не слышала, — Хердрек последовал за нею, а за ним побежали двое его ребят.

Когда они добрались до берега, буря начала стихать. Волны почти целиком забросали разбитый корабль водорослями. Хердрек обвязался прочной верёвкой, приказал крепко держать её и двинулся в прибой. С помощью свисавших обрывков вант и сорванных ветром парусов он забрался на борт.

Там он увидел плотно закрытый и перевязанный верёвками люк. Кузнец достал нож и разрезал верёвки.

— Эй! — голос его гулко отозвался в темноте внизу — Есть там кто?

В ответ раздался тонкий крик, словно ему откликнулась морская птица, которая над стихающим морем охотится за добычей бури. Но он решил, что это не птица. Осторожно, оберегая больную ногу, кузнец спустился в вонючий трюм. То, что он увидел, вызвало у него тошноту и гнев против тех, кто владел кораблём. Судно оказалось перевозчиком рабов. Жители Раннока о таких слышали, они торгуют живым товаром.

Однако из всего груза выжил только один человек. И Хердрек вынес её из ужаса этой тюрьмы. Это была маленькая девочка, худая, с кожей, обтягивающей кости, с огромными глазами, серыми и невидящими. Ингварна забрала девочку у кузнеца, словно имела на это право, и завернула тощее тело в свой тёплый плащ.

Жители Раннока так никогда и не узнали, откуда была родом Дайрин. То, что работорговцы грабили где придётся по всему побережью, не было тайной. К тому же жители деревни вскоре обнаружили, что девочка слепа. Игнварна, Мудрая Женщина, искушённая в лекарственных травах и заговорах, умеющая вправлять кости и залечивать раны, печально покачала головой после этого открытия и сказала что слепота девочки не от телесного повреждения. Должно быть, девочка увидела что-то настолько ужасное, что её мозг вообще отказался смотреть.

Девочке было лет шесть–семь, но дар речи, казалось, тоже покинул ребёнка, и участью её оставался только страх. Женщины Раннока пытались утешить её, но в глубине души хотели, чтобы она оставалась с Ингварной; впрочем, они считали, что та довольно странно обращается с девочкой. Потому что Мудрая Женщина никак не пыталась облегчить жизнь ребёнка. Напротив, с самого начала она обращалась с морским найдёнышем не как с калекой — телом или душой, а как с деревенской девочкой, которую выбрала себе в ученицы, и школа этой девочке предстояла весьма трудная.

Жизнь в эти годы в Ранноке была тяжёлой. Половина флотилии так и не вернулась в посёлок из пасти бури. Не появлялись и береговые торговцы. Наступила трудная зима. Но именно в это время Дайрин впервые показала своё искусство. Хотя глаза её и не видели, что делают пальцы, но она чинила рыбацкие сети с таким мастерством, что тому изумлялись даже опытные женщины.

На следующую весну, когда жители деревни срезали шары локута, чтобы высвободить семена для посадки, Дайрин заинтересовалась шелковистыми внутренними волокнами, она ловко сплетала и расплетала их. Ингварна и Хердрек изготовили маленькое веретено и показали ребёнку, как им работать.

И Дайрин на удивление хорошо им воспользовалась. Её маленькие птичьи пальчики тянули нить тоньше, чем удавалось другим, и никогда не делали узлов. Но девочка всегда казалась недовольной, стремясь сделать свою ткань ещё тоньше, ещё изящнее.

Мудрая Женщина учила свою приёмную дочь и многому другому, учила пользоваться пальцами и обонянием в огороде трав. Дайрин легко усваивала заговоры — немаловажную часть знаний Мудрой Женщины. Усваивала очень быстро, и всегда в ней ощущалось какое-то нетерпение. А когда девочка допускала ошиибки, то очень сердилась на себя. И больше всего сердилась, когда испытывала потребность в каком-нибудь орудии или инструменте, который не могла описать.

Как-то раз Ингварна пришла переговорить с Хердреком (он к этому времени стал старейшиной деревни) и задумчиво сказала, что, возможно, искусство Мудрой Женщины может восстановить утраченную память Дайрин. Когда кузнец спросил, почему она не говорила об этом раньше, Ингварна серьёзно ответила:

— Этот ребёнок не нашей крови, она была пленницей морских собак. Имеем ли мы право возвращать ей ужасы прошлого? Может, Гуннора, покровительница всех женщин, из жалости отняла у неё память. А если так…

Хердрек прикусил палец, глядя на Дайрин, работавшую у ткацкого станка, который для неё построили по его же приказу; время от времени девочка раздражённо хлопала по станку рукой. Казалось, она хотела переделать станок, изменить тяжёлые деревянные детали, чтобы они лучше служили ей.

— Мне кажется, она со временем становится всё более и более несчастной, — медленно согласился он. — А вначале казалась вполне довольной. Теперь же она иногда ведёт себя так, как снежная кошка в западне. Мне это не нравится.

Мудрая Женщина кивнула.

— Верно. По-моему, это правильный выбор.

Ингварна подошла к девочке, взяла её за руки, повернула и посмотрела прямо в невидящие глаза. Когда женщина прикоснулась к ней, девочка застыла.

— Оставь нас, — сказала Мудрая Женщина кузнецу.

В тот же вечер, когда Хердрек работал у своего горна, Дайрин пришла на свет его огня. Не колеблясь, она направилась прямо к кузнецу. У девочки был острый слух, и она часто удивляла жителей деревни, обнаруживая их присутствие. Но теперь она протянула к кузнецу руки, как к любимому отцу. И он понял, что всё в порядке, несмотря на явно тяготившую её слепоту.

К середине лета, когда отцвели локуты и осыпались их цветы, Дайрин часто уходила в поля, ласково прикасаясь пальцами к набухавшим шарам. Иногда она пела странные песни на чужом языке, словно растения — это дети (вначале ростом ей по колено, потом — по плечо), которых нужно забавлять и о которых нужно заботиться.

Хердрек, следуя указаниям девочки, изменил устройство её станка. А от Ингварны она узнавала тайны красок, да и сама с ними часто экспериментировала. У неё не было настоящих друзей среди немногих детей умирающей деревни. Вначале потому, что она почти не выходила одна, без Ингварны, а дети побаивались Мудрой Женщины. А потом из-за своих странных поступков: она казалась очень серьёзной и взрослой для своих лет.

Только на шестой год после её появления к берегу пристал корабль салкаров — первое чужое судно после того кораблекрушения. И капитан корабля принёс весть, что война наконец закончилась.

Поражение захватчиков из Карстена, которые так истощили силы правительниц Эсткарпа, было полным. Теперь главнокомандующим армий Эсткарпа стал Корис из Гор-ма, потому что многие колдуньи погибли в борьбе с врагом. Но мир всё же не вернулся на утомлённую войной землю. Морские собаки получили подкрепление от остатков разбитого флота Карстена. И как всегда во времена смуты, многие другие волчьи головы, не знающие ни родины, ни верности, как могли опустошали земли. Силы капитан-генерала Кориса пытались защитить границы, но справиться с мелкими неожиданными нападениями, когда нападавшие так же стремительно уходили, защитники никак не могли.

На капитана салкарского корабля произвела большое впечатление сотканная Дайрин ткань, и он предложил Ингварне гораздо большую плату, чем можно было ожидать в этой забытой всеми деревне. Девочка его очень заинтересовала, и он пытался разговаривать с нею на нескольких языках. Но она отвечала только на языке Эсткарпа, сказав, что других не знает.

В разговоре с Ингварной капитан сказал, что встречал похожих на неё людей в своих странствиях, но не помнит где. И он считал, что она не простого рода.

Год спустя Ингварна передала все свои знания Мудрой Женщины морскому найдёнышу.

Никто не знал, сколько лет Ингварне, потому что она не проявляла никаких признаков старости, как и все те, кто знает свойства трав и лекарств. Но было правдой, что теперь она ходила медленнее и больше не странствовала одна в поисках мест силы, а брала с собой Дайрин. Никто не знал, что они делали вдвоём, потому что кто же решится подсматривать за женщиной с колдовским даром?

В тот день несколько рыбачьих лодок ушли в море до рассвета. Накануне ночью Мудрая Женщина вместе со своей воспитанницей ушли в глубь суши, чтобы навестить некое очень древнее место. Ингварна развела там костёр, который горел не естественным красным пламенем, а скорее голубым. В это пламя она бросала маленькие плотно перевязанные пучки трав, так что вверх поднимался ароматный дым. Но смотрела Мудрая Женщина не на огонь, а на стоявший перед ним камень — камень с гладкой, как стекло, поверхностью цвета лезвия меча.

Дайрин стояла чуть позади Мудрой Женщины. Хотя все эти годы Ингварна учила её, как возмещать другими чувствами исчезнувшее зрение, и теперь пальцы её стоили десяти глаз, ноздри могли уловить запахи, а уши — звуки, которых не чувствовал обычный человек, однако в такие минуты девушка хотела быть такой же, как все, испытывая ощущение огромной потери; слёзы выступали у нее на глазах и медленно текли по щекам. Ингварна много дала ей, но всё же она не такая, как остальные. И иногда одиночество окутывало её, словно тяжёлый плащ. Девушка почувствовала, что Ингварна замыслила какую-то перемену. Но не надеялась, конечно, что сможет видеть, как остальные.

Она ясно слышала пение Мудрой Женщины. Аромат горящих трав заполнил её ноздри, и ей захотелось глотнуть свежего воздуха. Потом последовал приказ, не произнесённый вслух и не переданный прикосновением к руке или плечу. Приказ она услышала мозгом и пошла вперёд, вытянув руки, пока десять пальцев не прижались к дрожащей поверхности камня. Тёплой, даже горячей, так что едва не сжигало кожу, а биение камня совпадало с биением сердца девушки. Но Дайрин стояла неподвижно, а голос Мудрой Женщины становился слабее, как будто девушка отдалилась в пространстве от своей приёмной матери.

Она почувствовала поток энергии, идущий от этой поверхности; тепло растекалось по её пальцам, ладоням, рукам. Ещё слабее слышался голос Ингварны, ради неё взывающей к странным полузабытым силам.

Тепло постепенно отступало. Девушка не могла сказать, долго ли так простояла. Но наступил момент, когда руки её упали, слишком отяжелевшие, чтобы она могла снова поднять их.

— Что сделано, то сделано, — голос Ингварны тоже звучал тяжело. — Всем, чем могла, я поделилась с тобой. Ты слепа, однако теперь обладаешь зрением, какого нет у обычных людей. Пользуйся им хорошо.

С того дня стало известно, что Дайрин действительно может “видеть” руками. Она могла взять в руки вещь и рассказать, кто её изготовил и когда. Если ей давали в руки клочок шерсти тонкорунной овцы, она говорила встревоженному владельцу, где бродит потерявшееся животное.

Но одним предвидением, сделанным случайно, она ни с кем не поделилась. Во время танца на празднике Урожая Дайрин взяла за руку маленькую Хальду, но тут же выпустила тонкие пальчики девочки, со слезами убежала в дом Ингварны и там спряталась. А через месяц Хальда умерла от лихорадки. С тех пор девушка редко и со страхом пользовалась этим своим даром.

В год Червя, когда Дайрин превратилась в молодую женщину, внезапно умерла Ингварна. Как будто предвидя другой возможный исход, она призвала к себе смерть, как призывают слугу для исполнения приказа.

И хотя Дайрин не была Мудрой Женщиной, она приняла на себя многие обязанности своей приёмной матери. А через месяц после погребения Мудрой Женщины в деревню вновь зашёл салкарский корабль.

Когда капитан рассказывал жителям позабытого всеми селения о происшествиях в мире, глаза его не отрывались от Дайрин, которая, слушая, продолжала ткать. Она явно выделялась серди жителей деревни своими странными светлыми серебряными волосами и серебристыми глазами.

Капитаном этим был Сиббальд Ортис, Сиббальд Однорукий — так прозвали моряка после того, как в битве ему отрубили руку и кузнец приделал салкару новую, железную. Он был молод и недавно начал командовать кораблём, хотя почти всю жизнь, что обычно для его племени, провёл в море.

Он рассказал, что наконец-то на земле установился мир. Корис из Горма твёрдой рукой правил Эсткарпом. Ализон попытался было осуществить вторжение за морем, но потерпел поражение. А Карстен весь охвачен хаосом: каждый принц или лорд выступает против любого другого; морских же пиратов одного за другим вылавливают и предают безжалостной смерти.

Дав понять, что он в Ранноке на законном основании, капитан перешёл к делу и поинтересовался, есть ли у деревни товары, которые могли бы занять место в его трюме?

Хердрек не хотел признаваться в собственной нищете перед этими чужаками. Но кузнецу очень хотелось — и он с трудом скрывал это желание — приобрести хоть часть тех инструментов и орудий, которыми так небрежно пользовались моряки. Но что может найтись на продажу в Ранноке? Сушёная рыба, чтобы продержаться долгую зиму, да немного домотканой одежды.

Жителям деревни будет даже трудно устроить пир в честь гостей, как того требует обычай. Но отказаться от этого — значит отказаться от всех законов предков.

Дайрин, слушая капитана, жалела, что не может коснуться его руки, узнать, что это за человек, бывавший так далеко и видевший так много. И тоскливо подумала, как было бы хорошо хоть ненадолго избавиться от привычной, хорошо знакомой жизни Раннока, увидеть, что лежит дальше, в мире за пределами деревни. Пальцы её продолжали уверенно держать нить, но мысли витали далеко.

Внезапно очнувшись от размышлений, девушка подняла голову, потому что почувствовала: кто-то остановился рядом с ней. Обоняние уловило запах просоленной морем кожи, другие запахи. Незнакомец, один их моряков с салкарского корабля.

— Ты очень искусна в этой работе, девушка.

Она узнала голос предводителя салкаров.

— Это моё умение, капитан.

— Говорят, судьба тебя не баловала, — он говорил откровенно, и это ей понравилось.

— Нет, лорд капитан. Жители Раннока всегда были добры ко мне. И их Мудрая Женщина удочерила меня. Поэтому, хотя глаза мои и закрыты для мира, руки хорошо служат мне. Пойдём, увидишь сам! — сказав это с гордостью, она встала со стула и сунула веретено за пояс.

Дайрин привела его в свой дом, пропахший ароматами трав, и указала на ткацкий станок, изготовленный для её Хердреком.

— Как видишь, лорд капитан, я не бездельничаю, хоть и слепа.

Она знала, что в её незаконченной ткани нет изъянов.

Ортис некоторое время молчал. Потом она услышала его удивлённый возглас.

— Прекрасная ткань. Ни в плетении, ни в цвете совсем нет ошибок… Как тебе это удалось?

— Собственными руками, лорд капитан! — Дайрин рассмеялась. — Дай мне что-нибудь принадлежащее тебе, и я покажу, что вижу пальцами лучше, чем глазами.

Девушку охватило непривычное возбуждение: она знала, что наступает очень важный момент в её жизни. Послышался лёгкий шелест, словно разворачивали ткань, и ей в руки положили ленту.

— Расскажи, — приказал капитан, — откуда это и как сделано.

Она провела пальцами по шёлковой ленте.

Это было соткано — да. Но её “видящие” руки не давали изображения человеческих пальцев, занятых такой работой. Нет, органы, создавшие эту ткань, имели какую-то странную форму. И работали так быстро, что мелькали, почти сливаясь друг с другом. Это сделала не женщина. Во всяком случае не женщина, каких знает Дайрин. Но что-то женское в этом есть.

— Паучий шёлк… — она сама не знала, что произнесёт, пока не услышала свои слова. Но не обычный паук. Ткала всё-таки женщина… нет, не женщина…

Она поднесла ленту к щеке. И в ней возникло горячее желание узнать как можно больше о том, как это сделано.

— Ты права, — голос капитана нарушил её сосредоточенность. — Эта ткань из Устурта. Если бы у меня было хотя бы две штуки такого материала, путешествие окупилось бы втройне.

— А где этот Устурт? — спросила Дайрин. Если бы она могла отправится туда, узнать… — И кто такие ткачихи? Мне они не кажутся похожими на людей.

Она снова услышала его удивлённый возглас.

— Увидеть ткачих, — сказал он тихо, — это смерть. Они ненавидят людей…

— Нет, лорд капитан! — возразила Дайрин. — Не всех людей они ненавидят, только мужчин, — знание пришло к ней от этой полоски в руках.

Какое-то время она молчала. Неужели салкар сомневается в её словах?

— Никто не плавает добровольно в Устурт, — сказал он. — Эту ленту дал мне человек, который, рискуя жизнью, всё-таки осмелился побывать там и ушёл с огромным трудом. Но он умер вскоре после того, как мы выловили его на плоту в открытом море.

— Капитан, — девушка погладила шёлк. — Ты сказал, что такая ткань — настоящее сокровище. Мой народ беден и становится всё беднее. Если кто-нибудь узнает тайну этой ткани, что хорошего нам это даст?

Он резко выдернул у неё ленту.

— Это невозможно.

— Возможно! — Дайрин заговорила быстро, одно слово за другим: — Женщины — самки — соткали это. С женщиной, тоже ткачихой, они обойдутся по-другому.

Большие мозолистые руки сжали ей плечи.

— Девушка, даже за всё золото Карстена я не послал бы женщину в Устурт! Ты не понимаешь, о чём говоришь. Это правда, что у тебя есть Дар. Но ты не обученная колдунья, и ты слепа. И предлагаешь такую глупость… Эй, Видрут, в чём дело?

Дайрин уже почувствовала чьё-то приближение.

— Прилив начался. Нам нужно сменить стоянку у скал, капитан.

— Хорошо. Ну, девушка, да послужит тебе защитой Правая Рука Лракена. Когда зовёт корабль, ни один капитан не станет медлить.

И прежде чем она успела пожелать салкару добра, тот исчез. Девушка присела на свою жёсткую скамью у станка. Руки её дрожали, из глаз капали слёзы. Она чувствовала себя так, словно ей дали в руки сокровище, а потом безжалостно его отняли. Она была уверена, что инстинкт не обманывал её, что если кто-то и может узнать тайны Устурта, то только она.

Теперь, когда она прикоснулась к собственной ткани, та показалась ей грубой и отвратительной. Мысленно она видела лес, в котором от дерева к дереву протянулись сверкающие паутины из прямых нитей.

Через открытую дверь донёсся морской ветер. Дайрин подняла голову, словно кто-то потянул её за волосы.

— Кто ты? — быстро спросила она.

— Я Видрут, девушка, помощник капитана Ортиса.

Она быстро встала.

— Он принял мой план? — она не видела другой причины появлению моряка в её доме.

— Да, девушка. Он ждёт нас. Дай мне руку… вот так…

Мужские пальцы крепко сжали Дайрин. Она попыталась высвободить руку. Этот человек — что-то в нём было неправильное. Но тут на девушку упал плащ и так крепко окутал её, что она не могла бороться. Нечистые запахи заполнили ноздри, но хуже всего было то, что Видрут взвалил её на плечи, как будто она — всего лишь связка товара.

2

Дайрин принесли на борт корабля: спеленавший девушку плащ не мешал её слуху и обонянию. Но в своих мыслях она не могла разобраться. Почему капитан Ортис вначале так яростно и искренне (прикоснувшись к нему, она узнала, что он искренен) отказывался взять её? А потом этот человек попросту похитил её, как женщину во время набега.

Хорошо известно, что Салкары не занимаются работорговлей. Тогда почему?

Наконец с девушки сняли плащ. Однако воздух, который Дайрин с благодарностью втянула в лёгкие, не был свежим морским воздухом, его наполняло такое зловоние, что она сама себе показалась нечистой. И девушка подумала, что её тюрьма спрятана где-то глубоко в трюме корабля.

— Зачем ты это сделал? — спросила Дайрин у человека, который тяжело дышал рядом с ней.

— Приказ капитана, — ответил тот, приблизившись к ней, так что она не только ощутила запах нечистого тела, но и его тепло. — У него есть глаза, у нашего капитана. Какая гладкокожая красивая девчонка…

— Оставь её, Вэк! — это был Видрут.

— Слушаюсь, капитан, — ответил тот с ноткой лёгкого презрения. — Тут она в безопасности…

— И тут и останется. В безопасности от тебя, Вэк, и таких, как ты. Убирайся!

Вэк зарычал, будто собирался оспорить право приказывать ему. Потом Дайрин уловила звук открывшейся и закрывшейся двери.

— Ты не капитан, — сказала она в наступившей тишине.

— Произошла смена в команде, — возразил Видрут. — Последние месяцы капитан не приносил нам удачи. И когда мы узнали, что он не собирается увеличить наши шансы… он был…

— Убит!

— Вовсе нет! Думаешь, мне нужна кровная вражда со всем его кланом? Салкарам не больно нравится, когда кому-то из их рода выпускают красную жизнь из жил.

— Не понимаю. Вы же все салкары…

— Отнюдь, девушка. Мир изменился с тех пор, как только салкары правили морями. Они бойцы, а бойцы часто гибнут. Они, сражаясь с колдерами, взорвали Салкаркип, тем самым уничтожили врага, но и сами многих потеряли. Потом они сражались с Карстеном, участвовали во взятии Горма, да. А потом защищали моря от морских собак Ализона. И потеряли многих, очень многих. И теперь, когда нужно вывести корабль из гавани, им приходится нанимать других, а не только своих родичей, чтобы поднять паруса и лечь на курс. Нет, мы не убили Сиббальда Ортиса, он нам может ещё пригодиться. И он в безопасности, девушка.

А теперь перейдём к нашему делу. Я слышал твой разговор с Ортисом. К тому же от этих голодранцев, что живут Ранноке, я многое о тебе узнал. Ты владеешь Даром Мудрой Женщины, хотя не можешь полностью овладеть силой, потому что слепа. И ты сама сказала: если кто-то может лоладить с этими дьявольскими самками из Устурта, то это ты.

Подумай о паучьем шёлке, девушка. Ты ведь держала в руке кусок, который тебе дал Ортис. И многое можешь, если только жители Раннока не спятили. Но в это я не верю. Такой шанс у человека бывает только раз в жизни.

Она слышала алчность в его голосе. Может, эта алчность послужит ей защитой. Видрут позаботится об её безопасности. По той же причине, по которой он будет заботиться и о Сиббальде Ортисе.

— Зачем же ты тогда захватил меня, если у тебя добрые намерения? Если ты слышал мой разговор с капитаном, то знаешь, что я пошла бы на это добровольно.

Он рассмеялся.

— Думаешь, эти сухопутные полулюди отпустили бы тебя? Три четверти колдуний погибли, собственная Мудрая Женщина тоже в могиле, и они не отдали бы тебя, даже если Дар твой совсем мал. Теперь на этой земле нужен каждый, кто обладает хоть крупицей силы.

Ну, да это неважно. Тебя с радостью примут, когда ты вернёшься, узнав тайну Устурта. Если, конечно, захочешь вернуться.

— Но откуда ты знаешь, что в Устурте я буду стараться ради тебя?

— Потому что не захочешь, чтобы самкам отдали капитана. Они не очень-то добры к пленникам.

В словах его слышался страх, который он тщетно пытался подавить.

— К тому же, если ты не будешь нас слушаться, мы просто уплывём и оставим тебя в Устурте на всю жизнь. Туда не ходят корабли. Долгая жизнь и никого твоего племени рядом… Подумай об этом, девушка.

Он немного помолчал, потом добавил:

— Заключим сделку, девушка, и поклянёмся, что будем выполнять её условия. Ты договариваешься с ткачихами, мы отвозим тебя назад в Раннок или куда захочешь. Мы даже можем высадить с тобой капитана. Никому не будет причинено вреда. Мы даже выделим тебе часть шёлка. Ты сможешь тогда купить себе весь Раннок с окрестностями и стать хозяйкой крепости.

— Ещё одно… — Дайрин с содроганием вспомнила Вэка. — Твои люди не должны касаться меня. Ты ведь знаешь, что в таком случае происходит с Даром?

Когда Видрут ответил, в голосе его звучала угроза, хотя нацелена она была не на неё.

— Все знают, что Дар покидает женщину, которая разделила ложе с мужчиной. Никто тебя не потревожит.

— Да будет так, — ответила она с внешним спокойствием, которое ей трудно было сохранить. — У тебя есть тот кусок шёлка? Мне он нужен, чтобы узнать побольше.

Она услышала, как скрипнула дверь её тюрьмы. Когда всё стихло, она принялась за исследования. Каюта была совсем маленькой; у стены полка, стул, как будто привинченный к палубе и больше ничего. Заключили ли капитана Ортиса в такой же каморке? И как сумел Видрут отстранить капитана? То, что она узнала о капитане Сиббальде Ортисе во время их короткого разговора, заставляло думать, что с ним нелегко справиться врагу.

Когда Видруг вернулся и положил ей на руки шёлковую ленту, Дайрин спокойно сидела на стуле.

— Узнавай, что сможешь, — сказал он. — Если ветер будет нам благоприятствовать, через два дня пути мы достигнем Устурта. Пищу, воду, всё, что захочешь, тебе принесут, и стражник будет следить, чтобы тебя не тревожили.

Держа в руках мягкий шёлк, Дайрин сосредоточилась. Никаких иллюзий относительно Видруга у неё не было. Для него и остальных она всего лишь орудие. Она слепа, поэтому, несмотря на все эти разговоры о Даре и силе, он её недооценивает. С ней не раз в прошлом уже случалось подобное.

Дайрин сознательно отгородилась от мира, закрыла уши, чтобы не слышать скрипа снастей, плеска волн, закрыла нос для многих неприятных запахов. Снова её “зрение” направилось внутрь. И девушка “увидела” голубые руки (которые, вообще-то, совсем не руки), занятые тканием. Материал не был одноцветным, он переливался яркими чистыми красками, для описания которых у неё бы не нашлось слов.

Теперь Дайрин попробовала заглянуть за эту ткань и увидеть станки. У неё сложилось впечатление высоких тёмных стоек. И это не гладкое оструганное дерево. Нет, поверхность неровная. Это же деревья, растущие деревья!

Руки — теперь нужно сосредоточиться на двигавшихся руках ткачих.

Но в этот момент раздался стук в дверь, нарушивший сосредоточенность девушки. Раздражённая, она повернула голову к двери каюты.

— Войдите!

Снова скрип петель, стук обуви, запах просоленной кожи, запах мужчины. Вошедший беспокойно откашлялся.

— Леди, вот еда.

Дайрин отложила ленту и протянула руки: неожиданно она почувствовала голод и жажду.

— С твоего разрешения, леди, — он сунул ей в правую руку кружку, поставил на другую ладонь чашку. — Вот здесь ложка. У нас только корабельный эль, леди, и похлёбка.

— Спасибо, — ответила она. — И как же тебя зовут, моряк?

— Ротар, леди. Я ношу щит без герба, и я не настоящий моряк. Но так как другого ремесла, кроме войны, не знаю, это дело так же хорошо, как всякие другие.

— Но в этом ты всё же сомневаешься, — Дайрин, поставив кружку на палубу, зажала её меж своими изношенными сандалиями. Потом мягко взяла моряка за руку и попробовала прочесть. Девушке подумалось, что она не должна упускать возможности больше узнать о подчинённых Видрута; она чувствовала, что Ротар совсем не то, что Вэк.

— Леди… — произнёс он очень тихо и быстро, — говорят, ты разбираешься в травах. Почему бы тогда Видруту не отвести тебя к капитану? Что за странная быстрая болезнь его поразила?

Человек, руку которого держала Дайрин, был тоже молод. И в нём не было желания обманывать.

— Где лежит капитан? — тоже негромко спросила она.

— В своей каюте. Он в лихорадке и бредит. Как будто околдован и…

— Ротар! — резкий крик от двери. Рука, которую она держала, резко высвободилась. Но она успела почувствовать прилив страха.

— Я пообещал, что тебя не будут тревожить! Этот щенок приставал к тебе? — спросил Видрут.

— Вовсе нет, — Дайрин сама удивилась тому, какой у неё спокойный голос. — Он был очень добр и принёс мне еды и воды, я в этом нуждалась.

— А теперь — прочь! — грубо приказал Видрут. Девушка услышала, как за Ротаром закрылась дверь. — Что же ты узнала, девушка, из этого куска шёлка?

— У меня было мало времени, лорд. Дай мне больше. Я должна изучить ткань.

— Так сделай это, — приказал он и тоже вышел.

Больше он не приходил, и Ротар больше не приносил ей пишу. Но Дайрин думала о том, что молодой воин рассказал ей о капитане. Со слов Видрута выходило, что весь экипаж на его стороне в плане захватить корабль и плыть в Устурт. Есть травы, которые, если поместить их в еду или питье, надолго погрузят человека в глубины лихорадки. Если бы она смогла осмотреть капитана, она бы знала. Но выйти из каюты она не могла.

Время от времени неожиданно появлялся Видрут и справлялся, что нового она узнала о ленте. В его вопросах звучала такая алчность, что девушке с трудом удавалось сохранять спокойствие. Наконец она сказала ему:

— Разве ты не знаешь, капитан, что Дар нельзя заставить? Я пыталась узнать всё, что можно. Эта ткань сделана не людьми. А природу чужака не так легко раскрыть. Несмотря на все попытки, я не могу мысленно представить себе их. Ясно вижу только сам процесс ткачества.

И когда он не ответил, Дайрин продолжила:

— Это ведь дело не тела, а ума. По такой дороге нельзя бежать, как взрослый, следует ползти, как ребёнок.

— Тебе осталось меньше дня. Ещё до захода солнца мы увидим берега Устурта. О колдовской силе я знаю только по рассказам, а эти рассказы часто искажают суть. Помни, девушка, жизнь твоя зависит от твоего “видения”!

Она слышала, как он уходит. Лента больше не казалась меткой и лёгкой. Напротив, она лежала на руках, как рабские цепи. Дайрин поела корабельных сухарей с принесённой Видрутом тарелки. Действительно, время прошло, а она ничего существенного не добилась.

Да, теперь она хорошо представляла себе станок и видела, как появляется шёлк под быстрыми пальцами. Но тело за этими пальцами она никак не могла рассмотреть. И как ни старалась, не могла увидеть ни одной из ткачих, делающих эту ткань.

Капитан Ортис — его она видела, потому что он держал ленту в руках. Видела и Видрута. Был и третий, менее различимый, укрытый чёрным облаком страха. День сейчас или ночь? Она утратила представление о времени Но чувствовала, что корабль всё еще идет по ветру

И вдруг — она не одна в каюте. Хотя предупреждающего скрипа двери девушка не слышала. Страх заставил её сжаться, напряжённо сидя на стуле, рассчитывая только на мозг

— Леди?

Ротар? Но как он вошёл?

— Где ты? — Дайрин пришлось облизать губы, прежде чем она смогла произнести эти слова

— Сейчас тебя высадят на берег Устурта. Капитан Ортис вышел, опираясь на руку Видрута, он весь дрожит. И он не отдаёт приказы, только Видрут Леди, здесь что-то неправильно — потому что мы в Устурте. И Видрут командует Это неправильно.

— Я знала, что должна буду идти в Устурт, — ответила девушка. — Ротар, если ты верен капитану, знай, что он пленник Видрута, как и я. И если я не исполню приказ Видрута, придёт ещё большая беда… смерть…

— Ты не понимаешь! — голос его звучал хрипло. — На этой земле живут чудовища. Говорят, один их вид сводит человека с ума!

— Но я — то их не увижу, — напомнила ему Дайрин Сколько у меня ещё времени?

— Совсем немного.

— Где я и как ты попал сюда?

— Ты в сокровищнице, под каютой капитана. Я воспользовался потайным ходом, потому что впервые капитан и Видрут вместе вышли из каюты Они должны внимательно следить за проходом мимо рифов во внутреннюю лагуну.

— Ты можешь провести меня в каюту капитана? — если она узнает, как Видрут подчинил себе капитана, то, может быть, поможет человеку, которому верит.

— Дай мне твои руки, леди. У нас очень мало времени.

Она протянула руки, и её запястья сразу болезненно сжали, однако Дайрин не пожаловалась и не издала ни звука. Сильным рывком её подтянули вверх, словно Ротар делал это одним усилием. Когда он снова поставил девушку на ноги, она почувствовала, что вокруг гораздо больше пространства. И через какое-то окно сюда залетал свежий морской ветерок.

Но этого было недостаточно, чтобы скрыть от неё красноречивый запах — запах зла.

— Отпусти меня и ничего не трогай, — приказала Дайрин Ротару. — Я буду искать, и малейшее твоё прикосновение собьёт меня.

Она медленно отвернулась от ветра, повернула направо.

— Что передо мной?

— Постель капитана, леди.

Шаг за шагом она двинулась в том направлении. Запах зла становился сильнее. Чем именно это было, Дайрин ещё не знала: Ингварна учила её различать тьму, но всё же она знала пока очень мало. Однако девушка хорошо различала острый запах какого-то чёрного колдовства.

— Сними всё с постели, — приказала она. — Если увидишь что-то необычное, не трогай руками. Лучше используй что-нибудь железное. И быстро выбрось в океан.

Он ни о чём не спрашивал, и Дайрин внимательно слушала его торопливые движения. А потом…

— Здесь… корень, весь перекрученный. Под подушкой, леди.

— Подожди! — может, теперь вся постель пропитана злом, и недостаточно просто уничтожить его источник. — Собери всё — подушку, одеяло — и в море! — приказала она. — Спусти меня назад в сокровищницу и, если будет время, заправь постель заново. Я не знаю, что за колдовство тут было использовано. Но оно от Тьмы, а не от Силы. Постарайся не прикасаться к нему.

— Я так и сделаю, леди! — горячо ответил Ротар. — Отойди, я избавлюсь от этого.

Девушка отступила и услышала стук его морских сапог: он прошёл к источнику ветра.

— Теперь я отведу тебя в безопасное место, леди. Пока капитан не придёт в себя и не сместит Видрута.

Он сжал её руками и осторожно опустил вниз в сокровищницу. Дайрин внимательно прислушалась. Но как воин закрыл потайной ход, а девушка не сомневалась в том, что он сделал это, она не уловила.

3

Ей не пришлось долго ждать: дверь в каюту открылась, и она узнала шаги Видрута.

— Слушай внимательно, девушка, — приказал он — Устурт — это остров, один из цепи островов, уходящих в море от берега. Когда-то эти острова могли быть частью суши. Сейчас большинство из них — голые скалы, которые омывает такое течение, что пристать невозможно. Так что не думай, что сможешь уплыть помимо нас. Мы высадим тебя на берег и будем ждать в море. Когда разузнаешь всё, что мы хотим, выходи на берег и положи три камня один на другой…

Дайрин показалось, что его приготовления недостаточно продуманы. Но она ни о чём не спрашивала. Надеяться она могла только на Ротара и капитана. Видрут сжал ей руку. Потом подвел её к лестнице, положил руку на перила.

— Поднимайся, девушка. И лучше тебе выполнить твою часть договора. В команде есть такие, кто боится колдовства; они говорят, что имеется только один способ обезоружить колдунью. Ты знаешь этот способ…

Она вздрогнула. Да, чтобы уничтожить силу колдуньи, нужно насладиться ею как женщиной. Все мужчины опытны в таких делах.

— Ротар переправит тебя на берег, — продолжал Видрут. — И мы будем следить за вами. Не вздумай уговаривать его нарушить приказ: всё равно здесь деваться некуда…

Дайрин оказалась на палубе, услышала голоса. Где стоит капитан Ортис? Видрут не дал ей времени разобраться в звуках. Он подтолкнул девушку к поручню. Потом подхватил на руки, словно она маленький ребёнок, и опустил в другие руки. Её посадили на скамью.

Рядом слышался рокот моря, и девушка различила скрип вёсел в уключинах.

— Ты считаешь меня колдуньей, Ротар? — спросила она.

— Леди, я не знаю, кто ты. Но могу поклясться, что ты в опасности. Видрут очень опасен. Если капитан придёт в себя…

Он замолчал, потом продолжил:

— За время войн я привык ненавидеть, когда мужчину или женщину заставляют служить силой. У меня нет будущего, я порождение войны и не имею другой профессии, кроме убийства. Поэтому я сделаю, что смогу, чтобы помочь тебе и капитану.

— Ты так молод, а говоришь, что у тебя нет будущего.

— Но в убийствах я стар, — мрачно ответил он. — И видел много таких, как Видрут. Леди, мы у берега. И за нами следят с корабля. Когда я буду высаживать тебя, незаметно возьми то, что найдёшь у меня на поясе, и спрячь. Это нож, сделанный из лучшей небесной стали; его выковал сам Хамрейкер. По правде говоря, он не мой, а капитана.

Дайрин поступила, как он велел, когда Ротар переносил её через невысокий прибой на сухое место. В ней ожили воспоминания. Она уже видела такой нож… в нём отражался огонь пожара…

— Нет! — вслух крикнула она, чтобы отогнать это видение. Но продолжала сжимать пальцами рукоятку ножа.

— Да! — воин сильнее сжал её. Он не понимал причины, но ощутил внутреннее смятение девушки. — Ты должна взять его.

— Иди прямо вперёд, — затем велел он ей. — На корабле на тебя нацелили большой самострел. Впереди деревья. Говорят, там и живут пауки. Леди, я не могу открыто помогать тебе, потому что это наверняка приведёт меня к смерти. Но чем смогу, помогу.

Дайрин охватила неуверенность. Она казалась себе обнажённой, уязвимой перед тем, чего не знает. Но те, кто следит за нею, не должны этого заметить. Запястье у неё было перевязано шёлковой лентой. А в складках платья она спрятала нож. Слегка поворачивая голову по сторонам, девушка сосредоточенно прислушалась и медленно пошла вперёд, преодолевая сопротивление песка.

Прохлада — должно быть, она вошла в тень деревьев. Дайрин протянула руку, нащупала грубую кору, обошла ствол и встала за ним, превратив дерево в преграду между её спиной и тем самострелом, о котором предупредил Ротар.

И тут же девушка поняла, словно об этом сказали глаза, что за нею следят не только с корабля. Они шла под наблюдением кого-то — или чего-то — ещё. Дайрин использовала все свои способности, пытаясь определить, что это.

Мгновением позже она ахнула. В её открытый мозг проник поток мысли. Её словно схватили гигантской рукой, поднесли к огромным глазам и стали рассматривать — снаружи и изнутри.

Дайрин пошатнулась, потрясённая этим нефизическим прикосновением, разглядыванием. Это не человеческое исследование, но в то же время и не враждебное, поняла она, пытаясь сохранить спокойствие.

“Зачем ты пришла сюда, самка?”

Эти слова чётко прозвучали в сознании Дайрин. Но она по-прежнему не могла создать мысленно изображение спрашивающего. Дайрин чуть повернулась вправо и протянула вперёд руку с повязкой.

— В поисках тех, кто может соткать такую красоту, — ответила она вслух, в то же время думая, смогут ли услышать и понять её слова.

Снова пришло ощущение, что её рассматривают, оценивают. На этот раз она выдержала, не дрогнув.

“Ты считаешь эту вещь прекрасной?” — вновь возник в голове мысленный вопрос.

— Да.

“Но у тебя нет глаз, чтобы увидеть её”, — это прозвучало резко, словно отрицание слов девушки.

— У меня нет глаз, это правда. Но я научилась вместо них пользоваться пальцами. Я тоже тку, но только так, как умеет моё племя.

Молчание, потом прикосновение к руке, такое лёгкое, что Дайрин не была даже уверена, что на самом деле ощутила его. Девушка ждала. Она понимала, что здесь есть свои преграды, и она сможет идти дальше, только если ей разрешат.

Снова прикосновение к руке, на этот раз более продолжительное. Дайрин не делала попыток схватить то, что её коснулось, хотя попыталась использовать это прикосновение для мысленного поиска. Но увидела только яркие вихри.

“Самка, возможно, ты играешь в грубые игры с нитями, как всё твое племя. Однако это не даёт тебе права называться ткачихой!” — в этом ответе прозвучало явное высокомерие.

— Но могу ли я научиться вашему мастерству?

“С такими-то неловкими руками? — что-то коснулось её пальцев. — Невозможно. Но можешь пройти и попробовать увидеть пальцами то, чего никогда не достигнешь”

Прикосновение, скользнув по руке, обхватило запястье столь же прочно, как рабские цепи. Дайрин поняла, что бегства быть не может. Её потащили вперёд. Странно, но представить себе существо, которое её вело, она так и не могла, зато отчётливо представляла, что находится впереди.

Они шли по извилистой тропе. Иногда девушка задевала за стволы деревьев, чувствовала, как они пересекают открытые пространства… пока наконец не утратила всякое представление, в каком направлении остался берег.

Наконец они оказались на открытом месте, где на ветвях была устроена какая-то крыша, защищающая от солнца. Дайрин услышала лёгкие торопливые звуки.

“Протяни руки! — приказал её проводник. — И опиши, что найдёшь перед собой”.

Дайрин повиновалась, двигаясь медленно и осторожно. Пальцы её нащупали прочную поверхность, похожую на древесную кору. Но вокруг этой поверхности были туго натянуты нити основы. Девушка прикоснулась к нитям, провела по ним пальцами, пока не добралась до другой поверхности. Потом наклонилась и нащупала саму ткань, гладкую, как её лента. Свободная нить уходила в сторону — должно быть, к челноку ткачихи.

— Как прекрасно!

И впервые с тех пор, как её начала учить Ингварна, Дайрин затосковала по настоящему зрению. В ней вспыхнуло желание увидеть цвет — прикоснувшись к ткани, она сразу подумала о цвете. Но когда попыталась “прочесть” ткачиху, увидела только быстрые движения худых нечеловеческих рук.

“Можешь сделать такую, называющая себя ткачихой?”

— Не такую тонкую, — правдиво ответила Дайрин. — Это лучше всего, чего я касалась.

“Протяни руки!” — девушка почувствовала, что этот приказ отдал не её проводник, а другое существо.

Она вытянула руки, ладонями вверх, развела пальцы. И ощутила лёгкое, как перышко, прикосновение к каждому пальцу, скольжение вдоль ладони.

“Это правда. Ты ткачиха — своего рода. Почему ты пришла к нам, самка?”

— Я хочу учиться, — Дайрин перевела дыхание. Какое значение имеет сейчас желание Видрута торговать тканью? Вот что гораздо важнее. — Хочу научиться у тех, кто умеет.

Она продолжала ждать. Вокруг неё разговаривали, но из этого разговора они ничего не могла уловить и понять. Если эти ткачихи примут её, зачем ей возвращаться к Видруту? Планы Ротара? Они слишком неопределённы. Если же девушка завоюет добрую волю этих, у неё появится защита от зла собственного племени.

“Руки у тебя неуклюжие, и глаз нет, — это прозвучало, как удар хлыста. — Посмотрим, что ты умеешь делать, самка”.

Ей сунули в руки челнок. Она тщательно, с помощью лёгких прикосновений изучила его. Форма челнока слегка отличалась от той, к которой она привыкла, но она сможет им воспользоваться. Точно так же она ощупала ткань на станке. Нити основы и утка были очень тонкие, но Дайрин сосредоточилась, пока не “увидела”, что находится перед нею. И медленно начала ткать; потребовалось очень много времени, чтобы она соткала таким образом с полдюйма полотна, заметно отличавшегося от начала той же ткани.

С дрожащими руками, раздражённая, девушка села на корточки. Исчезла вся её гордость своей прошлой работой. По сравнению с этими чужаками она как ребёнок, делающий первые неуклюжие попытки в ткачестве.

Расслабившись, отказавшись концентрироваться на работе, она снова ощутила собравшихся вокруг. Но не почувствовала презрения, как ожидала. Скорее удивление.

“Может быть, ты и сможешь научиться, самка, — послышался мысленный властный голос. — Если захочешь”.

Дайрин оживлённо повернулась лицом в том направлении, откуда, как она считала, пришли эти слова.

— Я хочу, Великая!

“Да будет так. Но начнёшь, как только что вылупившиеся из яйца. Потому что ты ещё не ткачиха”.

— Согласна, — девушка печально провела пальцами по ткани перед собой.

Если Видрут ждёт, что она вернётся под его власть — Дайрин пожала плечами. А Ротар пусть думает о капитане и своих бедах. А для неё теперь самое важное — удовлетворить этих ткачих.

Казалось, у них нет другого жилища, кроме пространства непосредственно вокруг станков. И никакой мебели, кроме самих станков. Станки были расставлены нерегулярно. Дайрин осторожно двигалась, запоминая на ощупь расположение предметов.

Она чувствовала рядом с собой присутствие существ, но никто не касался её — ни физически, ни умственно. А она, в свою очередь, тоже не старалась к ним приблизиться, зная, что это бесполезно.

Ей принесли пищу — свежие фрукты. А также кусочки сушёного мяса. Может, это даже лучше, что она не знает их происхождения.

Устав, она заснула на груде тканей. Правда, не таких прекрасных, как те, что на станках, они были такими плотными, что прошли бы легендарное испытание, думала Дайрин: в них вполне можно носить воду. Спала она без сновидений. А когда проснулась, ей трудно было вспомнить людей с корабля, даже Ротара или капитана. Они напоминали ей людей, которых она знала когда-то, в далёком детстве; теперь же её мир — мир ткачих. И она должна научиться. Её сжигало лихорадочное желание научиться ткать, как они.

Послышалось шуршание, потом приказ:

“Ешь!”

Дайрин нащупала перед собой фрукты. Не успела она закончить еду, как её дёрнули за юбку.

“Твоё тело покрыто уродливой тканью; её нельзя носить, когда будешь собирать нити”.

Собирать нити? Она не поняла смысла этого. Но и то правда: когда она ходила на открытом месте вокруг станков, юбка постоянно цеплялась за ветви. Девушка встала, развязала пояс, распустила шнуровку корсета, и платье упало к её ногам. В короткой лёгкой нижней рубашке Дайрин чувствовала себя странно свободной. Но всё же отыскала пояс и затянула им стройную талию, не забыв про нож.

Последовало лёгкое прикосновение, и девушка повернулась.

“Нити висят меж деревьев, — проводник слегка потянул её. — Их нужно снимать чрезвычайно осторожно. Если встряхнёшь, они станут ловушкой. Докажи, что у тебя лёгкие пальцы и ты можешь учиться у нас”.

Больше никаких инструкций. Дайрин поняла, что её снова испытывают. Она должна доказать, что может собирать эти нити. Но как их собирать? И в этот момент ей что-то сунули в руки. Она обнаружила, что держит гладкий стержень длиной с руку по локоть. Должно быть, на него и наматывают нити.

Снова её схватили за запястье и повели от станков к деревьям. Левой рукой она задела ствол, и тут же последовал мысленный приказ:

“Собирай!”

Не было смысла слепо торопиться. Она должна сосредоточиться, использовать свои способности, чтобы найти эти нити.

В сознании её возникла смутная картина. Может, она пришла из того прошлого, о котором она старалась никогда не вспоминать. Зелёное поле под утренним солнцем, а на траве паутина в каплях росы. Может, она должна искать материал, похожий на паутину?

Но кто может собирать такие тонкие нити? Дайрин почувствовала мрачное уныние. Ей захотелось отшвырнуть от себя стержень и громко крикнуть, что это невозможно.

И тут же перед ней возникло лицо Ингварны. Ожило то, чему её учила Мудрая Женщина: не жалеть себя, верить в свои способности. Сказать, что что-то невозможно, прежде чем не попытаешься, — глупо.

В прошлом способности девушки не раз помогали ей отыскивать более прочные вещи, чем висящие меж деревьев нити. Теперь они должны лучше послужить ей.

Под босыми ногами — сандалии она сбросила вместе с платьем — мягко пружинила масса давно опавших листьев. Здесь не было никакой другой поросли — только деревья.

Дайрин остановилась и осторожно коснулась пальцами ствола. Затем по-прежнему осторожно ощупала ствол. Слабое ощущение усиливалось. Вот то, что она ищет!

Она нашла конец нити. Сама нить уходила к другому дереву. С бесконечной осторожностью Дайрин разорвала нить и прижала свободный конец к стержню. К её великому облегчению, нить тут же прилипла к нему, как к стволу. Пора… Стараясь не касаться нити, девушка медленно навивала её, осторожно, держа нить чуть натянутой перед собой, ровно наматывая её на стержень.

Поворот стержня… ещё поворот… — и вдруг рука её задела за другой ствол. Дайрин облегчённо вздохнула, не веря, что ей удалось собрать свою первую нить. Но одна нить — это только начала, ей нельзя становиться самоуверенной. Следовало думать только о нити! Она отыскала другой конец и с той же самой осторожностью снова начала медленно наматывать.

Для тех, у кого нет зрения, день подобен ночи, ночь — дню. Дайрин больше не жила такими измерениями своего племени. В перерывах между сном и едой она ходила от ствола к стволу, искала нити и думала, для кого собирает материал: для самих ткачих или кого-то другого.

Дважды она допускала ошибку, о которой её предупреждали: действовала слишком быстро, самоуверенно и встряхивала нить. И тогда её заливала липкая жидкость с нити, и девушка становилась неподвижной, пока её не освобождала ткачиха.

И хотя её никогда не ругали, каждый раз подоспевшая на помощь ткачиха излучала такое презрение к её неловкости, что Дайрин внутренне скорчивалась.

Девушка быстро поняла, что все такчихи самки. Она не знала, что они делают с сотканной тканью. Они точно не используют её сами и не продают куда-то. Может, им просто нужен сам акт создания этой красоты.

Те, кто подобно ей собирал нити, были самыми молодыми членами этого нечеловеческого общества. Но и с ними она не сумела завязать общение, как со старшими ткачихами.

Раз или два у неё возникало беспокойное ощущение, что она удерживается в этом месте насильно. Почему всё прошлое кажется ей теперь таким незначительным и неважным?

Ткачихи разговаривали с ней только мысленно, да и то редко, но голоса у них были: те, что работали у станков, почти постоянно гудели. Их гудение мало походило на человеческие песни. Но Дайрин привыкла к этой мелодии. Руки её двигались в такт ей, и мысли успокаивались. И во всём мире оставались только станки и нити, которые нужно отыскивать для станков. Только это было важно.

Тем не менее наступил день, когда девушку подвели к пустому станку и позволили ткать. Даже во время жизни в деревне это занятие требовало полной её сосредоточенности и проворства. Теперь же, когда станок был ей незнаком, стало ещё труднее. Она работала, пока не заболели кончики пальцев, а голова стала раскалываться от непрерывной сосредоточенности, но гудение ткачих вокруг заставляло продолжать, не останавливаясь.

Когда её охватывала усталость, она засыпала прямо на рабочем месте. Останавливалась же только для еды, потому что знала: нужно подкреплять тело. Но наконец — плохо или хорошо — она всё-таки докончила.

К удивлению Дайрин, никто их ткачих не стал осматривать её работу. Ей не сообщили, хорошо или плохо она с ней справилась. Отдохнув и снова почувствовав пальцы, девушка опять принялась за работу. И обнаружила, что тоже негромко гудит.

Работая, она ощущала в себе приток новой энергии. Может, руки её двигаются и не так быстро, как длинные пальцы, которые он а видит в сознании. Но работала она ими уверенно и как будто не по своей воле. Она ткала — не зная, плохо или хорошо, но это её и не заботило больше. Достаточно было оставаться в ритме этого спокойного гудения.

И только когда кончился запас нитей и в руках у Дайрин оказался пустой челнок, она словно очнулась ото сна. Всё тело болело, руки безжизненно опустились. Она ощущала острый голод. И гудения остальных больше не было слышно.

Девушка неуклюже встала и побрела туда, где спала раньше. Там она нашла пищу, поела и легла на ткань, повернувшись лицом к крыше между нею и небом. Она чувствовала сильное истощение, вся энергия покинула тело, а способность мыслить — мозг.

4

Дайрин проснулась в страхе, сжимая руки, тело её дрожало. Сон, разбудивший девушку, постепенно уходил, оставив только ощущение ужаса. Но он разорвал чары ткачих, и память девушки снова стала ясной и чистой.

Сколько она уже здесь? Что произошло, когда она не вернулась на берег? Может, корабль под командованием Видрута ушёл, бросив её здесь? А Ротар? Капитан?

Дайрин медленно поворачивала голову, осознавая что-то ещё. Даже не видя станков, она чувствовала, что они пусты. Гудение прекратилось. Ткачихи исчезли!

Дайрин поверила, что была захвачена в какую-то невидимую сеть, и только сейчас у неё появилась возможность вырваться на свободу. Почему она вообще решила прийти сюда? Почему осталась? Лента с запястья исчезла. Может, это она околдовала её?

Еда! Дайрин не может видеть, как все остальные в мире. Но теперь ей показалось, что тщательно выработанная способность постижения тоже покинула её. Девушка встала и рукой задела станок, у которого так долго работала. Любопытство заставило её провести пальцем по результатам свой работы. Её ткань оказалась не такой гладкой, как та лента, но гораздо, гораздо лучше первых попыток.

Вот только куда подевались ткачихи? Воспоминание об ужасном сне заставило девушку двинуться по поляне. Все станки были пусты, готовая ткань тоже исчезла. Дайрин обо что-то споткнулась, наклонилась, пощупала — стержень для сбора нитей.

— Где вы? — решилась она позвать вслух. Тишина казалась такой угрожающей, что девушке захотелось прижаться спиной к стволу, соорудить хоть какую-нибудь защиту. Защиту от кого? Или чего?

Дайрин не верила, что Видрут и его люди решатся проникнуть в этот лес. Но, может, у ткачих есть другие враги, и теперь они бежали от этих врагов, даже не подумав предупредить её?

С участившимся дыханием Дайрин потрогала нож у себя на поясе. Где же они? Голос её отозвался таким странным эхом, что она не решалась больше кричать. Но постаралась прислушаться, и страх её усилился.

Шелестела листва на деревьях. Больше ничего. И никаких мысленных прикосновений, никакого намёка на другие формы жизни поблизости. Может, отсутствие ткани на станках означает, что ткачихи не бежали, а ушли с какой-то другой целью? Сможет ли она отыскать их?

Никогда раньше не испытывала она так способности, которым обучила её Ингварна. Дайрин хорошо знала, что у ткачих есть своя охрана. Но не думала, что в их глазах она значит так много, что те станут защищаться от её поисков. Предположим, она пойдёт отсюда со стержнем в руках, словно на обычный сбор нитей?

Однако вначале следовало найти пищу. Руководствуясь обонянием, девушка довольно быстро нашла её — в двух корзинах. Фрукты были слишком мягкие, переспевшие, и никаких палочек сухого мяса. Но Дайрин съела, сколько смогла.

А потом, выставляя напоказ стержень, девушка углубилась в лес. Все нити поблизости были уже собраны, её ищущие пальцы ничего не находили, но она продолжала вести игру, которой, вероятно, никто не видел.

Однако наблюдатели всё-таки появились! Не ткачихи: у неё сложилось совсем другое впечатление, словно слабые искры сравнительно с ярким костром. Наблюдатели двигались за нею, они были где-то близко, но не пытались вступить с нею в контакт.

Наконец она нашла на дереве нить. Искусно навила её на стержень, потом нашла вторую, третью. Однако от следующей в испуге отшатнулась. Эту нить потревожили: девушка ощутила острый запах липкой жидкости.

На следующих двух деревьях нити были тоже покрыты жидкостью. Может, они должны удерживать её в плену? Дайрин слегка повернулась. Она уже вышла за пределы знакомой территории. И в любую минуту ожидала столкновения с преградой — либо с нитью, либо с наблюдателями.

Следующее дерево было свободно от нитей. Доверяя своему обонянию, девушка поискала выход, надеясь найти его возле неохраняемого дерева. Она двигалась теперь быстрее, но продолжала делать вид, что ищет нити у каждого дерева, с которым сталкивалась. Наблюдатели не оставили её; она не слышала ни звука, но знала, что они здесь.

Ещё одно дерево — тропа петляла словно зигзаги головоломного лабиринта. Приходилось идти очень осторожно и медленно. Ещё одно свободное дерево, а потом, слева от неё…

Там стонал человек, и девушка сразу ощутила страх. Это… это словно тень её давно забытого сна. Во сне она видела страдания…

Дайрин остановилась. Наблюдатели приближались. Она почувствовала, что они собрались между нею и тем местом, откуда доносился стон. И у неё появился выбор: либо не обращать на стон внимания, либо попытаться пройти к нему.

Девушка не хотела показывать, что она услышала. Следовало продолжать искать нити, попытаться обмануть наблюдателей. Всё её существо отказывалось оставлять человека в беде, даже если это один из людей Видрута.

Дайрин протянула руку, словно в поисках нити, ожидая встречи с липкой сетью. Ей показалось, что она уловила у наблюдателей какую-то неуверенность. Возможно, это сё единственный шанс.

Пальцы её сомкнулись вокруг толстой тканой веревки. Оттуда перешли на мешок. Верх мешка был плотно затянут, она не смогла сразу развязать его. Мешок, довольно большой, свисал с ветки. И в нём — в нём кто-то был заключён.

Дайрин отскочила. Если она и вскрикнула, то сама этого не слышала. Все её чувства говорили, что существо, заключённое в мешке, мертво, но умерло совсем недавно. Она заставила себя снова провести пальцами по мягкой свисающей поверхности. Слишком маленькое — это не человек!

Теперь, зная, что в мешке не человек, девушка больше не хотела знакомиться с его содержимым. Отходя, она задела плечом второй мешок. И поняла, что движется среди множества таких мешков, и во всех них смерть.

Но она продолжала слышать слабые стоны. Человеческие стоны. К тому же наблюдатели наконец отстали. Как будто не смели заходить в это место.

Эти мешки — Дайрин очень не хотелось снова прикасаться к ним. Некоторые казались гораздо легче остальных и вертелись, когда она невольно касалась их. Другие свисали с тяжёлой ношей.

Стоны…

Девушка заставила себя обыскивать мешки, что висели перед нею. Стержень для сбора нитей она заткнула за пояс. Вместо него она взяла в руку нож. И когда коснулась им последнего мешка, ей ответило слабое движение, и изнутри послышался сдавленный крик. Дайрин была уверена: это просьба о помощи.

Остриём ножа она попыталась разрезать шёлк. Плотная ткань неохотно подавалась, такой материал разорвать нелегко. Она резала и рвала, пока не услышала приглушённый крик:

— Ради Сала…

Дайрин оторвалась от мешка. Внутри на самом деле находился человек. И он был тщательно обёрнут липкой сетью, распространявшей кругом едкий запах. Против этой сети нож бессилен. А если она сама коснётся её, то тоже станет пленницей.

Подумав, девушка собрала складки разрезанного мешка, закутала ими свои пальцы и принялась рвать паутину. И к своему облегчению, поняла, что ей это удаётся. Она чувствовала, что старания человека освободиться тоже приносят успех.

И она узнала этого человека из своего прошлого — Ротар! Но это имя всплыло как будто часть сна, который она целиком не может вспомнить.

Дайрин назвала его по имени и спросила, может ли он высвободиться.

— Да. Я ещё вишу. Но уже скоро…

Некоторое время Дайрин слышала звуки движений, потом тяжёлый удар о землю. Ротар тяжело дышал.

— Леди, ты не могла появиться в лучшее время, — он схватил девушку за руку. Она почувствовала, как воин покачнулся и восстановил равновесие.

— Ты ранен?

— Нет. Голоден и хочу пить. И не знаю, как долго я провисел в этой кладовке. Капитан — он сочтёт нас обоих мёртвыми.

— В кладовке? — это слово подействовало на неё, как удар.

— Разве ты не знала? Да, это кладовка самок пауков, они здесь сохраняют своих самцов…

Дайрин пыталась подавить тошноту. Мешок из шёлка, из прекрасно сотканного шёлка. И так использованный!

— Там кто-то… что-то есть, — вдруг испуганно прошептал Ротар.

Наблюдатели, предупредило девушку мысленное восприятие. Они снова приближаются.

— Ты их видишь? — спросила Дайрин.

— Не ясно, — но он тут же поправился: — Да! Они набрасывают сети, такие же, как та, в которой был я. Их никакое лезвие не разрежет…

— Мешок!

— Что ты хочешь сказать?

Пользуясь материалом мешка, она смогла разорвать нити сети. Эти нити не прилипают к шёлку. Она объяснила это Ротару, тот вырвал у неё нож, и она услышала звуки разрезаемой ткани.

Наблюдатели… Пока Ротар опустошал мешки, Дайрин пыталась мысленно увидеть наблюдателей. Они приблизились, но снова остановились, как будто не решались вступить в это место, даже если им приказали задержать человека.

— Они выпускают свои сети, — предупредил её Ротар.

— Хотят окутать нас со всех сторон.

— Пусть думают, что мы беспомощны, — приказала она.

— Но ты считаешь, что мы не беспомощны?

— С этими мешками, может быть, и нет.

Если бы она могла видеть! Дайрин в раздражении чуть не заплакала. Кто эти наблюдатели? Она была уверена, что это не ткачихи. Может, именно они поставляют нити, которые она так тщательно собирала.

Ротар вернулся к ней и принёс целый ворох ткани от разрезанных мешков. Девушка старалась не думать о том, что было в этих мешках.

— Скажи мне, — попросила она, — кто они, те, что плетут сети?

Она чувствовала его глубокое отвращение.

— Пауки. Огромные пауки. Мохнатые и размером с собаку.

— Что они делают?

— Заплетают отверстие. По обе стороны от него расставлены сети. Теперь они исчезают. Только один остался, он висит в центре паутины.

Схватив Ротара за руку, Дайрин читала его мысли и достаточно ясно видела то, что видел и он, дополняя нарисованную им картину.

— Остальные, должно быть, отправились за ткачихами, — предположила девушка. — Итак, пока перед нами только один…

— И паутина…

Она выпустила его руку и схватила кусок ткани.

— Мы должны обвязаться этим. Не касайся паутины только через этот материал

— Понимаю.

Дайрин двинулась вперёд.

— Я буду разрывать паутину, — пояснила она. Охранник — твоё дело. Подведи меня к дереву, к которому прикреплена паутина.

Он взял её за плечи и мягко направил налево. Девушка делала один осторожный шаг за другим.

— Дерево прямо перед тобой, леди. Охранника не опасайся, — голос его звучал мрачно.

— Помни, паутина не должна касаться твоего тела.

— Будь уверена, я закроюсь, — пообещал он.

Дайрин ощутила жёсткую кору, рука её была надёжно закутана в шёлк. Вот — она нащупала конец нити. Та была закреплена гораздо прочнее, чем те, что собирала девушка.

— Ха! — резко выкрикнул Ротар. Он больше не стоял рядом с ней.

Дайрин, отыскав вторую нить, ощутила её дрожь. Охранник, должно быть, готовился защищать паутину. Но она должна сосредоточиться, отыскать все нити и оторвать их от дерева.

Она не знала, сколько нитей нужно порвать. Справа послышались звуки драки и тяжёлого дыхания

— Ага! — в голосе Ротара прозвучало торжество. — Эта штука благополучно мертва, леди. Ты была права, он бросал на меня свои нити, но они не прилипли.

— Карауль!.. Могут вернуться остальные, — предупредила она воина.

— Знаю! — согласился тот.

Девушка работала как могла быстро, отыскивала нити, разрывала их. Могут вернуться не только пауки, но с ними и ткачихи, а их она боялась гораздо больше.

— Паутина сорвана, — вскоре объявил Ротар.

Однако Дайрин не испытывала облегчения от этой небольшой победы.

— Леди, теперь нужно обернуть шёлком и ноги. Нас может ждать паутина на земле.

— Да! — она не подумала об этом, считая, что паутина может висеть только между деревьями. — Принеси мне ещё шёлка.

Дайрин стояла в ожидании, с напряжённым телом, пытаясь с помощью своих чувств оценить окружающее. Вернулся Ротар и без всяких “с вашего позволения” принялся окутывать её ноги кусками шёлка, прочно завязывая их на икрах.

И она, которой когда-то так нравилась лента капитана Ортиса, испытала огромное желание отшатнуться от этого шёлка. Она не хотела касаться его даже ради спасения

— Это лучшее, что я мог сделать. — воин выпустил её ногу, проверив на крепость узел на голени. — Слышишь что-нибудь, леди?

— Ещё нет. Но они придут.

— А кто такие эти ткачихи? — спросил он.

— Не знаю. Но людей они ценят невысоко.

Он коротко рассмеялся.

— Это я хорошо понял! Но тебе они не причинили вреда.

— Я думаю, потому что я слепая и женщина. И мало что о них знаю. Они гордятся своим искусством и пытались произвести на меня впечатление.

— Пойдём?

— Надо следить, чтобы не запутаться в паутине.

— Я послежу, леди. Если доверимся моему зрению, сможем идти быстрее. Многое произошло. Капитан, хотя он ещё и слаб, снова командует кораблем. Видрут мёртв. Но капитан не может пока избавиться от сброда, поддерживавшего Видрута. И только он может удерживать их под контролем.

— Значит, ты здесь один?

Он не стал отвечать прямо.

— Возьмись рукой за мой пояс, а я буду идти осторожно. Обещаю, — это всё, что он сказал.

Такой способ ходьбы для Дайрин был унизителен. Давно она уже не пользовалась проводниками. Но она знала, что Ротар прав.

Итак, капитан Ортис освободился от злых чар и вернул себе корабль. Она бегло подумала о том, как умер Видрут. Ротар странно колебался, когда рассказывал об этом. Но сейчас нужно заняться непосредственным окружением. Дайрин не верила, что ткачихи позволят им беспрепятственно уйти.

И чуть погодя поняла, что права. Девушка почувствовала, что за ними снова наблюдают. И на этот раз мысленный контакт говорил о ткачихах.

— Идут! — предупредила она.

— Нам нужно добраться до берега! Они установили свои ловушки только меж деревьев. А на берегу у меня готов сигнальный костёр. Если его зажечь, придёт “Морской ворон”.

— Ты не видишь ловушек?

Она чувствовала нетерпение и сомнение воина, держа его за руку.

— Нет. И среди деревьев нет прямых троп. Тут и там висит паутина. Мы можем только обходить её и уклоняться.

Не было никакого предупреждения, никакой возможности разжать руку. Ротар неожиданно упал вперёд и вниз и потащил Дайрин за собой. Она больно оцарапалась о сломанную ветвь. Как будто под ними раскрылась сама земля.

5

Ноздри забивал запах свежевыкопанной земли. Дайрин лежала поверх Ротара, а он слабо шевелился. Несмотря на ушибы и ошеломление от неожиданного падения, девушка села. Она не знала, куда они упали, но догадывалась, что с поверхности за ними наблюдают.

— Ты ранена? — спросил сё спутник.

— Нет. А ты?

— Я упал на руку. Надеюсь, это только ушибы, а не перелом. Мы в одной из их ловушек. Они её прикрыли сверху, — мрачно объяснил он.

Дайрин была рада, что воин откровенно описал их положение. Встав на ноги, девушка принялась ощупывать яму. Земля по бокам была влажной и липкой. Тут и там торчали толстые корни. Можно ли с их помощью выбраться? Но прежде чем она смогла спросить об этом Ротара, прямо ей в сознание устремились слова.

“Самка, зачем ты украла у нас мясо?”

Дайрин повернула голову вверх, в сторону отверстия. Голос был так близок, что она могла поверить, будто наверху торчит голова, а чужие глаза рассматривают их.

— Не понимаю, — ответила она, собравшись с духом. — Это мужчина моего племени, он встревожился и пришёл искать меня.

“Тот, что с тобой, — наше мясо!”

Смысл этих слов вызвал у Дайрин не страх, а холодный гнев. Она не может согласиться, чтобы человек стал — мясом. Эти ткачихи — она считала их высшими существами из-за красоты, которую они создают, из-за их мастерства. Она принимала их высокомерие, потому что соглашалась, что уступает им в мастерстве.

Но с какой целью они использовали свои прекрасные творения? Цель, по её представлениям, оказалась отвратительной и ужасной. И неожиданно Дайрин поняла, что не была здесь по-настоящему свободной, никогда не была, до тех пор пока не проснулась и не обнаружила покинутые станки. Ткачихи обвили её мысли паутиной чар, попытались привязать девушку к себе и к своим обычаям так же надёжно, как связали тело Ротара липкой сетью.

— Человек не может быть вашим мясом, — ответила она.

И услышала в ответ не слова, но порыв неконтролируемой ярости. Дайрин покачнулась под этим мысленным ударом, но не упала. Ротар позвал её по имени, подхватил, удержал.

— За меня не бойся, — сказала она и высвободилась. Это её битва. Поскользнувшись на влажной почве, она пошатнулась и взмахнула руками, чтобы удержаться. В глазах вспыхнула резкая боль, а потом наступила тьма, в которой она совершенно затерялась.

Всё заполонила дикая жара — обжигающий огонь. И крики — ужасные крики — разрывали слух. Никакой безопасности не осталось в мире. Она скорчилась в благословенной тьме, спряталась. Она всё же может видеть — видеть глазами! Нет, она не станет смотреть, не посмеет — не хочет видеть мечи в отблесках костра, потоки крови и человека, прибитого ножами к стене и слабо стонущего. Дайрин приказала себе не видеть.

— Дайрин! Леди!

— Нет… — закричала она. — Я не буду смотреть!

— Леди!

— Не буду…

Вокруг вспыхивали разноцветные пятна. Никаких картин огня, крови, мечей…

— Дайрин!

Лицо, дрожащее, словно отражение во взволнованной воде. Мужское лицо. И его меч — он сейчас поднимет меч и…

— Нет! — снова закричала она.

От сильного удара голова её закачалась из стороны в сторону. Странно, но зрение от этого прояснилось. Рядом оказалось мужское лицо, да, но огня не было, как не было и мечей, обагрённых кровью, не было стены, на которой висел тот вопящий…

Мужчина мягко держал её, озабоченно всматриваясь в глаза.

Они… они не в крепости Трин. Дайрин вздрогнула: воспоминания прилипли к ней, как грязный плащ. Трин был давно, очень давно. А потом море, и Ингварна, и Раннок. А теперь — теперь они в Устурте. И она не понимала, что произошло.

Но она видит!

Верила ли Ингварна, что зрение когда-нибудь вернётся к Дайрин? Ведь само зрение её не погибло, просто ребёнок, увидевший невероятные ужасы, отказался смотреть на мир.

А теперь её зрение вернулось. Хотя ткачихи не этого хотели. Нет, мысленный порыв ярости должен был убить её, уничтожить. А на самом деле они дали ей не смерть, но новую жизнь.

И тут та, что посылала этот мысленный удар, заглянула вниз, на свою добычу.

Дайрин подавила страх. Никакого отступления быть не может. Она должна взглянуть в лицо новому ужасу. Ингварна многому её научила, укрепила её именно для этого момента в жизни, словно Мудрая Женщина на годы вперёд знала, какая помощь понадобится её приёмышу.

Девушка не подняла руку, но ответила ударом на удар, сосредоточив своё вновь обретённое зрение на этом ужасном лице. Самое ужасное в нём — его человеческая часть, остальное — паучье, а всё вместе способно вызвать безрассудный ужас. Ткачиха собирала свои ментальные силы, чтобы обрушить на Дайрин новый удар.

Большие многофасеточные глаза мигнули. Дайрин смотрела, не мигая.

— Приготовься, — шепнула девушка Ротару. — Они как раз собираются захватить нас.

Вниз в яму устремилась липкая сеть, её бросили пауки-слуги. Она частично прилипла к выступающим корням, но середина упала на двоих людей.

— Пусть они до самого последнего момента считают, что мы беспомощны, — сказала Дайрин.

Ротар не стал её переспрашивать; сверху им на руки и ноги падало всё больше нитей. Вокруг них сплетали тускло-серую паутину. И ничего блестящего, как раньше мысленно видела её Дайрин, в ней не было. А может, злая цель убила тот блеск.

Нити падали, а девушка, не отводя взгляда, смотрела прямо в огромные чуждые глаза, холодные и смертоносные глаза ткачихи. В них направляла Дайрин свою силу, которую передала ей Ингварна, пытаясь проникнуть в мозг за этими огромными глазами. Нетренированная в искусстве Мудрых Женщин, она инстинктивно знала, что это единственная форма нападения, которая может спасти их.

Неужели эти гигантские глаза слегка потускнели? Девушка не была уверена, так как не могла слишком опираться на только что вернувшееся к ней зрение.

Нити перестали падать. Но на краю ямы началось движение.

Пора! Собрав все силы, используя все резервы, Дайрин нанесла прямой мысленный удар по ткачихе. Причудливая фигура дёрнулась и испустила крик, в котором не было ничего человеческого. Потом она застыла на мгновение, и уродливое кошмарное тело упало и скрылось из вида. Дайрин почувствовала, что больше ничего не давит на её мозг. Напротив, она уловила панику, страх, уничтоживший всю силу ткачихи.

— Они… они уходят! — крикнул Ротар.

— Наверно, на время, — Дайрин по-прежнему испытывала к этим существам у станков почтительное опасение. Они не считали её достойным противником и потому не использовали всю свою мощь. Но теперь, когда ткачихи потрясены, сбиты с толку, они с Ротаром выиграли время.

Молодой человек рядом с ней неловко сбрасывал нити. Они легко спадали с шёлковых покровов. Дайрин стала делать то же самое. И тут она замигала. Теперь, когда не нужно было сосредоточивать взгляд на ткачихе, девушка обнаружила, что ей трудно смотреть. Только с большим усилием могла она сосредоточить взгляд на предмете, ясно увидеть его. Этому ей ещё предстоит учиться, как раньше она училась видеть пальцами.

Хотя Ротар и морщился, используя одну лишь левую руку, он всё-таки сумел, цепляясь за корни, выбраться из ямы. Потом расстегнул пояс и опустил его вниз.

Выбравшись из земляной тюрьмы, Дайрин долго стояла, поворачивая голову направо и налево. Она не видела их в тени деревьев, но они были там: и ткачихи, и пауки. Но одновременно она чувствовала, что они всё еще потрясены; вся их целеустремлённость и сила зависела от одной, той, которую Дайрин победила.

Все они были одного рода: и люди-пауки, и просто пауки. Все подчинялись воле Великой, её мысли контролировали их, они были её орудиями, продолжениями её самой. И пока Великая Ткачиха не пришла в себя, эти не опасны. Но сколько будет продолжаться эта передышка?

Дайрин смутно увидела впереди более яркое пятно, в темноте зловещего леса сверкнул солнечный свет.

— Пошли! — Ротар крепко схватил её за руку. — Берег в том направлении!

Девушка позволила ему утащить себя, подальше от потерявших предводительницу пауков.

— Сигнальный огонь, — говорил Ротар. — Я только зажгу его, и капитан сразу приведёт корабль.

— Почему ты пришёл — один с корабля? — неожиданно спросила Дайрин, когда они вышли из леса на ярко освещенный солнцем береговой песок. От этого света глаза так заболели, что ей пришлось прикрыть их рукой.

Глядя в щели между пальцами, Дайрин увидела, как Ротар пожал плечами.

— Какая разница, как умрёт человек, который уже мёртв? Необходимо было добраться до тебя. Капитан этого сделать не мог: после заклинаний разбойника он был ещё слишком слаб, хотя очень сердился из-за этого. А больше он никому доверять не мог…

— Кроме тебя. Ты говоришь о себе как об уже мёртвом, но ты ведь не мёртв. Я была слепа — теперь я вижу. Мне кажется, Устурт нам обоим дал нечто такое, от чего мы легко не откажемся.

Его мрачное лицо, с тёмными и старыми глазами, неожиданно посветлело, он улыбнулся.

— Леди, правду говорили о твоей силе. Ты из числа тех, кто может заставить человека поверить во что угодно, даже в себя самого. А вот и наш сигнал.

Воин указал на груду плавника. И хотя песок ускользал из-под его ног, оставил девушку и побежал к этой груде.

Дайрин пошла за ним чуть медленнее. Есть капитан, есть Ротар, который ради неё рисковал жизнью, хотя и говорил, что невысоко её ценит. Возможно, теперь в её жизни появятся и другие; со временем, может, у неё даже будет свой очаг. Надо сплести эти предстоящие годы, и сделать это нужно умело, подбирая одинаковые по цвету нити, потому что раньше она ткала в темноте. Но теперь прошлое позади. И не нужно оглядываться через плечо на тьму леса. Она должна смотреть вперёд, в открытое море, ожидая, какой будет следующая нить для её ткани.

ПЕСЧАНЫЕ СЁСТРЫ

1

Девочка родилась на рассвете, когда туман ночи Торовых топей ещё висел, густой и влажный, у стен зала Келвы. Что само по себе уже было дурным предзнаменованием: все знают, что в это время рождаются дети с даром предвидения, дети необычные; это последний момент предыдущего дня и первый — последующего. А лучшее время для рождения нового человека племени торов — при полном лунном сиянии Сверкающей.

Да и родился ребёнок не здоровым и крепким, какой входит в мир с криком, требуя жизни и еды. Сморщенная кожа крошечного тельца казалась тусклой, новорожденная лежала на руках знахарки неподвижно. И даже не пыталась вдохнуть воздух. Но народу Тора нужны все дети, каждая новая жизнь — преграда на пути тьмы, и потому постарались спасти и эту жизнь.

Знахарка прижалась губами к холодным вялым губам ребёнка и начала вдыхать воздух в его лёгкие. Девочку согрели, её трясли, и наконец она слабо заплакала — не приветствуя жизнь, а протестуя против неё. При этом звуке Мафра наклонила голову, внимательно слушая звук, больше похожий на крик пойманной в ловушку птицы, чем на голос настоящего ребёнка торов.

Глаза Мафры не видели, они давно уже затянуты плёнкой, через которую не пробивается никакой свет, на зато у неё есть другое зрение. Когда к ней принесли ребёнка, чтобы он получил благословение матери дома и клана, Мафра не протянула руки навстречу маленькому телу. Напротив, она покачала головой и сказала:

— Она не нашей крови. Дух, который избрал её тело, не пришёл. Вы призвали к жизни…

И тут она замолчала. Женщины, принёсшие ребёнка, отступили от знахарки, а она смотрела на девочку, закутанную в ткань, как на скользкое болотное существо.

Мафра медленно поворачивала голову, и её невидящие глаза по очереди устремлялись на каждую женщину.

— Однако никто не должен и думать о смерти этого ребёнка, — резко сказала она. — Его кровь — это наша кровь, его кость — наша кость. И вот что я вам скажу: мы должны привязать к себе то, что живёт в этом теле, потому что это великая сила, которую ребёнок должен научиться использовать. А когда научится, эта сила станет могучим инструментом и оружием.

— Но ты не дала ей имени, мать клана. Как может она жить в доме клана, если у неё нет свободно данного имени? — спросила самая храбрая из женщин.

— Я не могу подарить ей имя, — негромко ответила Мафра. — Спросите у Сверкающей.

Наступило утро, и туман плотным занавесом закрывал небо. Но вдруг, словно слова Мафры призвали это существо из воздуха, к женщинам устремился большой серебристо-серый мотылёк, один из ночных воздушных танцоров. Он сел на покров ребёнка, несколько раз развёл и свёл крылья. И тогда знахарка сказала:

— Турсла… — так звали девушку-мотылька в старинном предании о Турсле и Жабе-Дьяволе. Так было дано имя ребёнку с-духом-не-из-клана, имя само по себе необычное и предвещающее зло.

Турсла выросла среди народа Торов. По обычаям этого народа, она так и не узнала, кто её “мать”. Все дети клана пользовались одинаковой любовью взрослых и были равны. Поскольку в её пользу говорила Мафра, а сами Торовы топи послали ей имя, никто не делал различий между Турслой и остальными детьми, которых теперь в племени было совсем немного.

Народ Торов действительно очень древний. В песнях памяти говорилось, что когда-то предки торов были подобны неразумным животным (они были даже ниже многих животных в своей старой земле), и тогда их вождём и проводником стал Вольт, один из Древних (Вольт тоже не был человеком, он принадлежал к более древней и великой расе, с которой не могли равняться люди). Вольт был одинок и нашёл в этих существах искру мысли; это заинтересовало его, и он стал им помогать.

Полуптичье лицо Вольта по-прежнему изображалось на охранных тотемах вокруг полей локута и жилищ торов. Его памяти посвящались первые плоды полей, когти и зубы страшных ящериц-вэков, если кому-то удавалось убить их. Именем Вольта клялись, и клятву эту можно было давать только по серьёзной причине.

Турсла росла физически, росли и её знания Торовых топей. Что находится за пределами их болотистых земель, не интересовало народ Торов, хотя там были земля, море и обитало множество разных племён. Но все эти племена не такие древние, как народ Торов, и не обладают такими познаниями, потому что не получили благословения Вольта, не учились у него во времена, когда создавались первые кланы.

Но Турсла отличалась от других. Она видела сны. И ещё до того как узнала слова, которыми можно эти сны описать, они захватили её и дали ей новую жизнь. И много раз мир, который она видела в этих снах, казался ей более ярким и реальным, чем страна Торов.

Взрослея, девочка обнаружила, что стоит ей начать рассказывать ровесникам о своих снах, те принимались неловко переминаться и старались избегать её. Она обиделась, потом рассердилась. Позже, может быть, из самих снов к ней пришла мысль, что сны предназначены только для неё одной и она не должна ими ни с кем делиться. И она испытывала тоскливое одиночество, пока не обнаружила, что сами Торовы топи (хотя это совсем не тот мир, в который уводили её сны) тоже могут быть таинственными и прекрасными.

Но так может считать только тот, у кого тело тора и кто вырос в одном из кланов Торов; потому что Торовы топи — мрачная земля, в основном занятая зловонными болотами, из которых торчат изогнутые скелеты давно умерших деревьев; и каждую ночь их стволы покрываются скользкими наростами.

Острова, поднимающиеся из этих трясин, связывает сеть древних дорог; старинные каменные стены окружают поля торов, образуют залы кланов. По ночам и ранними утрами над болотами всегда собирается туман и клубится вокруг обвалившихся камней.

Но для Турслы эти туманы были серебристыми занавесями, и среди множества звуков ночных болот она легко распознавала и называла крики птиц, жаб, лягушек, ящериц, хотя даже эти животные здесь не были похожи на своих родичей, живущих в других местах.

Больше всего девушка любила мотыльков, давших ей имя. Она обнаружила, что их привлекает запах бледных цветов, которые цветут только по ночам. Она тоже полюбила этот запах и вплетала цветы в серебристые пряди своих длинных, до плеч, волос, носила гирлянды и венки из них. И научилась танцевать, раскачиваясь, как болотный тростник на ветру, и когда она танцевала, к ней со всей округи слетались мотыльки, летали над нею, садились на её поднятые вытянутые руки.

Но девушки торов так себя не ведут, и Турсла танцевала в одиночестве и для собственного удовольствия.

Вес годы одинаковы в Торовых топях, проходят они медленно и равномерно. И народ Торов не считает их. Потому что когда Вольт оставил свой народ, люди перестали измерять время. Они знали, что во внешнем мире идут войны и многочисленные беды. Турсла слышала, что однажды, ещё до её рождения, одного из военных вождей внешнего мира предательски заманили в Торовы топи, а потом его забрали враги, с которыми народ Торов заключил непрочный и быстро нарушенный договор.

Рассказывали и о другом — но только шёпотом, и то намёками. Ещё раньше их страну посетил один человек, которого выбросило после кораблекрушения на берег в том месте, где болота соприкасаются с морем. И тут его нашла одна из матерей клана.

Она пожалела этого человека — он был тяжело ранен — и вопреки всем обычаям принесла к знахарям. Но конец у истории был печальный, потому что этот человек околдовал первую девушку клана, и когда он излечился, она — опять-таки вопреки обычаю — решила уйти с ним.

Но потом она вернулась — одна. И сообщила клану имя своего ребёнка. А потом умерла. Однако имя ребёнка сохранилось в песнях помнящих. Говорили, что он тоже стал великим воином и правителем земель, которых торы никогда не видели.

Турсла часто размышляла об этой истории. Для неё она имела больше смысла (хотя она не могла бы ответить, почему), чем остальные легенды её народа. Она думала об этом правителе, чья кровь наполовину принадлежала народу Торов. Призывала ли его когда-нибудь эта половина крови? Может быть, луна по ночам или лёгкие туманы, которые ложатся на его землю, вызывали в нём такие же сны, необычные и реальные, что и у неё? Иногда во время танцев она называла его имя: “Корис! Корис!”

И что должна была испытывать эта девушка, живя среди чужих людей? А как живёт он? Разрывается ли его сердце на части, как иногда у Турслы? В ней течёт кровь народа Торов, но в то же время душа её болит, и боль эта никогда не стихает, напротив, с каждым годом жизни она становится всё сильнее.

Турсла росла и послушно погрузилась в изучение того, что положено по обычаю. Её тонкие пальцы проворно работали у ткацкого станка, и ткань у неё получалась гладкая и с рисунками, необычными для народа Торов. Но никто не обращал внимания на эту странность, а о своих снах она давно перестала рассказывать. Позже она обнаружила, что в погружении во сны скрывается немалая опасность. Иногда у неё появлялось странное чувство, что если она будет неосторожна, то может навсегда остаться в их странном мире и не сможет вернуться.

В этих снах была какая-то настойчивость, они заставляли её делать то и это. Народ Торов владеет необычными способностями. И никакой Дар здесь не считался бы чуждым. Правда, не все могли такими дарами пользоваться, но это только естественно. Разве не правда, что у каждого свой особый дар? Один может работать по дереву, другая — ткать, третий — охотник, искусный в выслеживании добычи. А Мафра, или Элькин, или Уннанна могут одной своей волей передвигать предметы. Но количество таких даров ограничено, и они требуют использования внутренней силы, истощают своего обладателя, и потому пользуются ими очень осторожно.

В своих более зрелых снах Турсла не уходила далеко в чуждую местность. Напротив, она обычно оказывалась в одном и том же месте, на берегу пруда, не мутного и полузаросшего, как пруды Торовых топей, а чистого, с зеленовато-голубой водой.

Но что гораздо важнее, в этих повторяющихся снах она чувствовала, что красноватый песок, окружающий этот пруд, как мягкое древнее золото обрамляет драгоценные камни в работах ремесленников-торов, — необычайно важен. Именно он привлекал туда Турслу — один только этот песок.

Дважды с наступлением полноты Сверкающей девушка неожиданно просыпалась не в доме Келвы, а под открытым небом, просыпалась со страхом и не знала, как она сюда попала. Она могла во сне забрести в трясину и навсегда в ней остаться. Теперь Турсла боялась засыпать вечерами, но ни с кем не делилась этим страхом. Как будто обет, наложенный самим Вольтом, связал её мысли. Словно сам Вольт предупреждающе положил палец ей на губы. Девушка всё больше тревожилась и чувствовала себя несчастной. А остров с расположенными на нём домами клана казался ей тюрьмой.

В ночь самого яркого света Сверкающей женщины народа Торов собираются и купаются в сиянии лампы Богини (так тело делается крепким и готовится к принятию ребёнка). А детей у них сейчас очень мало. Но Турсла никогда не ходила получать благословение Сверкающей, и ее не заставляли. Однако как-то ночью она хотела пойти вместе со всеми. Но когда женщины начали собираться, из темноты послышался негромкий голос.

— Турсла…

Девушка повернулась и увидела на стене крут выползших из своих убежищ светлячков. В их свете на на постели сидела женщина. Турсла склонила голову хотя женщина не могла этого увидеть.

— Мать клана, я здесь…

— Этот обряд не для тебя…

Турсле не нужны были объяснения Мафры, что именно не для неё. Но она испытала стыд и одновременно гнев. Она ведь не выбирала, какой будет напротив, судьба её была определена с самого рождения.

— А что же тогда для меня, мать клана? Я буду вечно ходить ненаполненной и не дам новую жизнь дому?

— Ты должна искать свою особую наполненность, дитя мотылёк. Есть своя цель в том, кем ты стала, и ещё более великая цель в том, кем станешь. Там… — и Мафра рукой указала на открытую дверь дома.

— Но где мне найти её, мать клана?

— Ищи, и найдёшь, дитя-мотылёк. Отчасти эта цель уже в тебе. А когда она полностью проснётся, ты узнаешь.

— Ты больше ничего мне не скажешь, мать клана?

— Это всё, что я могу сказать тебе. Я могу заглядывать вперёд. Но между мной и тобой туман, гуще и темнее, чем тот, что порождают по ночам Торовы топи. И ещё… — женщина помолчала, прежде чем продолжить.

— Тьма ждёт нас всех, дитя-мотылёк. Мы, умеющие предвидеть, видим лишь одну из многих троп. Каждое действие порождает по крайней мере два пути, один в соответствии с решением, второй — противоположный. И я вижу, что теперь моему народу предстоит такое решение. И зло, большое зло может последовать от результата этого выбора. Такое решение требует призыва Великой Силы.

Турсла ахнула.

— Как это может быть, мать клана? Великая Сила не приходит по простой просьбе. К ней призывают, только когда большая опасность угрожает пути Вольта.

— Это верно для прошлого, дитя-мотылёк. Но время всё меняет, и даже обеты могут высохнуть, как тростник, и их легко переломить пальцами. Призыв Великой Силы требует крови. Вот что я скажу тебе, дитя-мотылёк. Уходи сегодня ночью. Но не иди в место Сверкающей… там много таких, кто таит необычные мысли. Нет, иди туда, куда влекут тебя сны, и делай то, чему ты научилась в этих снах.

— Мои сны! — удивилась Турсла. — Какая от них польза, мать клана?

— Сны порождаются мыслью — нашей или кого-то другого. А все мысли полезны. Ты не можешь отказаться от того, что вошло в тебя при рождении, дитя-мотылёк. И ты теперь готова отыскать это и использовать. Иди… Сейчас же!

Последние её слова прозвучали как приказ. Но Турсла всё ещё колебалась.

— Мать клана, дашь ли ты мне благословение, добрую волю дома?

И когда Мафра не ответила сразу, Турсла вздрогнула. Всё равно что оказаться перед домом и увидеть запертую дверь, отрезавшую её от всех родичей и товарищей по очагу.

Но вот Мафра подняла руку.

— Дочь-мотылёк, во всём, что поможет тебе исполнить возложенную на тебя цель, ты получаешь добрую волю дома. Но в ответ ты должна набраться терпения и понимания. Нет, я не буду ничего предсказывать тебе, никакое слово не должно руководить тобою; ты должна испытать только то, что у тебя в сердце и сознании. А теперь иди. Верь своим снам и иди!

Турсла вышла в ночь, в мир чёрного, потонувшего в болоте дерева, серебристого тумана и лунного света. Куда же ей идти? Она развела руки. Но на этот раз мотыльки не прилетели к ней.

Верить снам. В каком же направлении ей идти? Следуя дисциплине тех, кто обладает Даром, она постаралась очистить мозг от всяких сознательных мыслей.

И девушка пошла, уверенно, как человек, идущий к определённой цели. Она повернула не на восток, а на запад, ступив на камни одной из меньших дорог. Глаза её были открыты, но она не видела окружающего, не видела даже своего тела. Где-то впереди озеро её снов и вокруг него тот красный песок.

Туман окутывал Турслу словно покрывалом, скрывая, что лежит впереди, а что она оставила за собой. Она пересекла один остров, потом другой. Дорога наконец кончилась, но девушка безошибочно ступала на кочки и участки сухой земли. И наконец ветер, сильный, несущий запахи необычные для Торовых топей, разорвал туман.

Ветер пробудил Турслу из её транса. Она остановилась на самой вершине холма, поросшего травой и напоминавшего палец гиганта, указывающий на запад. Обеими руками девушка отвела от глаз серебристые пряди волос. При свете луны стало видно, что этот холм — первый в целой гряде.

И тут она побежала — легко. Какая-то преграда внутри неё лопнула, и её охватило стремление узнать, что лежит впереди, что ждало её долго, так долго.

Девушка совсем не удивилась, увидев место, знакомое ей по снам. Чистый пруд и песок. Но ночью это место было лишено ярких красок сна, пруд казался тёмным, песок тоже.

Девушка расстегнула платье и позволила ему, грязному от ходьбы по болоту, упасть. Но не на песок. Ничто не должно загрязнить или пометить этот песок.

И сама Турсла не ступала на его ровную поверхность. Напротив, забралась на камень на самом краю пляжа и с него нырнула в ждущую воду. Вода сомкнулась вокруг её тела, не холодная и не горячая, шёлково гладкая, ласкающая. Вода держала её, как рука гиганта, держала мягко, осторожно, успокаивающе. И девушка отдалась воде, застыв на поверхности пруда.

Спала ли она или была околдована магией, о которой не знают воспитавшие её? Этого она так никогда и не смогла узнать. Но Турсла чувствовала, что в ней происходят какие-то изменения. Открылась дверь, которая больше никогда не закроется. Она ещё не знает, что за этой дверью, но вольна исследовать, узнавать. Только вначале…

Плавая на мягкой подушке воды, Турсла запела. В её песне не было слов, она пела как птица, вначале еле слышно, негромко, потом всё громче. Это зов? Да, зов!

Девушка лежала лицом вверх, в небу, к луне, к звёздам, этим далёким ночным жемчужинам, и чувствовала, как вокруг неё начинается странное шевеление, причём ласково державшая Турслу вода оставалась спокойной. Это двигался песок вокруг пруда. Он трансформировался во что-то иное — частично в ответ на её призыв, частично по воле кого-то другого…

Турсла продолжала петь. Но теперь она решилась немного повернуть голову. На берегу она увидела песчаный столб, от которого доносился слабый шум, вызванный трением песчинок друг о друга. Они вращались вокруг оси колонны с такой скоростью, что казалось: нет отдельных частиц, а только сплошной тёмный столб. Всё громче пела Турсла, всё более толстым становился столб. По высоте же он достигал роста человека.

Очертания столба начали изменяться, в одном месте утончаться, в другом — утолщаться. Столб начал походить на статую — вначале грубую, с головой-шаром, с бесформенным корявым телом. Но песок продолжал изменяться, и фигура становилась всё более человекоподобной.

Наконец всякое движение прекратилось. Фигура стояла на камне, с которого при своём рождении собрала весь песок. Турсла побрела по воде, вышла на берег и остановилась перед существом, которому её песня открыла дверь.

В сознании девушки возникло имя, которое она должна произнести, имя, которое привяжет к ней это существо, сделает мост между мирами прочным и безопасным — между миром Турслы и другим, чуждым миром, столь необычным, что Турсла даже вообразить себе этого не может.

— Ксактол!

Веки песчаной женщины дрогнули, поднялись. Глаза, похожие на красные пылающие угли, разглядывали Турслу. Девушка видела, как поднимается и опускается грудь незнакомки, как лунный свет отражается от её тёмной кожи, такой же гладкой, как у неё самой.

— Сестра…

Слово прозвучало не громче шёпота. И в нём слышался звук ползущего песка. Но ни сама женщина, ни её голос не вызвали страха у Турслы. Девушка протянула руку, предлагая дружбу песчаной женщине. Её коснулась рука, не менее прочная, чем у неё самой; крепкое рукопожатие приветствовало её.

— Я жаждала… — медленно проговорила Турсла и в то же мгновение поняла, что сказала правду. Пока её не коснулись эти руки, в ней всегда жило стремление, какой-то внутренний голод, который она даже не осознавала.

— Жаждала, — повторила Ксактол. — Но больше не нужно, сестра. Ты пришла — и ты нашла, что искала. И сделаешь то, что должна.

— Да будет так.

Турсла сделала ещё один шаг вперёд. Рукопожатие прервалось, но теперь они развели руки. И обнялись, как обнимаются родичи, давно не видевшие друг друга. Турсла почувствовала, как по щекам её катятся слёзы.

2

— Что от меня требуется? — девушка высвободилась из объятий и посмотрела на такое близкое лицо. Оно было спокойно и неподвижно, как песок, перед тем как его встревожили.

— Только то, что выберешь сама, — последовал ответ. — Раскрой своё сознание, раскрой сердце, сестра, и ты всё увидишь в назначенное время. А теперь… — песчаная женщина подняла правую руку, и чуть шероховатые кончики пальцев, коснувшись лба Турслы, задержались там на несколько мгновений. Потом пальцы медленно скользнули вниз по векам, которые девушка инстинктивно закрыла, тронули губы. Прикосновение на миг прервалось, потом Турсла снова почувствовала его, пальцы коснулись груди, где чаще забилось сердце.

И каждое такое касание вызвало приток силы, так что Турсла задышала быстрее; она испытывала нетерпение, потребность что-то сделать, хотя что именно, не могла сказать. От этого притока энергии кожу её закололо, она чувствовала себя живой, как никогда раньше.

— Да… — быстро, так что слова звучали чуть смазанно, заговорила девушка. — Да, да! Но как — и когда? Как и когда, песчаная сестра?

— Как — узнаешь. Когда — скоро.

— Значит — я должна найти дверь? И окажусь в мире своих снов?

— Нет. У каждого своё место, сестра. До времени не ищи входа. Тебе ещё нужно кое-что сделать здесь. Будущее — это ткацкий станок, на котором пока нет ткани. Садись перед ним, сестра, и создавай рисунок — вначале в сознании, а потом бери челнок и начинай ткать. В некотором смысле мы сами — челноки в руках силы, мы создаём рисунок, которого сами не видим, потому что слишком близки к нему. Мы видим узлы, разрывы, иногда можем их ликвидировать, но всю ткань видим не мы — а тот Великий. Пришло время тебе Внести свой вклад в создание этого невидимого рисунка.

— Но с тобой…

— Младшая сестра, я не могу долго сохранять мост в пространстве между нами. Мы должны торопиться выполнить долг, наложенный на нас обеих. Твой мозг открыт, твои глаза теперь видят, губы готовы произнести слова, а сердце готово встретить будущее. Слушай!

И Турсла, стоя у пруда своих снов, слушала. Как будто мозг её стал пористым, он опустел, превратился в губку, готовую наполниться, когда её опустят в воду. Девушка слушала странные слова и незнакомые звуки и должна была повторять их. И это было очень трудно: некоторые звуки, казалось, вовсе не предназначались для того, чтобы их произносил человек. Руки её двигались, выводя странные знаки. И вслед за её пальцами в воздухе оставался слабый рисунок — красно-коричневый, как песок, из которого было создано тело учительницы, или зелено-голубой, как вода пруда, рядом с которым они стояли.

Потом девушка внезапно пошла в движениях танца — без всякой музыки, кроме той, что в её сознании. Всё это имело значение, хотя она не знала, какое именно. Она понимала только, что узнаёт то, к чему была предназначена с рождения, что станет её орудием и оружием.

Наконец песчаная женщина затихла, и Турсла опустилась на песок, чувствуя, как уходит понемногу энергия.

— Песчаная сестра, ты так много дала мне. Зачем? Я не могу отбросить обычаи Вольта и править здесь.

— Но это никогда и не замышлялось. Как ты сможешь послужить этим людям — узнаешь со временем сама. Дай им то, что для них всего нужнее, но не открыто, не требуя для себя никакой власти. Давай только тогда, когда это останется незамеченным. Наступит время, когда ты начнёшь новый рисунок в работе — и тогда, младшая сестра, вложи в этот рисунок всё своё сердце!

Та, что отзывалась на имя Ксактол и чьё истинное обличие и суть Турсла видела лишь смутно (и только в сознании), встала. Песок вновь начал вращаться, всё быстрее и быстрее, движения слились в сплошной вихрь.

Женщина теряла внешность человека точно так же, как и приобретала её. Турсла закрыла лицо руками, защищая глаза от песка, разлетавшегося от песчаного столба.

Девушка чуть наклонилась вперёд, чувствуя, как её засыпает песком. Она устала, так устала. Пусть сон её будет без сновидений, попросила она кого-то, чью истинную природу понимала не больше, чем истинную внешность Ксактол. Песок прикрыл её легко, как одеялом из паучьего шёлка, и она уснула — без сновидений, как и просила.

Разбудили девушку лучи полуденного солнца. Она села, и с неё потоками полился песок. Вокруг сияли яркие цвета её сна — красный песок, голубая вода. Но то, что произошло ночью, не было сном. Не могло быть. Турсла набрала песок в горсть и пропустила меж пальцев. Песок здесь был очень мелкий, больше похожий на пыль.

Одним движением Турсла отряхнула его с себя и склонилась кзеркальной поверхности пруда. Разбив это зеркало, чтобы смыть песок с рук и лица, плеснула воды на тело. Дул устойчивый ветер; одевшись, девушка прошла мимо скал, обрамляющих пруд.

Так она вышла на берег моря и впервые в жизни увидела окно во внешний мир. Она много слышала о нём, но сама никогда не видела. Её очаровала игра волн, которые размеренно обрушивались на берег и отступали. Турсла ступила на приглаженный водой песок. Ветер здесь был гораздо сильнее, он рвал её платье, взмётывал волосы. Она развела руки, словно приветствуя ветер, в котором не было болотного запаха.

Хорошо на просторе… Турсла, сев на песок, смотрела на волны и негромко пела без слов. Её песня не требовала ответа, просто девушке хотелось подпеть музыке ветра и волн.

Она увидела на песке раковины и с удивлением и радостью принялась разглядывать их. Они похожи и в то же время не похожи друг на друга; она видела, что у каждой есть какое-то отличие. Как у людей — у каждого есть то, что принадлежит только ему.

Наконец она неохотно отвернула лицо от моря в сторону Торовых топей. Солнце уже склонялось к западу. Турсла подумала, ищут ли её, и что она должна сказать, чтобы скрыть случившееся с нею.

Девушка задумчиво выпустила собранные раковины. Незачем показывать, что она побывала в месте, куда обычно не ходят её соплеменники. Но нет и причины, которая помешала бы ей прийти сюда ещё. Законы Вольта не говорят, что море запретно для тех, кто следует древним обычаям жизни.

Турсла быстро шагала по тропе к острову домов, и болота казались ей тесными и ограниченными. По дороге она собирала листья для окраски, довольная, что ей попалось несколько кустов корфила — редкого растения, листья которого дают алую краску. Её используют чаще всего для занавесей гробницы Вольта и такую листву всегда принимают с радостью.

И когда Турсла вышла на западную дорогу, в подоле её юбки, превращенной в мешок, лежал хороший запас таких листьев. Но прежде чем она подошла к дому Келвы, её остановили.

— Итак, сестра-мотылёк, ты всё же вернулась к нам? Крылатые мотыльки устали от тебя, ночная бродяга?

Турсла застыла. Меньше всего ей хотелось встретиться с Аффриком. Тот опирался на копьё, насмешливо глядя на девушку. На поясе у него висели зубы ящерицы-вэка, свидетельствуя о храбрости и охотничьем мастерстве. Ибо только человек со сверхбыстрой реакцией и хитростью решится охотиться на этих гигантских ящериц.

— Доброго дня тебе, Аффрик, — она говорила довольно холодно. Он нарушил обычай в своём приветствии. И сам по себе этот факт её немало встревожил.

— Доброго дня… — повторил он. — А какова же была ночь, сестра-мотылёк? Когда другие танцевали под луной?

Турсла очень удивилась. Так говорить о призыве, тем более с ней, ещё не назвавшей никого перед Вольтом!

Он рассмеялся.

— Не мечи в меня копья глазами, сестра-мотылёк. Мужчина должен соблюдать обычаи только в разговоре с дочерьми Вольта — истинными дочерьми, — он ступил на шаг ближе. — Нет, ты ночью не искала луны, тогда кого ты искала, сестра-мотылёк? — и рот его зло искривился.

Девушка ничего не ответила. Любой ответ унизил бы её в глазах всех. Потому что их разговор слушали, хотя и с расстояния. То, что сказал и сделал Аффрик, было прямым оскорблением.

Турсла отвела взгляд и пошла вперёд. Девушка была уверена, что он не посмеет остановить её. И он не остановил. Но её испугало, что он публично так обратился к ней. К тому же никто из слушателей не упрекнул его. Это было похоже на сознательно организованное оскорбление. Она крепче сжала руками имровизированный мешок с листьями. Почему?..

Никого не было у входа в дом Келвы, и девушка вошла с высоко поднятой головой, распрямившись, из света дня в полутьму.

— Вернулась наконец? — Паруа, служившая глазами Мафры, кисло посмотрела на девушку. — Где ты была, когда тебе нужно было стать частью урожая ночью? В эту ночь ты должна была выполнить свой долг.

Турсла уронила мешок с листьями на матрац.

— Паруа… ты на самом деле считаешь, что я должна была просить дара Сверкающей? — спросила она голосом, из которого постаралась устранить все эмоции.

— Как это? Ты взрослая женщина. Твой долг — рожать детей… если можешь!

— Если могу — ты сама сказала это, мать. Но разве мне всю жизнь не твердили другое? Что я не подлинной крови Торов и потому не должна давать жизнь ребёнку из-за этой своей чужой части?

— Нас теперь так мало… — начала было Паруа.

— И потому клану нужны даже дети с изъяном? Но не таков обычай, Паруа. А нарушение обычая должно быть проделано открыто, перед гробницей Вольта, и должны присутствовать все.

— Если наше число будет уменьшаться, — возразила Паруа, — вообще некому станет призывать к Вольту. Должны быть перемены, даже в обычаях. Будет призыв — Большой Призыв. Так решено.

Турсла поразилась. Она слышала разговоры о Большом Призыве; последний состоялся много лет назад, когда народ Торов на короткое время допустил на свои земли чужестранцев. Именно тогда здесь был в плену военный вождь извне — вместе с той, говорили шёпотом, кого избрал своей леди сам Корис. От этого не произошло большого зла, но потом торы закрыли болота, и теперь внешний мир в свою очередь закрылся перед ними. И даже тогда не все соглашались, что поступили правильно.

Это правда, что с каждым годом рождается всё меньше детей. Она слышала, как Мафра и другие матери кланов говорили о причине этого. Может, их народ слишком стар, слишком долго пары создаются только из своих, кровь разжижается, созидательная сила слабеет. Может, поэтому они хотят заставить её подчиниться их целям. Потому что только силой они приведут её на призыв — к тому же ни один мужчина в Торовых топях ещё не смотрел на неё с желанием. Не сознавая этого, она прижала руки к груди. Она не дочь Вольта!

— Итак, мотылёк, — продолжала Паруа, глядя на неё, как показалось Турсле, коварно и злобно, — твоё тело принадлежит Торам, ты должна послужить целям Вольта. Подумай об этом.

Турсла быстро повернулась к алькову Мафры. В последние дни мать клана редко выходила из него. У неё искусные руки, их мастерство пережило исчезнувшее зрение, и она оставалась полезной людям: лепила маленькие горшки, которые потом обжигали, сплетала нити тоньше, чем её более молодые потомки.

Но теперь Турсла увидела, что эти руки непривычно неподвижны, они бессильно лежали на коленях старой женщины. Мафра сидела с высоко поднятой головой, лишь чуть наклонив её, прислушиваясь. Девушка нерешительно стояла перед нею, не смея нарушить это похожее на транс состояние. Но Мафра заговорила:

— Доброго дня, мотылёк-дитя. Добрым пусть будет твой уход, добрым — приход, тверда походка, руки полны полезной работой, сердце — теплом, а мозг — полезными мыслями.

Турсла опустилась на колени. Столь не обычное приветствие! Такое приветствие — такое приветствие полагается дочери клана, которая готовится принести ребёнка! Но… почему…

Мафра подняла руку, протянула её. Турсла быстро наклонила голову и поцеловала длинные, похудевшие от возраста пальцы.

— Мать клана… я не… мне не полагается такое приветствие… — торопливо заговорила девушка.

— Ты наполнена, — сказала Мафра. — Наполнена не той жизнью, которая со временем отделится от тебя и станет самостоятельной. Но в тебе есть новая жизнь и со временем она выйдет наружу. И если это произойдёт по-другому, не так, как у остальных, — такова на то воля Вольта или той силы, что стояла за ним, когда он выводил наш народ из варварства. И с тобой произойдёт то же, что со всеми наполненными. Так сказано в доме и клане. И если так сказано здесь, так же будет сказано повсюду в народе.

— Но мать клана, если моё тело не содержит жизни, они не поймут. И когда пройдёт время и я не принесу плода, который нужен дому и клану, разве не наступит расплата? Что скажут тогда о той, что обманула дом и клан?

— Никакого обмана нет. Перед тобой задача, и ты её выполнишь благодаря жизни, которая в тебе. И тогда откроются две дороги, о которых я тебе говорила. Одна сюда… — старуха указала направо. — Другая сюда, — и она показала налево. — Не могу увидеть, какая станет твоей. Но верю, что выбор твой будет мудрым. Паруа… — произнесла она громче, та подошла и опустилась на колени, как и Турсла.

— Паруа, Турсла, дочь-мотылёк, наполнена, и пусть Дом и клан действуют по обычаю.

— Но она… она не была на призыве и выборе, не танцевала под луной, — возразила Паруа.

— Она была послана моей мудростью, Паруа. Ты оспоришь это? — голос Мафры звучал холодно. — Она ушла ночью с моего благословения. То, что она искала — и нашла, — соответствует воле Вольта. Так открыло моё предвидение. Она вернулась наполненной. Я признаю это и данным мне Вольтом Даром провозглашаю это.

Паруа раскрыла рот, словно собираясь возразить, потом закрыла. Мать клана сказала. Сказала, что Турсла наполнена. И теперь никто не осмелится усомниться в этом. Паруа покорно склонила голову и поцеловала протянутую руку. Потом попятилась, не отрывая взгляда от Турслы, и девушка поняла, что хотя Паруа открыто не решилась спорить с матерью клана, но в глубине души она сохранила своё мнение.

— Мать клана, — быстро заговорила девушка, как только убедилась, что Паруа не может её услышать, — я не знаю, чего ждут от меня.

— Это я могу сказать тебе, дитя-мотылёк. Скоро появится тот, кого призовёт Уннанна — призовёт не голосом, но самим призывом. Кровные связи удержат его, привлекут сюда, как в ловушку или сеть. Но цель, с которой его привлекут… — в голосе Мафры зазвучали новые нотки. — Цель эта — конец, смерть. Но если его кровь будет пролита перед гробницей Вольта, она громко призовёт к мести. И этот призыв обрушит на нас силы внешнего мира с огнём и сталью. Народ Вольта погибнет, и Торовы топи превратятся в проклятую пустыню.

Мы считаем детей общим достоянием. Никто не говорит о ребёнке: это мой. Но во внешних странах это не так. Там нет домашних кланов, там люди делятся на более мелкие группы. И ребёнок только двоих призывает на помощь — ту, что родила его, и того, кто наполнил её жизнью. Нам это кажется странным и неправильным. Это нарушение связей, в которых наша сила. Но люди живут по-разному.

Однако иной образ жизни даёт и другие связи, которых мы не понимаем. Странные связи. Если кто-то поднимет руку на ребёнка, то родившая его и тот, кто наполнил её, будут охотиться на этого человека, как ящерица-вэк охотится на людей. А тот, кого призовёт для своих целей Уннанна, — сын величайшего воина внешнего мира. Я боюсь за наш народ, дитя-мотылёк.

Правда, что нас становится всё меньше, что после каждого выбора можно насчитать лишь полруки детей. Но это наша печаль и, может, воля самой жизни. Проливать же кровь — нет.

— Но какова моя роль в этом, мать клана? — спросила Турсла. — Ты хочешь, чтобы я выступила против самой Уннанны? Но даже если ты назвала меня наполненной, разве к моим словам прислушаются? Она мать клана, и так как ты больше не ходишь на лунные танцы, она проводит их.

— Это верно. Нет, я не налагаю на тебя каких-либо обязанностей, дочь-мотылёк. Когда наступит время, ты сделаешь, что должна; ты сама узнаешь, потому что знание будет в тебе. Теперь дай мне руки.

Мафра подняла руки ладонями вверх, Турсла положила на них свои — ладонями вниз. И снова, как в тот раз, когда общалась с Ксактол, почувствовала, что в неё вливается энергия, и что она хочет её использовать, но пока не знает как.

— Итак… — Мафра говорила шёпотом, словно сообщала великую тайну. — Я с самого твоего рождения знала, что ты не отсюда, не всё же как это странно!

— Почему это произошло именно со мной, мать клана? — спросила Турсла.

— А почему происходит многое, причины чего нам непонятны? Где-то существует главный рисунок, а мы — лишь часть его.

— Она тоже сказала так…

— Она? Думай о ней, мысленно нарисуй её, дитя-мотылёк, — теперь Мафра оживилась. — Представь её себе ради меня! — приказала она.

Турсла послушно представила вращающийся песчаный столб и ту, которая сформировалась из него.

— Ты и вправду наполнена, дитя-мотылёк, — спустя долгое время сказала Мафра со вздохом. — Наполнена знанием, которым, наверное, только ты обладаешь в этом мире. Хотела бы я поговорить с тобой об этом и том, что ты узнала. Но это невозможно. Это знание не предназначено для меня. И ни с кем не делись им, дочь-мотылёк, даже если тебе захочется. Ведро, предназначенное для семян локута, как бы искусно ни было сделано, не удержит воду. Воду нужно держать в обожжённых глиняных кувшинах. Теперь иди и отдохни. И живи так, как положено наполненным, пока не наступит твоё время.

Турсла вернулась на своё место в доме клана — в маленькую загородку, которую отвели ей, когда она была ещё ребёнком, а не женщиной. Девушка задёрнула сплетённый из тростника занавес, который отделял её от остальных, села на матрац и задумалась.

Слова Марфы не избавят её от лунных танцев, но прекратят всякие попытки разговаривать с ней, как Аф-фрик. Любая такая речь, любой угрожающий жест со стороны любого мужчины любого дома будут немедленно наказаны. Её освободят от многих видов работы. Единственная трудность — отныне ей не разрешается одной уходить с острова. Наполненные всегда находятся под охраной — ради их же безопасности.

Турсла провела руками по своему стройному телу. Много ли пройдёт времени, прежде чем станет заметно, что её живот не растет? Женщины наблюдательны в таких делах: рождение — их великая тайна, и они берегут её. Может, она сумеет приспособить утолщение под одеждой. Наполненные часто просят необычную пищу, их привычки меняются. Может, она сумеет это использовать.

Но со временем истину всё равно узнают. Что тогда? Насколько она знает, никто никогда не лгал по такому поводу. Это подрывает самые основы веры. Какое наказание сочтут для неё достаточным? Почему Мафра так поступила с ней?

Никто из торов, Турсла была в этом уверена, не воспримет идею наполнения знанием. Но ведь не она объявила об этом. Мафра, мать клана! Это сознательное нарушение обычаев, и ей нужно быть готовой и к другим нарушениям, на которые намекала Мафра.

Призыв ради крови. Турсла глубоко вдохнула. Но если она правильно поняла Мафру, это тоже нарушение обычая. Человеческое жертвоприношение? Однако даже Вольту никогда не приносили таких жертв — смерть человека, которая может привести к гибели всех Торовых топей и народа Торов. А какова её роль во всём этом?

Она могла бы… Нет, что-то запретило ей. Ещё не настало время открывать мозг, где хранится то, что она узнала от Ксактол.

Она должна набраться терпения и хорошо сыграть свою роль. Девушка отвела занавес и встала. Теперь ей нужны еда и питьё. Неожиданно она почувствовала сильный голод и сухость во рту. И пошла на кухню, намеренная позаботиться о своём теле и запретив себе думать.

3

Прошло три дня. Турсла старалась держаться незаметно и проводила всё время с челноком в руках, занятая своими мыслями. Клан принял слова Мафры — да и как могло быть иначе? Турсле оказывали уважение, подобающее наполненным, приносили лучшую пищу и не тревожили, чего она явно хотела.

Но на третий день девушка очнулась от полутранса, который сама себе навязала, и попыталась разобраться в том, что узнала. Большей частью — только намёки. Но она была уверена, что эти намёки свидетельствуют о каком-то более глубоком знании, которое есть в ней, но которое она ещё не может извлечь. А попытка сделать это привела только к усталости и тревоге, голова её заболела, а сон не приходил.

Снов девушка тоже не могла больше призывать. Спал; она теперь только урывками, скорее дремала и сразу просыпалась, стоило повернуться спящей за соседним занавесом.

Знание бесполезно, если не можешь добраться до него, с растущим беспокойством думала Турсла. Что же её ждёт?

Желая остаться наедине с этим страхом, который из искры быстро превращался в бушующий пожар, девушка встала со своего стула перед станком и вышла из дома Келвы. И приблизилась к группе женщин, прежде чем заметила их, так была поглощена своими мыслями.

Среди них стояла Уннанна, а остальные окружали её, словно она налагала на них какие-то обязанности. Но вот она увидела Турслу, и лёгкая улыбка — улыбка, в которой не было доброты, — искривила уголки её плотно сжатого рта.

— Доброго дня… — Уннанна чуть возвысила голос, обращаясь к девушке. — Пусть добрым будет твой уход. И пусть ждёт тебя добрый конец.

— Благодарю за добрые пожелания, мать клана, — ответила Турсла.

— Ты не назвала перед Вольтом имя твоего избранного, — улыбка Уннанны стала ещё шире. — Ты недостаточно им гордишься, наполненная?

— Если я прикрылась плащом Вольта, а меня заставляют отказаться от этого, — ответила Турсла, сохраняя внешнее спокойствие, — то должен быть изменён обычай.

Уннанна кивнула. Внешне она оставалась воплощением доброты. Бывали случаи, когда девушка, впервые наполненная, не хотела называть имя своего партнёра в лунном ритуале. Но обычно это имя — к удовольствию всего клана — становилось известно сразу после объявления матери клана.

— Ну, что ж, носи плащ Вольта, дочь-мотылёк. Многие сестры готовы помочь тебе, — и окружающие женщины одобрительно загомонили.

Но Уннанна ещё не покончила с Турслой.

— Не ходи теперь далеко, дочь-мотылёк. Ты для нас бесценна.

— Я только в поле, мать клана. К гробнице Вольта, чтобы вознести свою благодарность.

Достойная причина, чтобы покинуть дом, и никто не посмеет отказать ей в таком небольшом пути. Она миновала Уннанну и пошла по заросшему мхом покрытию древней дороги. Никто не пошёл за ней: обычай требовал, чтобы тот, кто объявлял, что идёт к гробнице Вольта, мог в одиночестве возносить свои благодарности или выражать мольбы.

Гробница Вольта — время обошлось с ней нелюбезно. Стены её погрузились в мягкую почву болота, всюду по древней мостовой были разбросаны камни: перестраивать гробницу не разрешалось.

Потому что эти камни своими руками уложил сам Вольт когда-то давно, лично построив это убежище. Здесь когда-то был большой зал, решила Турсла, прослеживая линии рухнувших стен. Но, согласно легенде, Вольт вообще был крупнее любого человека народа Торов.

Девушка прошла между рухнувшими стенами по тропе — начисто вытоптанной почве: много поколений приходят сюда торы. И вот она очутилась во внутреннем помещении. Крыша здесь давно разрушилась, и теперь солнце освещает самое сердце владений Вольта — массивный стул, по-видимому, вырезанный из дерева (хотя какое дерево в этих вечно влажных Торовых топях может не прогнить за века?). По обе стороны от стула стоят высокие каменные вазы, в них хранится сердцевина дерева, готовая к употреблению. Эти деревья, когда с них снимают кору, очень легко воспламеняются. Никаких светящихся насекомых, только огонь, несущий смерть и такой яркий в смерти.

Турсла долго колебалась. То, что она собиралась сделать, позволено обычаем, да, но только при самых важных обстоятельствах, которые невозможно понять человеку. Таков ли её случай? Она считала — да.

Девушка рукой коснулась окаменевшего дерева подлокотника трона. Потом медленно поднялась по невысоким ступеням на помост, возвышающийся над почти исчезнувшим залом, и села в кресло Вольта.

Со стороны посмотреть — она как будто ребёнок, севший на стул крупного взрослого. Среди торов она считалась высокой, но здесь ноги её даже не доставали до пола. Турсла чуть поёрзала и коснулась спиной спинки трона. Трудно было положить руки на подлокотники кресла, но она это сделала, прежде чем закрыть глаза.

Неужели Вольт действительно слушает оттуда, куда удалился из Торовых топей? Неужели та сущность Вольта, которая, возможно, ещё сохранилась в мире, интересуется, что происходит с теми, кого он защищал и учил при жизни? У девушки не было ответов на эти вопросы, и никто не мог помочь ей.

“Вольт… — Турсла заговорила не вслух, произнося слова мысленно, — мы оказываем тебе почести и просим твоей доброй воли во времена нужды. Если ты по-прежнему смотришь на нас… Нет, я не прошу о помощи, как беспомощный ребёнок зовёт взрослых в доме клана. Я хочу только знать, кто я и как мне использовать то, что наполнило меня. Ведь Мафра говорит, что я наполнена. Но я не несу в себе ребёнка; может, то, что во мне, больше — или меньше. Я хочу знать!”

Всё так же, с закрытыми глазами, она откинула голову на спинку. С обеих сторон до неё доносился слабый запах древесных свечей, гораздо слабее, чем от зажжённых. Она не раз видела, как матери клана зажигают такие свечи, и дым окутывает их, когда они поют.

А она…

Где она? Перед ней расстилалось море зелёной травы, луг тянулся до самого подножия серой скалы. В траве, словно кто-то беззаботно разбросал пригоршню блестящих ярких камней, покачивались цветы с широкими лепестками, всевозможных красок и форм, как раковины на берегу. Над цветами вились бабочки — или крылатые существа, похожие на бабочек. Они тоже были ярко раскрашены, у многих попадались многоцветные крылья.

Ничего напоминающего Торовы топи. Турсла была уверена, что это и не мир её снов. Только она хотела двинуться вперёд, как воля послала девушку вверх, и она действительно устремилась вперёд, но не шаг за шагом, а полетев в воздухе, полетев, как бабочка.

Но вот Турсла долетела до скалы, возвышавшейся над травой. И снова желание подняло её выше, к самой вершине скалы. И девушка увидела за ней более обширную долину, по которой протекала река. Поперёк этой широкой водной ленты лежат каменный мост, к нему через зелёное поле вилась дорога.

А по дороге к мосту приближался…

Лошадь… это наверняка лошадь. Турсла никогда не видела этих животных, но сразу узнала. А на лошади — человек.

Её желание увидеть странно приблизило всадника, хотя она сама не покидала скалы, а он ещё не въехал на мост. Но она видела его ясно, словно он совсем рядом, она буквально могла положить руку на холку лошади.

На нём поблескивала рубашка из металла, сплетённая из маленьких металлических колец, сцепленных друг с другом. С плеч свисал плащ, заколотый у горла большой брошью с зелёными и серыми камнями. Такие же камни сияли на поясе, с которого свисал меч в ножнах.

Голова всадника была закрыта шапкой, тоже металлической, но сплошной, а не из колец. Надо лбом проходил выступ, охватывавший всю голову. В выступе теснились гнёзда, из которых торчали зелёные перья.

Но Турсла лишь мимоходом заметила всё это, потому что прежде всего её заинтересовал сам человек. И она принялась внимательно изучать его лицо в тени металлической шапки.

Он молодой, со светлой кожей, не темнее, чем у торов. В лице видна была сила — и красота. Он был бы хорошим другом или братом по клану, решила девушка. Или достойным противником.

Он ехал, глядя вперёд, но словно не видя дороги. Его полностью поглотили какие-то размышления, и мысли эти явно были неприятными. Неожиданно он повернул голову — и его глаза посмотрели на неё! А на лбу меж бровей появилась резкая складка.

Турсла увидела, как шевельнулись его губы. Но если он и говорил что-то, она не слышала. Потом он поднял левую руку и протянул её к девушке. И в то же мгновение всё исчезло. Её головокружительно, ошеломляюще быстро унесло оттуда. Открыв глаза, Турсла увидела, что она опять сидит на кресле Вольта, и вокруг только рухнувшие от времени стены гробницы. Но теперь — теперь она знала! Вольт ответил на её просьбу! Она оказалась связана со всадником. Их настоящая встреча ещё впереди, и её ждёт опасность и такое испытание сил, какого она сейчас не может представить.

Девушка медленно встала и глубоко вздохнула, словно готовясь к схватке, хотя и знала, что время её ещё не настало. Он теперь знает о ней, этот всадник, а его лицо ни на мгновение не потускнеет в её памяти. Нет, он где-то едет верхом, он реален!

В тот же день она снова пришла к Мафре. Может, мать клана и не сможет дать ей ответа, но по крайней мере она хоть с кем-то поделится видением Вольта. А здесь она может без ограничений доверять только Мафре.

— Дитя-мотылёк… — Мафра повернула к ней незрячие глаза. Она никогда не ошибалась в том, кто к ней приближается. — Ты ищешь…

— Да, мать клана. Я искала в разных местах и на разных путях, и я не понимаю. Но вот что я видела: с собственного трона Вольта я совершила странное путешествие, которого не могу объяснить, — и она рассказала Мафре о всаднике.

Мать клана долго молчала. Потом коротко кивнула, словно подтверждая какую-то свою мысль.

— Итак, началось. А чем закончится? Моё предвидение не показывало этого. Тот, кого ты видела, мотылёк-дитя, это тот самый, что связан с нами кровью…

— Корис!

Рука Мафры, лежавшая на колене, напряглась, голова чуть дёрнулась, как от удара.

— Значит, старый рассказ до сих пор не забыт, — сказала она. — Но твой всадник не Корис. Тот, о ком я говорю, — дитя тех, кто заговорами движут горы или убивают людей сталью, чтобы ничто не могло повредить им самим. Это сын Кориса, и зовут его Саймонд. Имя ему было дано чужестранцем, который доблестно сражался рядом с его отцом, освобождая Эсткарп от колдеров.

Мафра помолчала, потом продолжила:

— Если тебя интересует, как всё это стало мне известно, так слушай. Когда я была моложе и сильнее в своей силе, я часто уносилась мысленно за пределы Торовых топей, как ты это сделала сегодня. Друга Кориса — Симона Трегарта — благодаря волшебству его противников заманили сюда, а потом отдали врагам. И с ним была та, кого по обычаям чужаков выбрал себе в пару Корис. Но тогда мы поступили неправильно, и в ответ нас окружили барьером. Мы не можем выйти за пределы болот, даже если захотим, и к нам никто не может прийти.

— А морской берег тоже ограждён, мать клана?

— Большая часть берега — да. На него можно смотреть, но туман встаёт стеной, как камни, которые окружают нас сейчас.

— Но, мать клана, я ходила по песку у моря, находила раковины…

— Молчи! — прошептала Мафра. — Если это дано тебе, никому не рассказывай. И может настать время, когда это тебе пригодится.

Турсла тоже заговорила шёпотом.

— Это предвидение, мать клана?

— Не очень ясное. Я знаю только, что тебе понадобятся все силы тела и разума. Вот что я скажу тебе. Уннанна призывает сегодня вечером, и если ей ответят… — Мафра подняла руки и снова уронила их на колени. — Тогда я всё предоставлю твоей сообразительности, дочь-мотылёк. Твоей сообразительности и тому в тебе, что из другого мира.

И она сделала знак, отпуская девушку. Турсла пошла к себе, взяла веретено, но если бы кто-нибудь понаблюдал за ней, то увидел бы, что работа её приносит мало проку.

Наступил вечер, и женщины клана начали шёпотом переговариваться. Никто не обращался к девушке; она наполненная, и теперь ничто не должно угрожать ей и тому, что в ней. Не приближались и к Мафре. Женщины собрались вокруг Паруй и неслышно ушли.

Вокруг острова домов не стоят часовые, кроме одного–двух, которые сторожат от ящериц-вэков. И в любом случае никто не станет следить за тем, кто идёт к гробнице, поэтому Турсла, накинув тёмный плащ, который скрыл её волосы, решила, что сможет пройти туда незаметно.

Она пробиралась по той же тропе, по которой уже проходила сегодня. Те, что шли впереди, не несли факелов; светила только луна, но Турсла видела, что были представлены все дома. Это не подлинный призыв, потому что нет мужчин. Так она думала, пока не заметила лунный отблеск на острие копья и не увидела мужчин в плащах. Десять воинов выстроились перед троном. А на троне кто-то сидел. Турсла нашла укрытие за грудой камней, и в этот момент сидевший на троне поднял голову к свету.

На месте поиска сидела Уннанна. Глаза её были закрыты, она медленно поворачивала голову из стороны в сторону. Окружающие начали петь, вначале негромко, так что голоса их были едва слышны за журчанием воды и шелестом крыльев каких-то ночных птиц. Но вот пение стало громче — пение без слов, но от этого пения кожу Турслы закололо, волосы на затылке у неё зашевелились. Девушка обнаружила, что тоже поворачивает голову, как это делает Уннанна, и тут же осознала опасность: она может быть захвачена тем, что здесь происходит.

Она подняла руки и закрыла глаза, чтобы не видеть этого раскачивания, и, вспомнив о песчаной сестре, ухватилась за это воспоминание, как утопающий в море за брошенную верёвку. Ритм пения бился в её теле, но Турсла боролась с ним; не вполне сознавая, что делает, она встала во весь рост и начала маршировать на месте — не в такт движениям Уннанны, а по-другому, в ином ритме, чтобы вырваться из чар, навеваемых матерью клана.

Здесь собиралась сила, тело отзывалось на неё. Сила давила на девушку, как тяжёлая ноша, стараясь раздавить. Но Турсла сопротивлялась, губы её произносили слова, вышедшие из глубин сознания; а ведь она пыталась раньше раскрыть эти глубины и не смогла. И только в такой опасности они открылись.

Турсла открыла глаза. Всё было как и раньше — только Уннанна сдвинулась вперёд на троне Вольта. Один за другим к ней подходили ожидавшие мужчины. Она касалась их лба, глаз. И каждый уступал место следующему. Из концов пальцев, которыми Уннанна касалась мужчин, исходили небольшие конусы света, и каждый отходивший от неё уносил на лбу то же странное свечение.

Когда все были так помечены, они повернулись и вышли из зала; женщины расступились, уступал им дорогу. Когда мужчины проходили мимо неё, Турсла заметила, что лица у них неподвижны, глаза пусты, и шли они, словно заколдованные. Их предводителем был Аффрик; за ним шли самые искусные молодые охотники.

Когда они вышли, Турсла опять посмотрела в зал. Уннанна снова сидела с закрытыми глазами. В зале струились потоки силы, они исходили ото всех; каким-то непонятным способом Уннанна отбирала у всех энергию, собирая её в единое оружие, чтобы потом нацелить это оружие и послать по своей воле.

Но Турсла не одна из них. Она стояла напряжённо, отыскивая в себе то, что должно ответить на призыв. Мысленно девушка обрабатывала это своё ответное оружие, думая о том, как бросит его — не как копьё, которое хочет получить Уннанна, но что же тогда? Щит? У неё недостаточно сил, чтобы создать преграду надолго. Но всё-таки что-то она может создать мозгом. Она вспоминала все виды оружия, которое применяется народом Торов, и с убыстрившимся дыханием остановилась на… сети!

Сжав кулаки так, что ногти врезались в плоть, девушка сосредоточилась на незнакомой энергии, не испытанной ею до той ночи у пруда, и подумала о сети — о сети, охватывающей ноги, задерживающей тех, кто идёт ночью, тех, кто собирается поставить ловушку. Теперь они сами будут захвачены.

Как кровь из смертельной раны, из Турслы уходила энергия. Если бы она могла воспользоваться дополнительными источниками, как Уннанна! Но сеть — несомненно, сеть! Пусть она опутает ноги Аффрика, захватит его там, куда он ушёл. Да будет так!

Девушка прислонилась к стене, чувствуя слабость в ногах, руки тяжело повисли по бокам, как будто у неё не хватает сил поднять их. Прижимаясь спиной к грубому камню, она скользнула вниз, развалины поднялись вокруг, как щит. Голова Турслы упала на грудь, девушка в последний раз послала ещё остававшуюся у неё энергию, чтобы усилить сеть, и ярко представила себе, как сеть обнимает спотыкающиеся ноги Аффрика.

Стало холодно, и Турсла задрожала. Вокруг было темно, она больше не слышала звуков, придававших силу мозговой стреле Уннанны. Послышался шорох крыльев. Турсла посмотрела вверх, в ночное небо над развалинами.

Там плясали два ночных мотылька, их прекрасные тонкие крылья слабо светились, такое свечение всегда сопровождает их во тьме. Они летали взад и вперёд, встречались и расставались. Потом больший мотылёк спустился и на мгновение сел на смоченное росой платье на груди девушки. Он размахивал крыльями и своими светящимися глазами смотрел прямо ей в глаза… а может, Турсле это показалось.

— Сестра, — прошептала Турсла, — приветствую тебя. Доброго полёта тебе сегодня ночью. Да пребудет с тобой благословение самого Вольта!

Мотылёк повисел и улетел. Турсла с трудом встала. Тело её болело, словно она целый день склонялась к ткацкому станку или работала на жатве в полях. Она не могла ясно соображать.

Придерживаясь рукой за стену, девушка вошла в зал. Никого нет, трон Вольта пуст. Турсла на мгновение остановилась, глядя на кресло. Попробовать снова? Она испытывала желание, странное желание. Ей хотелось увидеть, что произошло со всадником. Как там Мафра назвала его? Саймонд. Странное имя, Турсла повторила это имя, как будто пробовала на вкус, как будто имя может быть кислым или сладким.

— Саймонд!

Но ответа не было. И Турсла знала, что даже если снова сядет в кресло Вольта, ответа на этот раз не будет. То, что она сделала ночью, на время истощило её силу. А никакой помощи у неё нет.

Медленно, время от времени хватаясь за стену или камень, она выбралась из развалин. Но ей приходилось несколько раз садиться и отдыхать, прежде чем девушка вернулась в дом клана.

Тут ей потребовалось всё её искусство, чтобы незаметно пробраться в свой угол. Надо ли рассказывать матери клана о том, что произошло ночью? Меньше всего ей хотелось будить спящих.

Она легла на свой спальный матрац. И, засыпая, увидела картину: Аффрик бьётся в сети, спутавшей ноги, его насмешливый рот раскрыт, он кричит в страхе. Турсла, не чувствуя того, улыбнулась и так и уснула с улыбкой.

4

Остров, на котором располагались древние дома клана, затянул густой туман, развесив занавеси между домами, превращая выходящих в едва заметные тени. Всё покрылось крупными каплями, которые, сливаясь вместе, стекали вниз. Тело становилось мокрым, волосы спутывались, одежда отсыревала.

Турсла всю жизни знала такие болотные туманы. Но этот всё же был очень густым, она такого и не вспомнит. Казалось, беспокойство охватило всех людей кланов: охотники не выходили из домов, разводили огонь и жались к очагам в поисках света и тепла. А, может, делали это и не ради тепла — от одежды начинал идти пар, а ради яркого света, от которого становилось немного веселее.

Турсла снова пришла к Мафре. Мать клана разговаривала неохотно. Она лежала неподвижно, её слепые глаза, не мигая, устремлены были к огню и к тем, кто сидел вокруг него, но она не делала попыток присоединиться к сидящим. Турсла осмелела от своих предчувствий, она коснулась руки Мафры, лежавшей ладонью вверх на коленях старой женщины.

— Мать клана…

Мафра не повернула головы, хотя девушка была уверена, что она знает о ней.

— Мотылёк-дитя, это уже близко…

Что — туман? Или то, что чувствует Турсла, хотя и не обладает способностями Мафры.

— Что можно сделать, мать клана? — девушка беспокойно пошевелилась.

— Остановить этих неразумных нельзя. По крайней мере, сейчас, — в её словах слышалась горечь. — Ты ни на кого не можешь рассчитывать, только на себя, мотылек-дитя. Зло началось.

И в этот момент послышался звук, подобный рёву большого зверя. Турсла и все находившиеся в доме клана вскочили. Никогда раньше девушка не слышала такого звука.

Но тут люди у очага закричали, забегали, устремились к затянутому туманом выходу, и она поняла. Это Большая Тревога. Она никогда не звучала за время её жизни, может, вообще за жизнь всех людей клана. Только крайняя опасность могла заставить стражей дать сигнал этой тревоги.

— Девочка! — Мафра тоже встала и схватила Турслу за руку. — Дай мне твою силу, дочь. Злым, втройне злым было это дело. И злым поэтому станет его конец.

И она, так редко оставлявшая в последние дни свой альков, пошла рядом с Турслой. Вначале старуха тяжело опиралась на девушку. Но потом выпрямилась, силы словно вернулись в её худое тело.

Они вышли из дома, и их окутал густой туман. В нем мелькали смутные фигуры, да и то видные только вблизи. Мафра пожатием руки повернула Турслу на дорогу, которую как будто хорошо знала.

— Куда?..

— В зал Вольта, — ответила Мафра. — Они пойдут до конца, осквернят само место, которое в сердцах у всех нас. Убьют — и именем Вольта! И вслед за этим убийством придёт и их смерть! Они ступили на дорогу… и злым будет её конец!

— Но как остановить… — Турсла успела только произнести это слово, как спутница прервала её.

— Остановить — да. Девушка, раскрой своё сознание, свободно отдайся тому, что в тебе. Это единственный путь! Но нужно действовать быстро.

Турсла никогда не поверила бы, что в матери клана сохранились силы для такого быстрого шага. Их окружали другие, все шли в том же направлении. Камни древней дороги под ногами покрылись водой, стали скользкими, но Мафра, несмотря на слепоту, не спотыкалась.

И вот перед ними встали полуобрушившиеся стены зала Вольта. Но они продолжали идти, пока не оказались перед троном. Здесь, может быть, благодаря воздействию древних камней, туман поредел, поднялся, повис над головами, как потолок, позволяя видеть всё внизу.

Факелы в вазах по обе стороны трона ярко пылали. В руках стоявших вдоль стен трещали горящие ветви. В кресле Вольта снова сидела Уннанна. Держась руками за подлокотники гигантского трона, она наклонилась вперёд с напряжённым и живым выражением лица.

Те, на кого она смотрела, стояли прямо перед нею. Среди них был Аффрик, но без той высокомерной гордости, с которой он так уверенно ушёл отсюда по приказу матери клана. Он был бледен, одежда его вымазана болотной грязью, одна рука висела на груди на перевязи, словно кость была сломана и нуждалась в неподвижности.

Турсла снова мысленно увидела: Аффрик, запутавшись в сети, падает, падает прямо на столбы с изображением Вольта. Её пожелание — сон! Неужели с Аффриком действительно такое случилось?

Но если и так, то она всё равно не сделала того, чего хотела. Потому что между двумя охотниками Аффрика стоял незнакомец, тот самый всадник с дороги, тот, кого Мафра назвала Саймондом.

Он был без шлема, и в свете факелов были хорошо видны его светлые волосы, почти такие же светлые, как у самой Турслы. Голова юноши свесилась на грудь. Стало ясно, что ноги его не держат, он упал бы, если бы его не держали за руки. В волосах запеклась кровь.

— Сделано! — зазвенел голос Уннанны, заглушая собравшихся. Наступила тишина, в которой слышны стали звуки жизни болота. — И хорошо сделано! Вот тот, кто даст нам новую жизнь! Разве не говорила я этого? В наши руки привёл его Вольт, чтобы мы могли испить его силы и…

Турсла не видела, сделала ли Уннанна какой-то знак, но охранники неожиданно выпустили Саймонда, и он упал лицом вперёд. Должно быть, он был в сознании, потому что поднял руки и ухватился за ступени трона. Потом с видимым усилием поднял голову, приподнявшись, схватился за сам трон и встал на ноги.

Девушка не видела его лица. Не сознавая этого, она вырвалась из рук Мафры и, расталкивая собравшихся, никого не видя, устремилась ближе к пленнику.

— Что вам нужно от меня? — спросил он, поворачиваясь лицом к торам.

Аффрик сделал шаг вперёд и плюнул. Рот его был злобно искривлён.

— Полукровка! Мы хотим от тебя того, на что ты не имеешь права. Той твоей части, что принадлежит Торовым топям!

Послышался звук, похожий на далёкий крик ящерицы-вэка. Уннанна рассмеялась.

— Он прав, полукровка. Ты часть Торов. Отдай нам эту часть, она нужна нам, — женщина высунула язык и провела им по нижней губе, словно слизывая моховой мёд и наслаждаясь лакомством.

— Нам нужна жизнь, — она склонилась к подлокотнику кресла, за который держался Саймонд. — Жизнь крови, полукровка. По слову Вольта, мы не смеем брать её у своих. Не можем взять и у чужаков, потому что у нас нет общих предков. Но ты не то и не другое; ты подходишь для наших целей.

— Ты знаешь, из какого я дома, — Саймонд, высоко подняв голову, пристально смотрел в глаза матери клана. — Я сын того, кто поднял топор Вольта — по желанию самого Вольта. Думаешь, Вольт одобрительно отнесётся к тому, какую судьбу вы мне готовите?

— А где теперь этот топор? — спросила Уннанна. — Да, Корис из Горма получил его, но разве потом топор не ушёл от него? Расположение Вольта ушло вместе с топором. Топор погиб, и вы больше не интересуете Вольта.

Ропот, поднявшийся после слов Саймонда, стих. Турсла приблизилась ещё больше. И она сделала, как советовала Мафра, раскрыв своё сознание живущей в ней силе. Но пока не испытывала никакого притока силы, никакого внутреннего тепла. Как же ей остановить это злое дело, которое положит конец всему народу Торов?

— Возьмите его… — Уннанна встала и широко развела руки. Лицо её побледнело от возбуждения.

И тут Турсла начала действовать. Стоявшие вокруг были слишком поглощены зрелищем и не обращали на неё внимания, пока она не прошла сквозь все ряды, растолкала последователей Аффрика и добралась до Саймонда. Встав рядом с ним, она повернулась лицом к мужчинам, которые собрались выполнять приказ Уннанны.

— Коснитесь меня, если посмеете, — заявила она. — Я наполнена. И беру этого мужчину под свою защиту.

Ближайший мужчина поднял руку, собираясь отбросить её в сторону. Но при этих словах он застыл, как высохшее дерево, а стоявшие за ним отступили на шаг–два. Уннанна на троне придвинулась к ним ближе.

— Возьмите его! — и она подняла руку, словно собираясь ударить девушку по лицу. Турсла не дрогнула.

— Я наполнена, — повторила она.

Лицо матери клана гневно исказилось.

— Отойди в сторону, — прошипела она, как болотная гадюка. — Именем Вольта приказываю: отойди! И если ты поистине наполнена…

— Спроси у Мафры! — вызывающе ответила девушка. — Она так сказала…

— Неужели матери клана нужно повторять это? — послышался из толпы голос Мафры. — Ты думаешь, что в таком деле возможна ложь, Уннанна?

Толпа зашевелилась и расступилась, образовав проход. По нему шла Мафра. Она не спотыкалась, шла уверенно, словно хорошо видела перед собой дорогу. Ни с кем не столкнувшись, она шла по проходу, пока не остановилась перед троном Вольта.

— Ты много берёшь на себя, Уннанна, очень много.

— А ты ещё больше! — закричала Уннанна. — Да, когда-то ты сидела здесь и говорила именем Вольта, но эти дни давно прошли. Правь своим домом клана, пока за тобой не придёт вестник Вольта. Но не старайся говорить за всех.

— Я говорю только то, на что имею право, Уннанна. Если я утверждаю, что эта дочь клана наполнена, ты станешь отрицать это?

Рот Уннанны дёрнулся.

— Это твоё слово перед Вольтом? Много берёшь на себя, Мафра. Она не ходила на лунный танец. Кто же наполнил её?

— Уннанна… — Мафра подняла правую руку. Пальцы её зашевелились, собрали туман в шар. В наступившей тишине она сделала движение, будто бросила шар. Уннанна откинулась, так что спина её коснулась спинки трона.

Неожиданно она закрыла лицо руками. И за этой слабой защитой начала произносить слова, не имевшие для Турслы смысла. Но девушка понимала, что Уннанна оказалась в тупике. Слегка повернувшись, она схватила Саймонда за руку.

— Пошли! — приказала она.

Турсла не знала, смогут ли они выйти из зала Вольта и что нужно будет делать потом. Сейчас она могла думать только о том, чтобы уйти из этого места, где их защищал только непрочный покров обычая.

Она даже не взглянула на Саймонда. Но когда отошла от трона Вольта, он последовал за нею. Надеясь, что он сможет удержаться на ногах, Турсла повела его.

Им преградил дорогу Аффрик. В здоровой руке он держал короткое рубящее копьё. Турсла встретила его взгляд и прижалась к Саймонду. Она не сказала ни слова, но намерения её были ясны. Любое нападение на чужестранца станет нападением и на неё. Поднять оружие против наполненной -Аффрик зарычал, но отступил. Все расступились перед Турслой, как раньше перед Мафрой.

Таким-то образом они и вышли из зала. Турсла дышала так тяжело, словно пробежала большое расстояние. Куда теперь?.. Вернуться в дом клана невозможно. Даже Мафра не сможет долго сдерживать гнев против нарушителей обычая. А дороги Торовых топей будут тщательно охраняться.

К пруду, к морю! Словно какой-то голос из тумана подсказал ей это. Она впервые заговорила со своим спутником.

— Мы не можем оставаться здесь. Не думаю, чтобы даже Мафра смогла долго удерживать Уннанну. Мы должны уходить. Ты можешь идти?

Она заметила, что он шатается, хотя и держится на ногах. Оставалось только надеяться на удачу.

— Леди… клянусь смертью колдеров… попробую!

И они погрузились в кипение странного густого тумана, такого густого, что девушка не видела даже своей вытянутой руки. Как глупо. Если они собьются с дороги или не найдут дальше нужные кочки, топь проглотит их, и никто не узнает, как они погибли.

Но Турсла без колебаний пошла вперёд и повела юношу за собой. Немного погодя они пошли рядом, девушка положила его руку себе на плечи, приняв на себя часть веса раненого. Время от времени он что-то говорил — обрывки слов, не имеющие смысла.

Они уже далеко ушли от острова домов кланов, когда снова послышался звук Большой Тревоги. Теперь следовало ожидать погони. Может быть, туман задержит преследователей? Турсла опасалась, что Аффрик знает дороги Торовых топей гораздо лучше неё.

Они шли, и Турсла с трудом подавляла желание торопиться. Тот, кого она поддерживала, быстрой ходьбы не выдержит. Они всё ещё шли по дороге. Турсла решила, что будет полагаться только на внутреннее чутьё, на инстинкт. Раньше она никогда этого не делала. Разве что в тот раз, когда она испытала ощущение правильности, встретив Ксактол при свете луны. Эхо Большой Тревоги стихло, и девушка напряжённо прислушивалась, не доносятся ли звуки погони.

Они брели болотом, маленькие животные, встревоженные их появлением, разбегались по укрытиям, слышались хриплые крики и другие звуки болотной жизни. Но из тумана никто не показывался, и звуки не становились ни громче, ни тише.

Девушка утратила всякое представление о времени. Она только надеялась, что они намного опережают преследователей. То, что её провозгласили наполненной, на время спасёт их. Но потом станет ясно, что её притязания ложны. И тогда не избежать последствий.

Вскоре они почти дошли до конца дороги. Девушка ничего не видела, но ощущала странное знание, пришедшее от дара, который не имеет ничего общего со зрением, осязанием или слухом. Она остановилась и резко заговорила со своим спутником, стараясь силой воли вывести его из одурманенного состояния.

— Саймонд! — имена обладают силой; имя сможет вернуть его к действительности. — Саймонд!

Он приподнял руку и чуть повернулся, чтобы видеть её глаза. Подобно мужчинам Торовых топей, он был такого роста, что они могли, не наклоняясь, смотреть прямо в глаза друг другу. Рот его был приоткрыт, стекавшая с виска кровь засохла на щеке. Но в глазах блестело сознание.

— Отсюда мы пойдём болотом, — Турсла говорила медленно, делая паузы между словами, как с ребёнком или тяжелобольным. — Я не смогу поддерживать тебя…

Он закрыл рот и сжал губы. Потом попытался кивнуть, сморщился и замигал от боли

— Что смогу, сделаю, — пообещал он.

Она всмотрелась в туман. Глупо идти вслепую. Но туман может лежать часами. А теперь, когда поднят весь народ Торов, этих часов у них нет; может, вообще времени у них — только несколько вздохов. Она по-прежнему не слышала звуков погони, но торы хитры и умеют неслышно двигаться по своей земле.

— Ты должен идти точно за мной, след в след, — Турсла прикусила губу. Она сомневалась, возможно ли это. Но выбора не было.

Он выпрямился и негромко проговорил:

— Иди… я пойду за тобой.

Бросив на него последний взгляд, девушка шагнула в туман. Внутренний проводник продолжал вести её: нога опустилась на прочную кочку, которой она не видела. Она шла медленно, останавливаясь, проверяя, видит ли юноша её шаг. Для него этот путь должен быть ещё тяжелее: ведь у него нет её уверенности.

Турсла шла вперёд шаг за шагом, стараясь вспомнить, далеко ли тянется эта опасная часть пути. Саймонд не звал её, и, оборачиваясь, она каждый раз видела, что он твёрдо держится на ногах.

Но вот, наконец, она выбралась на прочную почву, от напряжения болели спина и плечи, предательски дрожали ноги. Этот был тот самый холм в форме пальца, указывающий направление на пруд. Стоя на твёрдой земле, Турсла поджидала спутника. Выбравшись, он опустился на колени и начал раскачиваться из стороны в сторону. Девушка склонилась к нему, поддержала.

Лицо Саймонда покрылось потом, и свернувшаяся кровь смешивалась с ним. Он тяжело дышал ртом, а глаза, которыми он взглянул на нес, стали совсем мутными. Он хмурился, словно ему трудно было смотреть и он с большим усилием удерживал её в поле зрения.

— Я… почти… выдохся… — с трудом прохрипел он.

— Уже конец. Отсюда дорога хорошая. Осталось немного.

Он слегка улыбнулся.

— Если… недалеко… я… смогу… ползти…

— Ты пойдёшь! — твёрдо сказала Турсла. Встав, она наклонилась и взяла его под мышки. Напрягая все оставшиеся силы, девушка действительно поставила его на ноги. Потом снова положила руку мужчины себе на плечи и повела. Наконец они оказались среди скал над молчаливым прудом, окружённым песком.

Вначале девушка занялась своими застёжками. Теперь она знала, что нужно делать. Как знает красильщик, чего нужно ещё добавить, что подмешать, делает это и одновременно не отрывается от кипящей жидкости. И здесь есть свой обычай. То, что она собиралась вызвать, появится только после определённого ритуала.

Платье Турслы упало к её ногам. Она наклонилась к бессильно лежавшему мужчине и занялась креплениями его кольчуги. Он открыл глаза и удивлённо взглянул на неё.

— Что… ты…

— Это… — девушка стягивала кольчугу с его плеч одной рукой, другой держась за брюки.

— Это нужно снять… мы должны идти туда, где этого не должно быть.

Он мигнул.

— Древняя сила?

Турсла пожала плечами.

— Я никаких ваших древних сил не знаю. Но о том, что мы можем здесь вызвать, немного знаю. Если… — она поднесла к губам указательный палец и прикусила его, задумавшись. Ей только что пришло в голову… Это место относится к ней доброжелательно — и раньше тоже, — потому что она — это она (а по правде, кто она такая, спросила какая-то малая частица её самой. Но сейчас не время для таких вопросов). Но примет ли это место его? Ответа нет, нужно пробовать.

— Мы должны… — Турсла приняла решение, — мы должны это сделать. Потому что другого пути спасения я не вижу.

Она помогла ему расстегнуться, снять пояс, и увидела широкие плечи, длинные руки, свидетельствующие, что в нём действительно течёт кровь народа Торов. Потом показала на камень, с которого в прошлый раз прыгнула в пруд.

— Не ступай на песок, — предупредила она. — Он должен лежать нетронутым. А мы отсюда прыгнем в пруд.

— Если смогу… — но он поднялся на камень.

Она прыгнула вниз. И снова её мягко обхватила вода. Девушка быстро поплыла к противоположному берегу пруда и расчистила место, куда он сможет выбраться. Потом оглянулась.

— Иди!

Тело его казалось белым, как окружающий туман. Он поднялся на камень, и девушка увидела, как напряглись его мышцы. Он вытянул руки и нырнул, разрезав воду.

Турсла легла на спину и застыла, как в прошлый раз. Она больше не отвечала за него. Инстинкт говорил ей, что они теперь в безопасности, раз пруд не отверг их.

Глядя в небо — ветер с моря начал разрывать туман, — Турсла запела — запела без слов, и звуки её пения поднимались и опускались, как зов какой-то птицы.

5

И как в прошлый раз, песок зашевелился. Девушка не чувствовала ветра, но зёрна песка поднялись в воздух и начали вращаться, как в ту ночь. Родился столб, он вращался всё быстрее и быстрее, становясь всё прочнее. Показалась круглая голова, начало складываться тело.

Турсла продолжала петь без слов, и продолжал формироваться сосуд, в который войдёт та, кого она призывает. Девушка совсем забыла о Саймонде. Если он и удивился, то молчал, не мешая ей сплетать заклинания. А она делала это так же уверенно, как работала за своим ткацким станком.

И вот перед ней вновь предстала Ксактол. Увидев, что она ждёт, Турсла вышла из пруда и встала на камне, с которого для сотворения Ксактол слетели последние песчинки.

— Песчаная сестра… — девушка подняла руки, но не обняла своё творение.

— Сестра… — повторила та своим свистящим, словно из трущихся песчинок голосом. — Что тебе нужно? — женщина протянула руки вперёд, и Турсла положила на них ладони. Плоть встретилась с песком.

— Этот мужчина, — Турсла не повернула головы, не посмотрела на лежавшего в воде Саймонда. — Его преследуют. Но не должны его взять.

— Это твой выбор, сестра? — спросила та. — Подумай хорошо. От твоего выбора может произойти многое, и не всё понравится тебе в будущем.

— Только зло, Ксактол? — медленно спросила девушка.

— Одно только зло никогда не бывает. Но подумай вот о чём: сейчас ты принадлежишь народу Торов. И если уйдёшь, возврата не будет. А за пределами Торовых топей не все приветствуют торов.

— Народ Торов, — повторила Турсла. — Но я лишь частично из народа Торов, песчаная сестра. Только часть меня. Как и он. У меня тело тора, но…

— Молчи! — резко прервала её Ксактол. — Даже если и так, тело тора может предать тебя. На границы болот наложено заклинание. Тор не может выйти за его пределы — и остаться живым.

— А этот?

— Он двойной крови. Сюда его привлекло заклинание Торов, потому что в нём есть часть, отвечающая на этот призыв. Но чуждая кровь поможет ему выбраться. Однако если ты пойдёшь с ним… — песчаная женщина не закончила своё предупреждение.

— Что же будет со мной?

— Не знаю. Это не наше заклинание. У чужаков свои колдуньи, и их знания древние и глубокие. Ты сильно рискуешь, если пойдёшь.

— Оставшись, я рискую ещё больше, песчаная сестра. Ты знаешь, какой покров безопасности набросила на меня Мафра; и по представлениям моего народа, это смертельная ложь.

— Решение принимать тебе. А чего ты хочешь от меня?

— Можешь выиграть нам время, песчаная сестра? Ведь за нами идут и будут преследовать до смерти.

— Это верно. Даже сюда достигает их гнев и страх. Словно туман, который они так любят, — женщина отняла правую руку, подняла её и коснулась лба девушка над и между глазами.

— Даю тебе это. Используй, как захочешь, — сказала она негромко. — А сейчас я должна идти…

— Я тебя ещё увижу? — спросила Турсла.

— Нет, если ты сделаешь выбор, который я читаю в твоих мыслях. Дверь между нашими мирами только здесь.

— Я не могу… — воскликнула Турсла.

— Но ты уже выбрала, сестра. И выбор в твоей душе. Иди с миром. Прими то, что ждёт тебя, храбро. Всё, что с тобой случилось, имеет своё значение. И если сейчас мы этого не видим, со временем оно станет ясно. Поступай, как знаешь.

Она уронила руки, а Турсла снова опустилась на колени и закрыла глаза одной рукой. Но другую положила на колено, ладонью вверх.

Ксактол начала вращаться, вращение становилось всё быстрее. Тонкий песок, образовавший её, разлетался, тело превратилось в столб, который, в свою очередь, песком осыпался на камень. Но в руке Турслы осталась горсточка песка.

Когда песок ровным слоем лёг вокруг пруда, девушка встала, плотно сжимая в горсти песчинки. И окликнула Саймонда.

— Выходи. Нам нужно идти.

Она резко повернула голову. Что-то послышалось вдали. Охотники идут, они нашли след. Как и Ксактол, она теперь ощущала овладевшие ими гнев и страх. Теперь её не защитит даже то, что она наполнена. Турсла вздрогнула. Никогда раньше не испытывала она таких эмоций. Их чуждость ошеломляла. Но времени для колебаний не оставалось, некогда было вслушиваться в этот страх, порождённый ненавистью.

Саймонд вышел на берег. Шёл он теперь уверенней, высоко подняв голову, но внимание его было устремлено не к девушке, а назад, туда, откуда они пришли, словно он тоже почувствовал эмоции преследователей.

Турсла поднялась на камень, на котором оставила своё платье. Подняла его одной рукой и заговорила:

— Можешь оторвать отсюда полоску? Нужно сберечь то, что я держу, — она показала ему горсть песка. — Это нам понадобится.

Саймонд взял платье и оторвал край выпачканного болотной грязью подола. Турсла высыпала в него песок и тщательно завязала его в узелок. Потом надела платье. Саймонд тоже оделся, но застегнул только кожаную нижнюю куртку, оставив кольчугу лежать на земле.

Уловив взгляд девушки, он носком ноги коснулся кольчуги.

— Она меня только задержит. Куда мы идём?

— К морю, — она уже двинулась в путь.

Купание в пруду, должно быть, освежило Саймонда, раны его начали заживать, потому что он уверенно держался рядом с девушкой, когда она шла меж скал. Вскоре Турсла услышала плеск волн, ветер сдувал прочь туман и болотный воздух.

Они вышли на берег. Саймонд посмотрел на север, потом на юг, и наконец повернулся лицом к югу.

— Это дорога в Эсткарп. Пошли…

“Если смогу, — подумала она. — Насколько сильно заклинание, наложенное на народ Торов? Оно наложено только на тело или на тело и дух? Может ли мой дух разорвать запреты, наложенные на тело?” Но вслух она эти вопросы не задавала.

Они пошли по песку по самому краю воды. Сзади послышался крик, копьё перелетело через их головы и упало в воду. Это предупреждение, догадалась Турсла. Охотники хотят захватить их живыми. Может, Уннанна всё же получит своё жертвоприношение.

Неожиданно девушка вскрикнула и отшатнулась. Она словно наскочила на стену и отлетела от неё, тело онемело от силы удара. Саймонд был уже в нескольких шагах впереди. Услышав её крик, он повернулся.

Турсла протянула руку. Перед ней встала преграда — невидимая… но прочная, словно каменная стена дома клана. Она физически чувствовала её поверхность.

Стена, которую чужеземцы воздвигли вокруг Торовых топей! Девушка действительно не могла преодолеть эту преграду.

— Пошли! — Саймонд вернулся к ней. Очевидно, эта стена для него просто не существовала. Он схватил её за руку, попытался потащить.

И снова Турсла жёстко ударилась о преграду.

— Нет… не могу! Заклинания твоего народа… — выдохнула она. — Иди, они не смогут пройти за тобой!

— Без тебя не пойду! — лицо его стало мрачным. — Попробуем морем. Плавать умеешь?

— Не очень, — она, конечно, купалась в прудах, но довериться морю — совсем другое дело. Хотя, какой у неё выбор? Жар ненависти, который она ощущала за собой, предупреждал, чего она может ожидать.

— Пошли…

— Стой! — раздался позади крик. Аффрик… Она даже не оглядывалась, и так знала, кто ведёт охотников.

— Иди… — Турсла старалась оттолкнуть своего спутника, протолкнуть за стену, которая для него не стена.

— В море! — повторил он.

Но они, кажется, опоздали. Между ними пролетело другое метко брошенное копьё, ударилось о невидимую стену и отскочило. Турсла резко повернулась, прижав руку в груди и сжимая в ней то, что принесла с берега пруда.

Аффрик, да, и Брунвол, и Гаван. А за ними ещё два десятка; отряд приближался, глаза торов горели азартом и ненавистью. Она такого никогда не встречала раньше. Сознательно или бессознательно, но они использовали свою ненависть как оружие, били ею; и от этих ударов девушка покачнулась, словно раненая или больная.

Но у Турслы оставалось ещё достаточно сил, чтобы извлечь свёрток. Одной рукой она развернула его, чуть подержала на ладони. Потом поднесла песок к губам, глубоко вдохнула и подула. И когда песчинки разлетелись, девушка громко крикнула. Не слово, потому что это заклинание словами её мира не призовёшь. Она произвела звук, похожий на рокот, на Большую Тревогу народа Торов.

Не было видно, как разлетается песок под её дыханием. С берега поднялись облака белого морского песка. Они начали вращаться, как вращался столб, образуя тело Ксактол. Но эти столбы росли и росли, втягивая в себя всё больше песка. Однако оставались столбами, не принимая иной формы. Теперь они высоко возвышались над людьми.

Аффрик и его люди попятились, неуверенно глядя на столбы. С таким они ещё не встречались. Но не отступали совсем, и Турсла знала, что они не отступят.

Вершины столбов начали наклоняться — к мужчинам-торам. Турсла схватила Саймонда за плечо. Сила, двигавшая столбами, исходила от неё. И она сомневалась, что долго продержится

— В море!

Крикнула ли она это вслух или он прочёл её мысль? Девушка не знала. Но Саймонд схватил её рукой и потащил в воду.

Волна ударила её, вода поднялась до пояса, а Турсла по-прежнему старалась удержать песчаные столбы. Но не поворачивала головы и не смотрела на них.

Послышались крики, теперь направленные не к беглецам. Некоторые голоса звучали приглушённо, постепенно смолкая. Вода поднялась совсем высоко. Саймонд, не глядя на берег, приказал:

— Ложись на спину! И держись на воде! Остальное предоставь мне!

Она попыталась послушаться его. Пока никакого барьера им не встретилось. Ей теперь был виден берег. Его сплошь затянул туман. Нет, не туман, песчаный вихрь наполовину скрывал фигуры, преследователи бились в объятиях песка, как будто не могли вырваться, так их захватила песчаная буря.

И вот она лежала на спине, а Саймонд плыл и тянул её за собой. Он плыл не в море, а вдоль берега. Турсла держала песок и направляла его, сколько могла, пока до конца истощила свои силы. До такой степени, что не могла бы пошевелиться, даже если бы умела плавать.

Крики послышались громче. Потом…

Сила… сила резко оттолкнула девушку назад, погрузив в воду. Турсла ахнула, и холодная солёная вода хлынула ей в рот, заливая лёгкие. Она судорожно боролась задыхание. Барьер! Это барьер! Она хотела крикнуть Саймонду, сообщить, что все его усилия бесполезны. Ей не спастись.

Не спастись! Её тело заключено в Торовых топях заклинаниями чужестранцев. Нет… надежды…

Отчаянно борясь со страхом утонуть, Турсла в то же время попыталась высвободиться, ударить Саймонда, заставить отпустить ее, прежде чем она погрузится под воду.

— …отпусти! Отпусти меня! — хотела крикнуть девушка, но иода снова залила ей рот.

Откуда-то ей нанесли удар. Она ощутила вспышку боли. Потом — ничего.

Турсла медленно приходила в себя, выходила из Тьмы. Вода… она тонет! Саймонд должен сё отпустить!

Но никакой воды не было. Девушка лежала на прочной поверхности, которая не раскачивалась, как волны. И она могла дышать. Вода не заполняла нос, не покрывала голову. Пока ей этого достаточно, она почувствовала себя в безопасности, она не утонет. Но…

Значит, он и вернулись на берег. А она больше не владеет песком. Аффрик…

Турсла открыла глаза. Над ней простиралась небесная арка — чистое небо, только одно-два облачка застыли над горизонтом. Ни следа тумана Торовых топей. Девушка подняла голову. Даже это лёгкое движение оказалось очень трудным, так она была слаба и истощена.

Кругом песок, белый, со следами волн, высохший после ухода воды. И скалы. И море. Но ни Аффрика, ни других мужчин-торов. Она… Турсла села, опираясь на руки.

Её мокрое платье было облеплено песком. Даже на зубах скрипел песок. И никого кругом, вообще никого. Но первые же взгляды убедили её, что это не участок берега Торовых топей.

Девушка повернулась лицом к суше. Слева от неё стеной стоял в воздухе дым сотни — нет, тысячи костров, он уходил в глубь суши, насколько она могла видеть. Это же болотный туман, он совершенно скрывал то, что находилось по ту сторону…

Они миновали барьер! Это внешний мир!

Турсла встала на колени, пытаясь разглядеть этот неведомый мир. Песок тянулся на некоторое расстояние. Потом полоска жёсткой травы, за ней — кусты. Болотом и не пахло.

Но где же Саймонд?

Одиночество было хорошо, когда она опасалась Аффрика и остальных, теперь оно вызывало беспокойство. Куца он исчез — и почему?

Его исчезновение испугало девушку. Может, потому, что она из народа Торов? Неужели чужеземец так ненавидит этот народ, что теперь, когда он спас ей жизнь, считает, что выплатил свой долг и больше не желает её видеть?

Турсла мрачно приняла этот факт. Может, и Корис ненавидит кровь Торов в себе и сына воспитал в такой же ненависти. Точно также торы смотрели на чужую примесь в своей крови.

Она из народа Торов — Саймонд это знает. Значит…

Турсла положила голову на руки и постаралась мыслить логично. Возможно, приняв решение — её ведь просили серьёзно подумать, — она совершенно отказалась от своего народа. Ксактол честно предупреждала её. Покинув пруд, она теперь больше не сможет общаться с этим сознанием?.. духом?.. существом?.. которое лучше всех понимало её.

Мафра… впервые, затаив дыхание, Турсла подумала, что будет с Мафрой. Ведь она воспротивилась Уннанне, прикрывала их бегство; но разве посмеет кто-нибудь из торов поднять руку или голос против Мафры? Девушке в этот момент страстно захотелось, чтобы всё вернулось назад, чтобы она снова оказалась в доме клана… как в ночь накануне её встречи с песчаной сестрой.

Но Турсла тут же покачала головой. Оглядываться назад — только напрасная трата сил. Когда выбор сделан, когда твёрдо ступил на тропу, ни один мужчина, ни одна женщина не может повернуть назад и пойти по другой тропе. Она приняла решение и теперь должна жить в соответствии с ним — жить или умереть.

Девушка мрачно принялась разглядывать местность. Море было пусто, с этой стороны ждать помощи нечего. Она проголодалась. Солнце уже опускалось на западе. А у неё нет даже ножа на поясе. И кто знает, какие опасности ждут её в темноте в этом внешнем мире?

Но если она собирается уходить, то придётся идти на четвереньках, так как когда она попыталась встать, то обнаружила, что ноги подгибаются, а голова кружится. Девушка пошатнулась и упала. Голод и жажда — пустота, которая должна быть наполнена.

Наполнена! По крайней мере теперь клан никогда не узнает об её обмане. Но если она наполнена чем-то другим, как утверждала Мафра, то чем же?

Девушка подняла колени к груди, обхватила их руками и вся сжалась, потому что ветер становился холоднее, такого холодного ветра в Торовых топях не бывает. Турсла вновь постаралась обдумать ситуацию. Что в её положении плохо? Что хорошо? Плохо — длинный перечень. А хорошего — она спаслась от Аффрика и остальных, спаслась от ужасного гнева торов, когда они узнали бы, что она не даст им ребёнка и не добавит никого исчезающему народу. И у неё есть знания, но она пока не знает, как ими воспользоваться. Знания, данные ей Ксактол.

Но теперь песчаная сестра навсегда отрезана от неё. Сумеет ли она воспользоваться своими знаниями?

И где ей искать убежище? Где пища? Вода? Поднимут ли на неё руку жители внешнего мира, когда узнают, что она из Торовых топей?

Она…

— Холла!

Турсла подняла голову.

Всадник направлялся к ней из глубины суши. Его голова… обнажённая голова… это же Саймонд! Девушка с трудом встала и крикнула в ответ слабым голосом:

— Саймонд!

Что-то болезненно сжимавшее её изнутри разорвалось. Турсла шаталась, с трудом переставляя ноги. Она не одна! Он не оставил её!

Лошадь шла быстрой рысью. Турсла увидела и вторую лошадь, Саймонд вёл её на поводу. Он появился в волнах песка, разбрасываемого копытами. Соскочил с седла и побежал к ней, протягивая руки.

Турсла могла только бессмысленно повторять его имя, позволив ему подхватить себя, своё истощённое и измученное тело.

— Саймонд! Саймонд!

— Всё в порядке! Всё хорошо! — он крепко держал девушку, позволяя ей осознать, что она больше не одна, почувствовать мир.

— Мне пришлось уйти, — объяснил мужчина. — Нам же нужны лошади. А здесь недалеко сторожевая башня. Я вернулся, как только смог.

Она постепенно овладевала собой.

— Саймонд, — Турсла заставила себя посмотреть ему прямо в глаза, проверить, не успокаивает ли он её лживыми обещаниями. — Саймонд, я ведь из Торовых топей. Не знаю, как ты провёл меня через барьер, который установили люди из внешнего мира. Но я остаюсь тором. Твой народ сможет принять меня?

Он взял её лицо в руки, посмотрел прямо в глаза.

— Торы сами решили стать нашим врагом, мы не хотим враждовать с ними. К тому же я сам отчасти тор. А Корис сделал кровь Торов благословением, а не проклятием Эсткарпа, как хорошо всем известно. Он владел топором Вольта, который мог принадлежать только ему. И он намерен спасти Эсткарп от тех, кто хуже волков зимой! В твоей крови нет никакого позора.

Он рассмеялся, и всё лицо его изменилось.

— Странно. Ты знаешь моё имя, а я не знаю твоего. Доверишь ли ты мне его, чтобы показать свою добрую волю?

Девушка почувствовала, как её лицо, задубевшее от Морской воды и песка, растягивается в ответной улыбке.

— Я Турсла из… Нет, больше я не принадлежу ни к какому клану. И я сама должна узнать, кто я.

— Узнать это нетрудно. Тебе помогут, — пообещал он.

Турсла улыбнулась ещё шире.

— Не сомневаюсь, — убеждённо ответила она.

КРОВЬ СОКОЛА

Танри облизала израненные кончики пальцев и ощутила жгучий солёный вкус морской воды. Волосы липли к исцарапанному песком лицу, слишком тяжёлые от пропитавшей их воды, чтобы разметаться на ветру.

Какое-то время ей достаточно было того, что она выбралась из волн, осталась живой. Море — жизнь салка-ров, да, но оно же может стать их смертью. Несмотря на фатализм и покорность судьбе, обычные для её народа, какие-то силы в Танри заставляли её упрямо стремиться к берегу.

Над головой раздавались крики чаек, резкие, пронзительные. И такие испуганные, что Танри подняла голову и посмотрела в серое после бури небо. На птиц нападали. Широкие тёмные крылья птицы отходили от груди, на которой хорошо был виден белый треугольник перьев — безошибочный знак. Сокол снизился, ударил когтями чайку, унёс добычу на вершину утёса и сел там, по-прежнему различимый с берега.

Разрывая жертву сильным клювом, хищник принялся есть. На лапе его красовались цветные ленты — знак службы.

Сокол. Девушка выплюнула набившийся в рот песок, руки её лежали на исцарапанных коленях, едва прикрытых нижней рубашкой. Почти всю одежду она сбросила, когда спрыгнула с корабля, шедшего прямо на покрытый белой пеной риф.

Корабль!

Она встала и посмотрела в сторону моря. Гнев бури по-прежнему поднимал высокие волны. Наклыках прибрежных скал висел со сломанной спиной “Дикий боров”. Вместо мачт — обрубки. На глазах у Танри волны снова подняли корабль и ударили о риф. Море быстро доламывало его.

Танри вздрогнула, осмотрела узкую береговую полоску песка. Кто ещё добрался до берега? Салкары всю жизнь проводят в море, неужели уцелела она одна?

Зажатый между двумя камнями, так что его не могли унести отступающие волны, лицом вниз лежал человек. Танри подняла исцарапанные, с изломанными ногтями пальцы и начертила в воздухе знак Воттина, потом произнесла древнюю молитву:

Ветер и волна,

Мать-море,

Приведи нас домой.

Далека гавань,

Сильны твои волны,

Но твоей силой

Будет спасён салкар!

Шевельнулся ли этот человек? Или его просто сдвинула с места вода?

Он… это не моряк-салкар! Всё его тело, от шеи до середины бёдер, затянуто в кожу, ноги запутались в морских водорослях.

— Фальконер!

Девушка выплюнула имя обожжёнными солью губами. Хотя у фальконеров старинный договор с её народом, и они часто служат на кораблях салкаров матросами, их племя всегда держится особняком, это суровые молчаливые люди. В бою они хороши, это нужно признать. Но кто знает, какие мысли скрываются в их головах, почти всегда закрытых шлемами в форме птицы? Хотя этот потерял все свои доспехи и кажется теперь странно обнажённым.

Послышался резкий крик. Наевшийся сокол слетел к телу, сел на песок вне пределов досягаемости волн и продолжал кричать, поднимая хозяина.

Танри вздохнула — она знала, что должна сделать, — и побрела по песку к человеку. Сокол снова крикнул, тело его вызывающе напряглось. Девушка остановилась, осторожно поглядывая на птицу. Эти птицы обучены участвовать в бою, они рвут глаза и лицо противника. Это часть вооружения их хозяев.

Она заговорила громко, словно обращалась к человеку:

— Я не причиню вреда твоему хозяину, летающий воин, — и протянула вперёд израненные руки в старинном жесте мира.

Глаза птицы, маленькие красноватые угли, устремились на неё. Танри испытала странное ощущение, что эта птица разумнее других. Птица перестала кричать, но глаза продолжали смотреть угрожающе. Сокол перешёл на другую сторону от лежавшего без сознания человека.

Танри была далеко не неженкой. Как и все в её народе, она высока и сильна, может нести и поднимать тяжести, тянуть тросы и поднимать паруса, передвигать груз, если нужна помощь. Салкары живут на своих кораблях, и оба пола учатся морскому делу.

Девушка наклонилась, взяла наёмника под мышки и оттащила дальше от воды, а потом перевернула лицом вверх.

Во время последнего плавания у них на борту было с десяток фальконеров (“Дикий боров” собирался зайти далеко на юг, где легко наткнуться на тёмный пиратский рейдер), но Танри вряд ли отличила бы одного от другого. Они постоянно ходили в закрывающих лицо шлемах и держались обособленно, а с экипажем на борту разговаривал, если было необходимо, только их предводитель.

Лицо мужчины покрывал песок, но он дышал, о чём свидетельствовали лёгкие движения груди под промокшей кожаной курткой. Девушка выбрала песок из его ноздрей, с тонкогубого рта. Между засыпанными песком бровями воина пролегала глубокая морщина, а всё лицо было неподвижно, как маска.

Танри откинулась назад. Что она знает об этом, как и она, пережившем крушение? Прежде всего, фальконеры живут по своим строгим жёстким законам, которые не принял бы никакой другой народ. Много поколений назад что-то заставило их пуститься в странствия, тогда-то и был заключён договор с её народом. Потому что фальконеры хотели проникнуть на юг, а туда заходили только корабли салкаров.

Они попросили на кораблях места для всех, примерно двух тысяч человек, причём две трети из них составляли закалённые бойцы, каждый со своим обученным соколом. Но странными этих людей делали их обычаи. Потому что фальконеры не признают никаких клановых или семейных уз. По их мнению, женщины существуют лишь с единственной целью: рожать детей. Они живут в особых деревнях, и раз в год их навещают мужчины, отобранные командирами. И эти кратковременные встречи — единственное, что связывает два пола.

Вначале они пришли в Эсткарп, узнав, что эта древняя земля осаждена врагами. Но здесь на пути их службы возник непреодолимый барьер.

В древнем Эсткарпе правили колдуньи, и для них народ, который так обращается со своими женщинами, — проклятый народ. Поэтому фальконеры прошли дальше, в не принадлежащие никому земли южных гор, и построили свои горные крепости на границе между Эсткарпом и Карстеном. Они плечом к плечу с пограничниками Эс-ткарпа сражались в Большой войне. Но когда наконец перед почти совершенно истощённым Эсткарпом встала вся мощь Карстена и колдуньи сосредоточили все свои силы (при этом многие из них погибли), чтобы изменить саму форму границы, вовремя предупреждённые фальконеры неохотно вернулись в низины.

Число их к этому времени изрядно сократилось, и теперь эти прирождённые бойцы нанимались на службу, где могли. Потому что за Большой войной последовали хаос и анархия. Многие, всю жизнь посвятив войне, стали разбойниками; и хотя в самом Эсткарпе сохранялось некое подобие порядка, остальная часть континента находилась в смятении.

Танри подумала, что этот фальконер — без шлема, кольчуги и оружия — чем-то напоминает людей Древней расы. Тёмные волосы на фоне песка казались почти чёрными, а кожа бледнее, чем загар Танри. На лице крючковатый нос, напоминающий клюв сокола, и зелёные глаза. Потому что теперь он открыл их и посмотрел на неё. И грозно нахмурился.

Он попытался сесть, но упал, и рот его искривился от боли. Танри не умеет читать мысли, но она была уверена, что это проявление слабости перед нею для воина словно удар хлыста.

Он снова попытался привстать, отодвинуться от неё. Танри заметила, что одна рука у него неподвижно свисала вдоль тела. Она придвинулась, уверенная, что сломана кость.

— Нет! Ты… ты женщина! — в голосе его звучали отвращение и гнев.

— Как хочешь… — девушка встала, повернулась к нему спиной и пошла по узкой береговой полосе, окружённой утёсами и стенами из увешанных водорослями обветренных камней.

На берегу валялась обычная добыча шторма — дерево, как новое, сорванное с “Дикого Кабана”, так и останки прежних кораблекрушений. Танри стала искать в них что-нибудь такое, что могло бы оказаться полезным.

Девушка понятия не имела, где они находятся относительно известных ей земель. Бурей их отнесло так далеко на юг, что они, конечно, вышли за границы Карстена. А в эти дни незнакомая местность требует особой осторожности.

В водорослях сверкнул металл. Танри подскочила и схватила его, прежде чем волна унесла груду водорослей. Нож… нет, длиннее ножа. По какой-то случайности лезвие глубоко вонзилось в обломок дерева. Девушке пришлось приложить всю свою силу, чтобы извлечь его. Ни следа ржавчины на десятидюймовом лезвии.

Какая удача! Танри сжала губы, повернулась и направилась назад, к фальконеру. Он прикрыл здоровой рукой глаза, словно не хотел смотреть на мир. Сидевшая рядом с ним птица испускала негромкие гортанные крики. Танри остановилась над ними с ножом в руке.

— Послушай, — холодно сказала девушка. Не в её натуре оставлять в пустыне беспомощного человека, как бы он к ней ни относился. — Послушай, фальконер, можешь думать обо мне, что хочешь. Я тебе не предлагаю чашу дружбы. Но море выплюнуло нас, поэтому нам ещё рано направляться к Последним Вратам. Мы не можем беззаботно отказаться от жизни. А раз так… — она наклонилась к нему и протянула ровный кусок древесины, — ты примешь мою помощь и то, что я знаю о врачевании. А знаю я совсем немного, — откровенно добавила она.

Он не убрал руку, закрывающую глаза. Но и не попытался уклониться, когда она разрезала рукав его куртки и рубашку под ней, чтобы обнажить руку. Никакой мягкости — чем дольше возишься, тем больше боль. Он не издал ни звука, когда Танри совмещала кости (слава Силе, перелом был простой) и полосками от своей одежды привязывала палку. Только когда она закончила, воин посмотрел на неё.

— Насколько плохо?

— Перелом чистый, — заверила его девушка. — Но как ты поднимешься с берега с одной рукой?.. — и она мрачно взглянула на скалы.

Он попытался сесть; Танри понимала, что не должна помогать. Упираясь здоровой рукой, он осмотрел вначале утёсы, потом море. Пожал плечами.

— Неважно…

— Нет, важно! — вспыхнула Танри. Она по-прежнему не видела выхода из этой западни — для обоих. Но не собиралась сдаваться, оставаться пленницей скал и волн.

Задумчиво касаясь пальцем острия кинжала, она снова принялась разглядывать утёсы. Если вернуться в воду, их разнесёт о рифы. А вот поверхность скал изрыта и выветрена, там достаточно опор для пальцев рук и ног. Девушка прошла по берегу, разглядывая скалу. Салкары хорошо переносят высоту, а фальконеры вообще горцы. Жаль, что у этого не могут вырасти крылья, как у его товарища по оружию.

Крылья! Она постучала ножом по зубам. Начала формироваться идея.

Танри быстро повернулась к мужчине.

— Эта твоя птица… — она указала на красноглазого сокола, сидевшего теперь на плече у хозяина, — какой у неё дар?

— Дар! — повторил он, впервые проявляя удивление. — О чём ты1?

Танри нетерпеливо ответила:

— У них есть дар, все это знают. Разве они не ваши глаза и уши, не ваши разведчики? А что ещё они могут? Кроме разведки и сражения?

— Что ты задумала? — подозрительно спросил фалько-нер.

— Там скальные уступы, — девушка указала на верхушку утеса. — Твоя птица уже побывала там. Я видела, как она убила чайку и пировала там наверху.

— Ну, хорошо, там уступы, и что?

— А вот что, птичий воин, — она снова села на песок. — Эти водоросли крепче любой верёвки. Если тебе будет помогать верёвка, сможешь подняться?

Он посмотрел на Танри так, словно она утратила даже то малое уважение, каким, по его мнению, должны пользоваться женщины. Но потом глаза мужчины сузились, и он задумчиво взглянул на утёс.

— У своих я бы даже и не спрашивала, — намеренно сказала она. — Наши дети играют в такие игры.

На его бледном лице появились красные пятна гнева.

— А как ты поднимешь туда верёвку? — он не пришёл в ярость от насмешки девушки, как она того ожидала.

— Если твоя птица поднимет тонкую нить и перебросит её через уступ, тогда можно будет привязать более толстую верёвку и использовать её как лестницу для тебя. Я могла бы подняться сама и сделать это, но нам нужно подниматься вдвоём, потому что ты можешь пользоваться только одной рукой.

Она подумала, что воин откажется. Но тот повернул голову и негромко подозвал птицу.

— Можем попробовать, — сказал он чуть погодя.

Водоросли легко поддавались ножу, и фальконер, хотя и пользовался лишь одной рукой, помогал плести верёвку. Наконец в их распоряжении оказался тонкий лёгкий шнур, один его конец был привязан к более толстой и тяжёлой верёвке, другой Танри держала в руках.

Снова фальконер произнёс какие-то птичьи звуки, и сокол подхватил тонкий шнур посередине. Быстрые взмахи крыльев понесли его вверх, и Танри принялась травить шнур, надеясь, что она правильно определила длину.

Но вот птица устремилась вниз, и шнур в руках Танри ослаб. Девушка медленно и осторожно начала тянуть, и более тяжёлая верёвка поднялась с песка и повисла на стене утёса.

Думай только о чём-нибудь одном, только о следующем шаге, предупредила себя Танри, когда они начали подъём. Толстая верёвка была привязана как можно крепче вокруг пояса фальконера. Правая рука у него висела на перевязи, но левой он действовал также быстро, как она. Сапоги он снял, и они свисали на ремешках с плеч.

Танри взбиралась рядом с ним, так, что можно было коснуться, один взгляд на стену, другой — на спутника. Неожиданно им повезло: они оказались на выступе, не видном снизу. Здесь они сели, тяжело дыша. Танри решила, что они преодолели уже две трети подъёма, но лицо фальконера покраснело, пот капал с его подбородка.

— Пошли! — наконец нарушил он молчание и встал, здоровой рукой держась за стену.

— Подожди!

Танри уже начала подниматься.

— Я поднимусь первая. Держи крепче верёвку.

Воин начал возражать, но она не слушала и не обращала внимание на боль в пальцах. Перевалившись через край, она немного полежала, тяжело дыша. Хотелось только лежать, силы ушли, словно кровь из открытой раны.

Но девушка встала на колени и подползла к выступу, о который тёрлась верёвка. Упрямо сжав зубы, она взяла её в руки, крикнула, и голос её прозвучал в собственных ушах высоко, как крик парящего над головой сокола.

— Поднимайся!

Она натянула верёвку крепкими мышцами рук, привыкшими к работе с корабельными снастями, услышала ответный рывок. Фальконер начал подъём. Дюйм за дюймом верёвка скользила в её израненных руках.

В конце концов она увидела, как мужская рука схватилась за край скалы. Танри сделала последнее огромное усилие и изо всех сил, какие могла собрать, потянула, падая назад, но не выпуская верёвки из рук.

У девушки кружилась голова, на несколько мгновений она выпустила веревку. Он… он упал? Танри провела кулаком по глазам, чтобы отогнать туман.

Нет, мужчина лежал головой к ней, хотя нога его ещё свисали в пропасть. Его нужно оттащить, как она оттащила его от моря. Но сил не было.

Сокол спустился и сел у головы хозяина. Трижды хрипло крикнул. Фальконер пополз на животе от опасного места.

Увидев это, Танри поднялась, опираясь о выступ скалы. Камень под ногами показался ей палубой “Дикого кабана”, он поднимался и опускался, так что привычка к качке ей и здесь пригодится.

Фальконер продолжал ползти. Потом с помощью здоровой руки поднялся и осмотрелся. Он храбро пытался удержаться на ногах. Но вдруг глаза его широко распахнулись: он изумлённо смотрел на что-то за её спиной.

Танри ухватилась за рукоять кинжала и резко оттолкнулась от выступа, за который держачась, хотя отойти так и не смогла.

И тут она тоже увидела…

Эти шпили на верхушке скалы и скальные уступы — вовсе не работа природы. Одни огромные камни явно целенаправленно были положены на другие. За этими грубыми арками виднелась нетронутая стена, мрачная, без единой щели, а ещё выше — отверстия, узкие, словно прорубленные гигантским топором. Они поднялись к каким-то древним развалинам.

Танри ощутила ледяной холод. В мире много таких развалин, и почти все они опасны для путников, связаны с дурными знамениями. Эта земля древняя, очень древняя, бесчисленные народы возникали здесь и снова обращались в пыль. И насколько помнит Танри, не всегда это были люди. Салкары встречались с остатками многих таких рас и обычно разумно избегали их — если только не были вооружены каким-нибудь могучим заклинанием, тоже наложенным Древними.

— Салзатар!

Удивление на лице фальконера сменилось каким-то другим выражением. Танри удивлённо посмотрела на него. Что это? Благоговение? Или страх? Но она не сомневалась, что он узнал это место.

С огромным усилием он поднялся, хотя всё время, как и она, держался за камни.

— Салзатар!.. — голос его звучал, как предупреждающее шипение змеи, как боевой крик птицы.

Танри снова взглянула на руины. В это время, должно быть, над их головами разошлись свинцовые облака. Потому что она увидела — увидела достаточно, чтобы ахнуть.

Дальняя стена, та, что казалась нетронутой, приобрела новые очертания. Танри смогла разглядеть…

Иллюзия ли это или какая-то уловка тех, кто складывал здесь камни? Стена исчезла, а вместо неё появилась голова гигантского сокола со свирепыми узкими глазами-отверстиями над вытянутым клювом.

А клюв…

Он держал какую-то массу, выветренную, расколотую, едва сохранявшую очертания человеческого тела.

Чем дольше рассматривала Танри каменную голову, тем яснее она вырисовывалась. Сокол вытягивал клюв, казалось, он вот-вот выпустит добычу и снова подхватит её,.

— Нет! — выкрикнула она это вслух iltii произнесла мысленно? Это только камни (конечно, искусно сложенные), всего лишь старые, старые камни. Танри закрыла глаза, подержала их плотно закрытыми, а потом, сделав несколько глубоких вдохов, снова открыла. Никакой головы, только камни.

Но в те мгновения, когда она пыталась подавить иллюзию, её спутник устремился вперёд. Фальконер оттолкнулся от скалы, сокол по-прежнему сидел у него на плече, хотя воин, казалось, не чувствовал веса птицы. Лицо у него было ошеломлённое, привычное хмурое выражение исчезло. Он был похож на околдованного, и Танри отшатнулась, когда мужчина прошёл мимо неё, глядя только на стену.

Только камни, твёрдо заявила себе девушка. Ей незачем оставаться на месте. Убежище, пища (она вдруг поняла, что ужасно хочет есть) — всё то, что нужно, чтобы выжить, может находиться только здесь. И она пошла за фальконером, держа кинжал в руке наготове.

Раненый воин, спотыкаясь, прошёл под этот гигантский нависающий клюв. Тень скрывала, что находится за клювом. Фальконер остановился, подтянулся, как солдат перед встречей с командиром… или жрецом, начинающим обряд.

Голос его эхом отозвался в руинах, фальконер произносил слова или звуки, похожие на те, какими он обращался к соколу. Звуки стремительно сменяли друг друга. Танри вздрогнула. У неё появилось странное ощущение, что ему отвечают — но кто… или что?

Голос его возвысился, стал похож на крик сокола. Птица с его плеча взмыла в воздух. И тоже выкрикнула свой вызов… или приветствие. Голос человека и голос птицы смешались, и Танри уже не могла отличить один от другого.

Но вот оба умолкли, и фальконер прошёл дальше. Теперь он шагал устойчивее, ни на что не опираясь, как будто его наполнили новые силы. Прошёл под клюв — и исчез!

Танри прижала кулак к зубам. Там же нет никакого прохода! Зрение не может так обманывать её. Она хотела убежать — куда угодно, но, оглянувшись, увидела, что руины сходятся к одному месту, другой дороги нет.

Это дорога Древних, здесь таится зло. Танри почти физически чувствовала, как оно ползёт, словно слизняк, оскверняя её кожу. Вот только… Девушка задрала подбородок, упрямо выставила вперёд челюсть. Она салкар! И если другой дороги нет, она пойдёт по этой.

И она пошла, заставляя себя идти уверенно, и в то же время оставаясь настороже. Вот её охватила тень клюва, и, хотя от солнечного света её отделяли шаг–другой, девушку окутал холод.

Она увидела дверь. Какая-то уловка строителей привела к тому, что тень клюва полностью скрывала дверь. Увидеть её можно было, только подойдя совсем близко, едва не прикоснувшись. Переведя дыхание, Танри двинулась дальше.

Сквозь тьму она разглядела далеко впереди серый свет. Стена оказалась такой толстой, что в ней прорублена не просто дверь, а туннель. Впереди, между собой и светом, девушка заметила смутное движение. Это фальконер.

Девушка ускорила шаг и почти догнала хромавшего воина, когда они вышли на большой двор. Вокруг возвышались стены, но Танри сразу же остановило то, что она увидела во дворе.

Люди! Лошади!

И только через какое-то время она заметила повреждения: тут тело без головы, там только останки лошади. Всё это когда-то было нарисовано, краска глубоко проникла в камень и поэтому, хоть и поблекла, вполне удовлетворительно сохранилась.

Неподвижное войско стояло в полном порядке, все смотрели налево. Воины держали в руках поводья, на луках их сёдел восседали соколы. Отряд воинов ждёт приказа.

Спутник девушки миновал этих древних солдат, как будто не замечая их. Вернее так, словно они не имеют значения. И направился в том направлении, куда они все смотрели.

Там над двумя широкими ступенями зиял провал огромной двери, как пасть чудовища, готовая проглотить их. Фальконер сделал шаг вверх, второй… Он знал, что находится за дверью: там прошлое фальконеров, а не народа салкаров. Но Танри не могла оставаться позади. Проходя по двору, она разглядывала лица воинов. Каждый в руке держал шлем, словно они нарочно открыли лица, чего обычно не делают. Она заметила, что все они чем-то отличаются друг от друга, хотя явно принадлежат к одному народу. Картина наверняка была сделана с натуры.

Входя в дверь, Танри снова услышала смешанный крик человека и птицы. Ну, они по крайней мере целы, хотя ощущение затаившегося здесь зла усилилось.

За дверью царил полумрак. Танри стояла в конце большого зала, тянувшегося направо и налево. Зал не был пуст. В нём находилось множество статуй, и среди них статуи в пышных платьях и с высокими причёсками. Женщины! Женщины в горной крепости? Она принялась внимательно разглядывать ближайших, чтобы убедиться в этом.

Время, причинившее явные повреждения воинам во дворе, этих статуй совсем не коснулось. На плечах фигур — в натуральный рост — покоился толстый слой пыли, но это всё. Лица застыли неподвижно. Но их выражение! Коварство, хитрость, алчный… голод? Глаза у всех смотрели прямо вперёд. И неужели в них горит какая-то искра знания?

Танри отбросила игру воображения. Они не живы. Но их лица — она посмотрела на второе, на третье — во всех читалось злорадство, вожделение, ощущение голода, который скоро будет утолён; а вот лица мужчин пусты, лишены эмоций, как будто вовсе не изображают жизнь.

Фальконер уже добрался до противоположного конца зала. Теперь он молчал, обратившись лицом к помосту с четырьмя фигурами. Они стали не торжественно, как все остальные, а словно застыли в момент бешеной схватки. Смертоносной схватки, заключила Танри, подойдя ближе. Из-под ног её поднимались облачка пыли.

На троне-кресле сидел, вернее, полулежал мужчина. Голова его упала вперёд, обе руки сжимали рукоять кинжала, всаженного в область сердца. Второй, более молодой мужчина делал выпад мечом, нацелившись в женщину, на лице которой было написано смешанное выражение гнева и ненависти. Танри вздрогнула.

Четвёртая фигура стояла несколько в стороне, и на лице её не было выражения страха. У этой женщины платье было простое, гораздо скромнее, чем на первой, без драгоценностей на руках, груди или на горле. Волосы свободно падали на плечи, каскадом спускаясь вниз, чуть не до пола.

Несмотря на полутьму, волосы её как-то странно поблескивали. Как, впрочем, и глаза — тёмно-красные, нечеловеческие, понимающие, возбуждённые, жестокие — живые!

Танри обнаружила, что не может оторваться от этих глаз.

Возможно, она закричала или как-то иначе отреагировала на принуждение. Оно, как змея, как слизняк, заползало ей в сознание, прочно привязывая к этой женщине.

— Дьяволица! — фальконер плюнул, и капля слюны упала на грудь рыжеволосой женщины. Танри почти ожидала, что женщина сейчас повернётся к разгневанному воину. Но её крик ослабил чары. И Танри смогла отвести взгляд.

Фальконер развернулся, схватил здоровой рукой меч, который держал молодой человек, и бессильно дёрнул. Что-то странно зашевелилось, словно весь зал был изображён на развеваемом ветром знамени.

“Убей!”

Танри покачнулась под силой этого мысленного приказа. Она должна убить того, кто смеет угрожать ей, Йонкаре, Открывательнице Врат, Госпоже Теней.

Гнев охватил её. В гневе двинулась она вперёд, зная, что должна сделать с мужчиной, осмелившимся бросить вызов. Она — рука Йонкары, орудие её силы.

Но в глубине существа Танри зашевелилось что-то другое, и его никак не удавалось подавить.

“Я оружие… Я должна служить… Я…”

“Я Танри! — вскричала другая часть её. — Это не мой спор. Я салкарка, я живу в море, у меня другая кровь и другое племя!”

Она замигала, и шевеление на мгновение прервалось, зрение прояснилось. Фальконер по-прежнему пытался выхватить оружие.

“Пора! — снова волна принуждения ударила в девушку, добираясь высоко, до самого сердца, как волна на берегу. — Убивай! Кровь… дай мне кровь, чтобы я смогла ожить. Мы женщины. Нет, ты будешь больше, чем женщина, когда прольётся кровь и откроет мне дверь. Убей! Ударь в спину! Или ещё лучше — перережь горло. Он всего лишь мужчина! Он враг — убей!”

Танри покачнулась, тело её словно попало в мощное течение. Без участия воли поднялась её рука, держа кинжал наготове, расстояние между нею и фальконером сократилось. Она легко может сделать это, и кровь поистине потечёт. Йонкара освободится от пут, наложенных на неё глупцами. 4 “Бей!”

Танри видела, как двинулась её рука. Но тут та, другая её часть вспыхнула в героическом усилии.

“Я Танри! — слабый крик против могучих чар. — Салкар ни перед кем не склоняется!”

Фальконер повернулся, внимательно посмотрел на неё. В глазах его не было страха, только холодная ненависть. Птица у него на плече расправила крылья, закричала. Танри не была уверена: ей показалось, что красный вихрь привязывает птицу к плечу человека, не даёт взлететь.

— Дьяволица! — воин бросился на девушку. Оставив попытки завладеть мечом, он поднял руку, чтобы ударить Танри по лицу. В воздухе взвился красный туман, окутал запястье поднятой руки, и хотя фальконер яростно задёргался, рука его оказалась в плену.

“Бей быстрее!” — принуждение давило со страшной силой.

“Я не убиваю!” — палец за пальцем Танри заставляла свою руку раскрыться. Кинжал, выпав, зазвенел на каменном полу.

“Дура!” — сила вызывала в голове яростную боль. Танри закричала и пошатнулась. Её вытянутая рука упала на тот самый меч, который пытался вырвать у статуи фальконер. Меч повернулся и высвободился быстро и легко.

“Убей!”

Девушку заполнил поток ненависти и силы. Тело кололо, вспыхнул жар, как факел, который окунули в масло.

“Убей!”

Она не могла справиться с каменным мечом. Обе руки сомкнулись на холодной рукояти. Танри подняла меч. Мужчина перед ней даже не пошевельнулся, пытаясь уклониться. Живы были только его глаза — полные не страха, а только ненависти, такой же горячей, как та, что заполняет её.

Сражаться… она должна сражаться, как с волнами бурного моря. Она — Танри — салкар, она не орудие какого-то зла, давно ушедшего в Среднюю Тьму.

“Убей!”

Огромными усилиями она заставила своё тело двигаться, боролась с волей, которая пока ещё не смогла её победить. Меч упал.

Камень ударился о камень — правда ли это? Снова воздух дрогнул, заколебался; жизнь одолела древнюю смерть, но только на мгновение, промежуток между двумя ударами сердца. Меч ударился о Йонкару.

Донёсся затихающий крик:

“Дура!..”

Никакой рукояти меча в руке, только пыль меж пальцами. И ни искры жизни в красных глазах женщины-статуи. На том месте, где меч ударился в изваяние, — на плече, появились трещины. Фигура на глазах раскрошилась и рухнула. И все остальные тоже ломались, превращаясь в пыль, от которой Танри раскашлялась и закрыла глаза руками.

Зло ушло. Холодное помещение опустело, больше в нём ничего не ждёт. Рука схватила девушку за плечо, рванула к выходу.

— Наружу! — голос человеческий. — Наружу, Салзарат рушится!

Танри покорно позволила увести себя, вытирая по дороге горевшие от пыли глаза. Слышался треск, грохот. Поблизости свалился большой каменный блок, девушка съёжилась от страха. Они бежали, уклоняясь, увёртываясь. И наконец, всё ещё кашляя, со слезами, текущими из глаз, с лицами в серой пыли, оказались под открытым небом.

Их подхватил свежий ветер с запахом моря. Танри скорчилась на прошлогодней траве, сквозь которую уже начали пробиваться свежие весенние побеги. Рядом, так что плечи их соприкасались, сидел фальконер. Птица его исчезла.

Они сидели на небольшом холме. Танри не помнила, как они сюда поднялись. Внизу, между ними и морем, лежали груды разбитых камней. Невозможно было определить, где находились стены или проходы. Спутник девушки повернул голову и посмотрел ей прямо в лицо. В глазах его стояло огромное удивление.

— Всё ушло! Проклятие ушло. Она наконец побеждена. Но ты же женщина, а Йонкара всегда действовала через женщин, в этом была её сила и наша погибель. Она держала в своих руках всехженщин. Зная это, мы и создали свою защиту. Мы не могли верить ни одной женщине, потому что они готовы были открыть страшные двери Йонкары. Почему же ты не убила меня? Моя кровь освободила бы её, а она поделилась бы с тобой властью, как поступала всегда.

— Она не будет мною командовать! — с каждым вдохом уверенность возвращалась к Танри. — Я салкарка, а не одна из ваших женщин. Так эта Йонкара — из-за неё вы ненавидите всех женщин?

— Может быть. Она правила нами. И проклятие её держало нас в её власти, пока не умер Лангвард. Как ты видела, он погиб от руки своей королевы, но его смерть

частично освободила нас. Он долго искал возможности заключить дух Йонкары. И отчасти ему это удалось. И тогда мы бежали, как говорят легенды, и больше не допускали женщин в свои крепости.

Он потёр руками лицо, стирая пыль исчезнувшего Салзарата.

— Это древняя земля. Я думаю, сейчас в ней никто не живёт. Мы можем остаться здесь — если только тебя не станут разыскивать твои родичи. Иначе на нас падёт тень другого проклятия.

Танри пожала плечами.

— Я салкарка, но не осталось никого, кто назвал бы меня сестрой по клану. Я работала на “Диком борове” без родственных связей. Никто не станет искать меня, — девушка встала, положила руки на бёдра и отвернулась от моря.

— Фальконер, если на нас ляжет проклятие, придётся жить с ним. Но пока человек живёт, его может ожидать в будущем разное: и хорошее, и плохое. Надо только смотреть в лицо тому, что придёт.

С неба до них донёсся протяжный крик. Тучи разошлись, и в слабом солнечном свете показался сокол. Танри откинула голову, следя за ним.

— Земля твоя, а море моё. Что скажешь, фальконер?

Он тоже встал.

— Меня зовут Ривери. И в твоих словах есть смысл. Проклятиям пора уйти в тень, а мы пойдём в свете и увидим, что лежит впереди.

Плечом к плечу они спустились с холма, сокол парил у них над головами.

НАСЛЕДСТВО

ИЗ ТРЯСИНЫ СОРН

У западной стены Клавенпорта, на берегу моря Осенних Туманов… — но вы же не хотите, люди добрые, чтобы я начинал свой рассказ в манере бардов? Хорошо, да у меня и арфы нет, чтобы сыграть по-настояще1кгу. Да и рассказ этот не для лордов в их залах. Хотя начинается всё и вправду в Клавенпорте.

И начинается с некоего Хигбольда. Случилось всё это сразу после войны Вторжения, в такме времена маленькие люди, если у них острый ум, могут возвыситься в мире — и быстро, если повезёт. На языке бардов это означает просто, что эти люди знают, когда воспользоваться ножом, когда дать ложную клятву, а когда протянуть руки к тому, что не принадлежит им по праву.

Вначале Хигбольд заставил крыс бегать по своему свистку, а потом и собак — по горну. И наконец никто уже не вспоминал (ну, разве что тайком, прикрывая рот рукой и оглядываясь), с чего он начинал. Поселился он у ворот крепости Клавенпорт, принял команду над вратами и женился на женщине благородного рода (одной из тех, у кого весь род погиб в войнах; эти женщины с радостью шли к тем, кто предлагал крышу над головой, мясо на тарелке и мёд в чаше). Жена Хигбольда была подобна всем своим сестрам.

Однако она не забыла жестоких испытаний перед выходом замуж. Может быть, поэтому противостояла даже самому Хигбольду, оказывая милость нищим, переходившим от двери к двери.

Среди них был и Калеб. Одноглазый, он ходил накренившись и, стоило пойти быстрее, падал. Никто не мог сказать, сколько ему лет; калека стареет быстро.

Может быть, леди Исбель знала его в прошлом, но если это и так, то она никогда не говорила об этом. Как бы то ни было, он остался в доме и работал в маленьком ограждённом стенами саду. Говорят, он обладал властью над всем растущим, травы у него всегда вырастали высокие и ароматные, цветы роскошно распускались под его заботой.

Хигбольда же в саду ничего не интересовало. Только изредка он встречался там с кем-нибудь, чтобы поговорить на открытом месте и подальше от стен, которые, как известно, часто имеют уши. Честолюбие Хигбольда не удовлетворилось вратами Клавенпорта. Нет, честолюбие такого человека никогда не перестаёт расти. Но показывая кулак или обнажённый меч, можно дойти только до определённого положения. После этого нужно добиваться своих целей более тонко, действуя на сознание людей, а не порабощая их тела. Хигбольд хорошо это усвоил.

Так никогда и не стало известно, что было сказано и сделано в саду в одну ночь начала лета. Но нашёлся свидетель, о котором Хигбольд узнал слишком поздно. Слуги всегда сплетничают о господах; говорили, что Калеб побывал у леди Исбель и поговорил с нею наедине. Потом взял небольшой дорожный мешок со своим имуществом и ушёл — не только из привратницкой крепости, но вообше из Клавенпорта, по большой дороге ушёл на запад.

К тому времени вблизи порта всё уже было починено. восстановлено, и следы войны Вторжения больше не резали глаз. Но Калеб недолго шёл по дороге. Он был благоразумный человек и знал, что на дорогах, по которым можно быстро ходить, можно быстрее и отыскать ушедшего.

Идти напрямик было тяжело, и вдвойне тяжело для его искалеченного тела. Тем не менее Калеб добрался до края топи Сорн. А-а, я вижу, как вы качаете головами и строите гримасы при этом названии! Справедливо, добрые люди, справедливо! Все мы знаем, что это район Верхнего Халлака, принадлежащий Прежним, и человек с умом в своём крепком черепе туда ни за что не сунется.

Но Калеб обнаружил, что не он первым углубился в топь. Это были гуртовщики, перегонявшие одичавший скот (разбежавшийся во время войны) на рынок. Что-то вспугнуло животных и обратило стадо в бегство. И вот пастухи, сходя с ума от мысли, что могут потерять плату за свою тяжёлую работу, вслед за животными углубились в болота.

Однако там они наткнулись на нечто совершенно другое. Нет, я не буду описывать, кого они выгнали из логова. Вы знаете, в таких болотах обитает множество таинственных существ. Достаточно сказать, что у этого была наружность женщины, и этого хватило, чтобы возбудить похоть гуртовщиков, которые уже давно никому не задирали юбок. И вот, загнав существо в тупик, они вознамерились с ним позабавиться.

Надо сказать, что Калеб не ушёл из Клавенпорта невооружённым. Несмотря на искалеченное тело, он мастерски владел самострелом. И снова это доказал. Дважды выстрелил он, и люди завыли, как звери — или хуже зверей, учитывая, что они делали: звери так со своими самками не поступают.

Калеб крикнул, словно вёл с собой отряд воинов. Пастухи разбежались. А он спустился к той, кого они оставили.

Никто не знает, что произошло потом, потому что Калеб никому не рассказывал. Спустя некоторое время он ушёл один, с побледневшим лицом, а привыкшие к тяжёлой работе руки дрожали.

Он не пошёл в болота, но двинулся, словно без всякой цели, по его краю. Две ночи он провёл под открытым небом. Что он делал, с кем говорил, откуда приходили его собеседники — кто может сказать? На утро третьего дня он повернулся спиной к топи Сорн и направился назад, к дороге.

Странно, но теперь хромота в его походке стала не так заметна, и с каждым шагом его согбенное тело распрямлялось. К вечеру четвёртого дня он шагал как обычный человек, правда, уставший и стёрший ноги. И тогда он вышел к развалинам постоялого двора “На Перекрёстке”.

Когда-то это было процветающее заведение. Много серебра тратилось за его столами и переходило в руки хозяина и его семьи. Гостиница была построена там, где встречаются две дороги: одна с севера, другая с юга — и уходят к Клавенпорту. Но дни расцвета этого постоялого двора миновали ещё до битвы у Ущелья Сокола. Уже пять лет обгоревшие останки дома лежали памятником ужасам войны, и путника здесь не поджидал отдых.

Калеб постоял, глядя на это печальное зрелище, и…

Хотите верьте, хотите нет, добрые люди, но неожиданно обгоревшие развалины исчезли. А на их месте выросла гостиница. Калеб, не проявляя никакого удивления, пересёк дорогу и вошёл в ворота. Вошёл как хозяин, и как хозяина его приветствовали работавшие во дворе.

По западным дорогам тогда странствовало много путников, потому что наступил торговый сезон в Клавенпорте. И вскоре новость о восстановленной гостинице достигла города. Многие не хотели верить, некоторые даже сами поехали, чтобы убедиться лично.

И обнаружили, что постоялый двор точно такой же, как и раньше. Правда, те, кто бывал здесь до войны, находили небольшие отличия. Но когда их просили назвать эти отличия, они терялись. Однако все сходились на том, что хозяин постоялого двора — Калеб, и что он изрядно изменился с приходом процветания. Ибо дело его поистине процветало.

Хигбольд услышал эти рассказы. Он не нахмурился, но потёр указательным пальцем под толстой нижней губой — такова была его привычка, когда он глубоко над чем-то задумывался. Потом позвал к себе аппетитное щегольское существо в юбках. Эта девица давно служила Хигбольду, чем могла. Всем было хорошо известно, что хотя Хигбольд когда-то женился на леди и постарался закрепить их союз, однако потом он никогда не показывался в её спальне и получал удовольствия в других местах. Но не под своей крышей.

Он поговорил наедине с Эльфрой и дал ей в руки листок пергамента. Потом на людях отругал её и грубо выгнал, выбросил на улицу, не дав ничего, кроме плаща на плечах. И она с плачем отправилась в путь по западной дороге.

Со временем она дошла до гостиницы “На перекрёстке”. Путь был нелёгким, она старалась идти незаметно и выглядела, как нищая, одна из тех многочисленных попрошаек, что толпятся в городе у дверей торговцев. Но она отдала Калебу листок, на котором была запись, сделанная как будто почерком леди. Калеб приютил девушку и сделал разносчицей в закусочной. Она работала хорошо, и работа девушке нравилась, вполне соответствуя её характеру.

Так день проходил за днём. Прошло лето, наступила осень. И вот наконец Ледяной Дракон дохнул на землю. Именно тогда Эльфра с проезжим торговцем сбежала назад в Клавенпорт. Калеб, услышав об этом, пожал плечами и сказал, что она имеет право делать выбор.

Но Эльфра оставалась с торговцем только до городских ворот. Оттуда она отправилась прямо в палаты Хигбольда. Вначале, пока он слушал, с лица его не сходило какое-то неприятное выражение. Но девушка не вняла предупреждению, уверенная, что это просто из-за необычности её рассказа. И чтобы доказать свою правдивость, протянула руку к столу.

На большом пальце её было надето кольцо (такое большое, что соскакивало с других пальцев женщины) с крупным зелёным камнем, покрытом сетью красноватых прожилок, словно кровеносными сосудами. Держа кольцо перед Хигбольдом, Эльфра произнесла своё пожелание.

На столе появилось жемчужное ожерелье. За такое ожерелье в дни войны можно было выкупить целый город. Хигбольд затаил дыхание, лицо его потемнело, глаза он полуприкрыл веками.

Рука его метнулась и сжала запястье женщины. Эльфра посмотрела в лицо Хигбольда и захныкала, слишком поздно поняв, что она — только орудие, а теперь это орудие выполнило своё предназначение…

И девушка исчезла!

Хигбольд сжал кольцо в руке и злобно улыбнулся.

Вскоре гостиница сгорела. Никто не мог погасить жаркий огонь, который пожирал созданное магией Прежних. Снова Калеб нищим стоял на холоде. У него ничего не осталось. Ничего, кроме железной воли.

Он не стал тратить времени на сожаления, не оплакивал неосторожность, из-за которой лишился своего сокровища. Просто повернулся и пошёл по дороге. Дойдя до определённого места, Калеб свернул с дороги людей. И хотя его засыпал снег, а ледяной ветер дул в спину, он вновь направился к болотам.

Снова прошло время. Никто не восстанавливал — волшебством или по-другому — постоялый двор. Но положение Хигбольда чудесно изменилось. Те, кто был настроен против него, вдруг стали его горячими сторонниками или же испытали неожиданные несчастья. А леди его совсем перестала выходить из своей комнаты. Говорили, что она больна и вряд ли переживёт год.

В Верхнем Халлаке никогда не было короля, потому что все лорды считали себя равными. Никто не поддерживал другого, чтобы возвысить его над остальными. Но Хигбольд был не из их числа, и потому либо все должны были объединиться против него, либо признать его правление. И те, кто по общему мнению должны были возглавить сопротивление, вдруг начинали странно колебаться и не мешали ему.

Тем временем распространились слухи о человеке, живущем на краю болот. Этот человек приручал животных и даже продавал их. Один торговец, ищущий что-нибудь необыкновенное, заинтересовался этими рассказами и решил сделать крюк. И приехал в Клавенпорт с тремя странными животными.

Они были маленькие, но внешне очень походили на свирепых снежных кошек с высокогорья. Однако эти оказались прирученными и такими ласковыми, что жёны торговцев были совершенно очарованы, и вскоре все леди города желали иметь таких животных. Торговец дважды возвращался из болот и привозил ещё кошек — и каждый раз оставался очень доволен прибылью.

Потом ему понадобилось разрешение на ввоз, и он отправился к Хигбольду. По обычаю торговец принёс подарок — одну из таких кошек. Хигбольд не был любителем животных. Лошади были для него только орудием, а собаки никогда не лежали в его зале или кабинете. Но он приказал отнести кошку в спальню леди. Может, он решил, что давно не обращал на неё внимания, и этот подарок как-то скроет его безразличие.

Однако вскоре Хигбольду начали сниться сны. В его прошлом было достаточно зла, чтобы снабдить кошмарами целое войско. Но снилось ему не прошлое, а скорее настоящее или даже мрачное будущее. Потому что в каждом сне (а они были настолько реальны, что он каждый раз вскакивал с постели и требовал, чтобы принесли свечи) он терял кольцо, которое принесла ему Эльфра, кольцо, ставшее средцевиной всех его планов.

Он носил его на цепи под одеждой. Но во всех снах оно ускользало. И теперь он спал, сжимая его в руке.

Тем не менее, однажды утром Хигбольд проснулся и обнаружил, что оно действительно исчезло. Страх измучил его, пока он не отыскал кольцо в складках постели. И он так свирепствовал всё это время, что все слуги попрятались, опасаясь за свою жизнь.

Но вот наступила ночь, когда ему снова приснился сон, и очень реальный. Что-то сидело вначале в ногах его постели, потом начало медленно, осторожно приближаться. А он не мог пошевелиться, лежал в поту и ждал этого приближения.

Неожиданно Хигбольд пришел в себя от кошмара и чихнул. Кольцо отлетело и упало в ногах постели. И тут рядом с кольцом появилась кошка. Глаза её так горели, что он поклялся бы, что это не кошка, а что-то другое, более разумное и злое, поселившееся в том маленьком кошачьем теле. С холодной расчётливостью это существо следило за ним, а он лежал, не в силах пошевелиться и протянуть руку к кольцу. И тут кошка спокойно взяла кольцо в зубы, спрыгнула с кровати и исчезла.

Хигбольд закричал и попытался схватить её. Но кошка была уже у дверей его комнаты и стрелой промелькнула мимо стражника, прибежавшего на крик лорда. Хигбольд оттолкнул солдата и побежал вдогонку.

— Кошка! — его крик поднял всю крепость. — Где кошка?

Но в этот предрассветный час все спали. А те, кого разбудил его крик, мигали и не могли прийти в себя.

Хигбольд хорошо знал, что в крепости имеются сотни, даже тысячи мест, куда может заползти маленькое животное, где оно может бросить кольцо, и его никогда не отыщут. Эта мысль сводила его с ума, так что вначале он походил на безумца, бегал взад и вперёд, кричал, приказывал схватить кошку.

Но потом пришёл посыльный от ворот и сказал, что стражники видели кошку. Она спрыгнула со стены и убежала из города на свободу. И Хигбольд ощутил в глубине растущий холод, подобный холоду смерти: это означало конец всем его планам. Если в крепости столько тайников, то что сказать о всей окружающей земле?

Он вернулся, погружённый в молчание тяжестью утраты, в свой кабинет. Здесь он бил кулаками по каменной стене, пока боль не прорвалась в его охваченный гневом мозг и он не смог снова рассуждать разумно.

Животных можно выследить. С его псарнях содержалось множество собак, хотя сам он никогда не развлекался псовой охотой, забавой высокорожденных. Он будет охотиться на эту кошку, как никогда ни на одного животного не охотились в Верхнем Халлаке. Придя в себя, он начал быстро отдавать приказы, и от его голоса вздрагивали и отворачивались в сторону слуги, стараясь держаться от него подальше.

Охота началась в предрассветный час, хотя из ворот крепости выехал довольно небольшой отряд. Хигбольд взял с собой только псарей со сворой лучших собак и оруженосца.

След был чистым и свежим, и собаки сразу взяли его. Но побежали они не по дороге, а сразу свернули в сторону. Всадники с трудом поспевали за ними, и вскоре собаки намного их опередили. Только лай впереди свидетельствовал, что они по-прежнему идут по следу. Хигбольд теперь держал свой страх под контролем, он не гнал лошадь, но тело его было напряжено; если бы он мог вырастить крылья, то сразу бы полетел вперёд.

Местность становилась всё более дикой и мрачной. Лошадь оруженосца захромала и отстала. Хигбольд даже не посмотрел в его сторону. Солнце взошло, и впереди показалась зелень болот. Холод в сердце Хигбольда усилился. Если кошка уйдёт в болота, преследовать её там будет невозможно.

Но когда они добрались до болота, след повернул и пошел по его краю, как будто животное благоразумно решило не доверяться сомнительной безопасности топей.

Наконец охотники увидели маленькую хижину, построенную из материалов этой заброшенной земли: стены из камней и булыжников, крыша крыта тростником. Но когда преследователи приблизились, собак неожиданно отбросило, словно они наткнулись на невидимую стену. Они прыгали, лаяли, но их снова и снова отбрасывало назад.

Псарь спешился и побежал к собакам. Но тоже встретил сопротивление. Он споткнулся и чуть не упал, потом поднял руки, провёл ими направо, налево. Словно касался какой-то поверхности.

Хигбольд тоже спешился и прошёл вперёд.

— Что это? — он заговорил впервые с тех пор, как сел на лошадь.

— Это… здесь стена, лорд… — дрожащим от страха голосом ответил псарь и отшатнулся и от этого места, и от Хигбольда.

Хигбольд же шёл, не останавливаясь. Он спокойно миновал псаря и лающих, скулящих собак, подумав только, что тот вместе с собаками спятил. Никакой стены, только хижина и то, что он увидит в ней.

Он положил руку на покосившуюся дверь и со всей силой своего гнева распахнул её.

Перед ним оказались грубый стол, стул. На стуле сидел Калеб. А на столе — кошка, ласково мурлыча под рукой Калеба. А рядом с животным лежало кольцо!

Хигбольд подошёл и протянул руку. С того момента, как он увидел кольцо, он ни на что больше не смотрел. Ни человек, ни животное ничего не значили для него. Но вот Калеб прикрыл рукой кольцо. И Хигбольд потерял способность двигаться.

— Хигбольд, — обратился непосредственно к нему Калеб, не пользуясь ни вежливой формой, ни титулом, — ты злой, но сильный человек. Слишком сильный. И в прошлом искусно пользовался своей силой. А теперь даже корона в твоей досягаемости, не так ли?

Он говорил мягко, спокойно, без всякого страха. Никакого оружия у него не было, но сидел он без напряжения. Ненависть Хигбольда победила страх, и ему теперь больше всего хотелось превратить лицо этого человека в кровавые руины. Но он не мог даже пальцем шевельнуть.

— Я думаю, — продолжал Калеб, — ты вполне насладился обладанием этим, — и он указал на кольцо.

— Моё!.. — горло Хигбольда заболело, когда он произнёс это единственное слово.

— Нет, — Калеб покачал головой, по-прежнему мягко, словно говорил с ребёнком, требующим того, что не может ему принадлежать. — Я тебе кое-что расскажу, Хигбольд. Это кольцо — подарок, и дано оно мне было добровольно. Я облегчил предсмертные страдания существа не нашего рода, а смерть ему принесли такие, как ты. Если бы её не застали врасплох, она сумела бы защититься; её защиту ты сейчас испытываешь на себе. Но её обманули и использовали с такой жестокостью, что я постыдился бы назвать сделавших это людьми. Я попытался ей помочь, но мало что мог сделать. И вот мне достался этот подарок, и её племя подтвердило, что я владею им по праву. Я хотел использовать его в добрых целях. Эта мысль заставляет тебя улыбаться, не правда ли, Хигбольд?

Потом ты от имени своей леди обратился ко мне, чтобы я помог девушке, с которой ты якобы жестоко обошёлся. И вот в своей слепоте я сам навлёк на себя гибель. Я простой человек, но даже я кое-что понимаю. Хигбольд — верховный повелитель этой земли. Такое зло невозможно допустить, и эта невозможность превыше всех наших страхов и желаний.

И я снова обратился к жителям болот и с их помощью устроил ловушку, чтобы привести тебя сюда. И ты пришёл, пришёл легко. А теперь… — Калеб поднял руку и оставил кольцо лежать. Оно как будто засветилось, Хигбольд устремил на него взор и больше ничего не видел. И за пределами его зрения, за зелено-красным свечением кольца, послышался голос.

— Возьми кольцо, если ты так этого хочешь, Хигбольд. Снова надень его на палец. А потом иди и принимай своё королевство!

Хигбольд обнаружил, что может протянуть руку. Пальцы его жадно сомкнулись вокруг кольца. Торопливо, чтобы не лишиться его снова, он надел кольцо на палец.

Не посмотрев на Калеба, он повернулся и вышел из хижины, словно её хозяина и не существовало. Собаки лежали на грязных животах, скулили слегка и облизывали сбитые лапы. Псарь сидел рядом с ними и смотрел на возвращающегося хозяина. Две лошади стояли, опустив головы, их удила покрывала пена.

Однако Хигбольд не подошёл к лошади, не заговорил с ожидавшим его псарём. Он повернулся лицом на юго-запад и как человек, идущий к долгожданной цели и ни на что не обращающий внимания, зашагал в сторону трясины. Псарь не остановил его. С раскрытым ртом он смотрел ему вслед, пока фигуру Хигбольда не поглотил туман.

Из хижины вышел Калеб, кошка сидела у него на плече. Он заговорил первым.

— Возвращайся к своей леди, друг мой, и скажи, что Хигбольд отправился на поиски своего королевства. Он не вернётся.

И тоже направился в болота, и его тоже поглотил туман, и больше его не видели.

Вернувшись в Клавенпорт, псарь рассказал леди Исбель, что видел и слышал. После этого ей стало лучше (как будто какой-то яд покинул её тело), и она вышла из своей комнаты. И принялась раздавать милостыню из богатств Хигбольда.

А когда наступило лето, она выехала на рассвете, взяв с собой только одну служанку (ту самую, что пришла с ней из дома её отца и долго и верно служила). Сколько видели стражники, женщины двигались по большой дороге. Когда и куда они свернули, никто не знает, и больше их никогда не видели.

Ушла ли она в поисках своего лорда или другого человека, кто знает? Трясина Сорн хранит свои тайны.

МЕЧ НЕВЕРИЯ

1

Подгоняемая яростью

Глаза болели, но я заставляла себя всматриваться в жёсткую землю. От глаз в кости черепа, окружавшие их, волнами расходилась тупая боль. Крепкий, выросший в горах конёк, которого я спасла во время отчаянной схватки с волками, постоянно спотыкался. Я еле успела схватиться за седло: головокружение ударило, как неотражённый удар меча.

Я ощущала смерть, смерть и высохшую кровь, проводя языком по губам, где соль моего собственного пота смешивалась с пылью этой земли на давно не мытой коже. Снова я пошатнулась. На этот раз мой пони споткнулся ещё сильнее. Он силён и специально тренирован для войны, но сейчас и его силы кончались.

Передо мной бесконечной серой скалистой равниной лежала Пустыня, где растут только редкие чахлые кусты, такие скорченные, будто на них постоянно нападает какое-то ползучее зло. Хотя в этой земле действительно щедро расплёскано зло — все чувства предупреждали меня об этом, поэтому я и не заставляла Фаллона идти вперёд быстро.

Ветер, трепавший края моего плаща, вихрями проносился по Пустыне, в нём чувствовалось дыхание Ледяного Дракона. Он поднимал в воздух серые песчинки, и они обжигали мне кожу лица, не прикрытую шлемом. Мне нужно было найти убежище, и побыстрее, иначе ярость Бури-Движущей-Дюны, захватит меня и похоронит в могиле, которая просуществует день, неделю, столетие — в зависимости от капризов того же ветра и песка.

Слева от меня показалась прямоугольная скала. К ней я и направила Фаллона; он шёл, низко опустив голову. Под защитой этого высокого камня я сползла с седла, ступая только на скалу. Боль от головы перешла на плечи и спину.

Я слегка распустила плащ и, скорчившись рядом с пони, прикрыла плащом его и свою головы. Не очень прочное укрытие от жгучих песчинок, но лучше всё равно нет. Однако меня грыз другой страх. Буря уничтожит след, по которому я шла уже два дня. И тогда я должна буду рассчитывать только на себя, а в себе-то я как раз была не очень уверена.

Если бы я прошла полную подготовку, какая всегда давалась обладающим моими Даром и кровью, я смогла бы осуществить необходимое с гораздо меньшими усилиями. Но хотя моя мать была колдуньей из Эсткарпа, а Мудрые Женщины усердно обучали меня своим тайнам (и в прошлом я эту науку не раз с успехом использовала в схватках), теперь я ощущала один лишь страх, сильнее боли тела и усталости мозга.

Скорчившись рядом с Фаллоном, я чувствовала, как этот страх словно желчь заливает мне горло. Ах, если бы меня могло вытошнить! Но страх поглотил слишком большую часть меня, чтобы так легко от него избавиться. Я лихорадочно пыталась опереться на те меньшие искусства, которые мне были знакомы, стараясь замедлить биение сердца, снять с мыслей покров паники. Я велела себе думать только о том, кого ищу, и о тех, кто его захватил — хотя не могла представить, с какой целью. Потому что эти волчьи головы всегда убивают; они, правда, могут развлечься пыткой, если есть время и их не тревожат, но в конце концов всё равно убивают. А эти отступили в запретные земли и взяли с собой пленника, за которого нельзя получить выкуп. И я никак не могла догадаться, зачем им это.

Я постаралась навести порядок в мыслях. Только так могла я использовать тот Дар, которым обладаю с рождения. И нарисовала мысленную картину того, кого ищу, — Джервона, бойца, который значит для меня гораздо больше любых других воинов.

Мысленно я представила его таким, каким видела в последний раз, у нашего маленького лагерного костра, к которому он протягивал руки, чтобы согреться. Если бы я только не… Нет, сожаление может только ослабить. Я должна была думать не о том, что не сделала, но о том, к чему нужно готовиться.

Когда я вернулась к стоянке, на покрытой снегом земле была разлита кровь, а костёр погас и превратился в обгорелые холодные ветки. Рядом валялись два трупа разбойников, страшно изрубленных, но Джсрвон… исчез. Итак, они взяли его с какой-то целью. Этого я не понимала.

Мёртвых я оставила лесным зверям. Потом отыскала в кустах Фаллона, дрожавшего и мокрого от пота, и привела к себе с помощью призывающей силы. И не стала больше ждать, понимая, что моё желание осмотреть гробницы Прежних, из-за чего я и уходила из лагеря, вполне может означать для Джервона смерть, и смерть ужасную.

И вот, спрятавшись за скалой, я прикрыла рукой глаза.

“Джервон!” — мысленно призывала я воина так же, как Фаллона. Но ничего не вышло. Между мною и тем, которого я должна была найти, повисло облако. Но я была уверена, что за этой тенью скрыт живой человек. Потому что когда две жизни так переплетены и одна из них кончается, весть эта ясно приходит от Последних Врат — для человека, изучившего даже простейшие из великих тайн.

Пустыня — мрачное место. Здесь много руин Прежних, и люди, истинные люди редко приходят сюда добровольно. Я сама по крови не из Верхнего Халлака, хотя родилась в Долинах. Мои родители родом из Эсткарпа за морем, земли, где сохранилось многое из Древнего Знания. И мать моя была из тех, кто владел этим знанием — хотя, выйдя замуж, она по закону должна была от него отказаться.

Почти всё, что я знаю, пришло ко мне от Ауфрики из Варка, Мудрой Женщины, хозяйки малого колдовства. Я знаю травы — и ядовитые, и целительные, могу призывать некоторые малые силы, и даже большие, как сделала однажды, спасая того, с кем родилась одновременно. Но есть такие силы за силами, которых я не знаю. А теперь я должна была идти этим путём и сделать всё, что могу, ради Джервона, который для меня больше чем Элин, мой брат, и который однажды, не обладая никаким Даром, пришел мне на помощь в схватке с древним и могучим злом. Ту битву мы выиграли чудом.

— Джервон! — я произнесла его имя вслух, но голос мой прозвучал слабым шёпотом. Ветер, подобно легиону бестелесных демонов, бесновался вокруг. Фаллон чуть не вырвался, и я спешно принялась его успокаивать, наложив на него заклятие против страха.

Казалось, мы уже долгие часы прячемся под скалой. Потом ветер утих, и мы выбрались из песка, который нам нанесло по колени. Откупорив одну из своих драгоценных фляжек с водой, я смочила край плаща, промыла ноздри Фаллона и стёрла песок с его глаз. Он толкнул меня в плечо и протянул голову к бутылке с водой в безмолвной просьбе. Но я не осмелилась напоить его, не разузнав эту землю лучше. Можно ли найти здесь ручей или озеро?

Приближалась ночь. Но Пустыня, со своими странными тайнами, отгоняла тьму. Там и тут по равнине были разбросаны острые скальные шпили, которые светились мерцающим светом, и это освещение позволяло двигаться дальше.

Я не поехала верхом. Фаллон ещё не отдохнул от веса всадника. Хотя телосложение у меня лёгкое, но в кольчуге, с мечом и шлемом вешу я немало. Поэтому я побрела по песку, ведя за собой Фаллона в поводу. Он время от времени фыркал, выражая недовольство тем, что я делала, уходя ещё дальше в Пустыню.

Снова я направила вперёд ищущую мысль. Но Джервона найти не смогла. Облако по-прежнему висело между нами. Зато я смогла определить, в каком направлении они ушли. Однако постоянное напряжение, которое потребовалось, чтобы удерживать связь, вызвало ещё более сильную боль в голове.

Вскоре я обнаружила, что Пустыня как-то странно играет тенями. Мне казалось, что кругом вообще больше нет чётких границ между светом и тенью, что было бы нормально. Нет, тени приобретали странные очертания, намекали на присутствие каких-то невидимых существ, чудовищных фигур и неестественных сочетаний. Можно было подумать, что если дать страху победить себя, эти фигуры станут реальны и смогут двигаться, не сдерживаемые игрой света и тьмы.

В то же время я не переставала думать о тех, кого преследую. В этих местах война идёт так давно, что трудно даже припомнить, что такое мир. Верхний Халлак почти целиком оказался во власти захватчиков; превосходное оружие и жёсткая дисциплина позволили им опустошить половину Долин, прежде чем началось организованное сопротивление. У нас никогда не было центрального руководства; не в обычае жителей Верхнего Халлака повиноваться кому-либо, кроме своего лорда, во владениях которого они родились и выросли. И вот до тех самых пор, пока Четверо лордов на севере не забыли о своих разногласиях и не заключили союз, захватчики не встречали настоящего отпора. Люди сражались, каждый в отдельности по разъединённым Долинам, и умирали, чтобы навечно остаться в своей земле.

Но наступило время совместных усилий. Лорды Долин не только объединились впервые в истории страны, но и договорились с чужаками, жителями самой Пустыни, легендарными Всадниками-Оборотнями. И всё, что осталось от Верхнего Халлака, поднялось, собралось с силами и разбило собак Ализона, столкнуло их в море, где они и погибли. Но раздираемая войной земля привлекает всех, в ком есть склонность ко злу, сюда устремились стервятники и разбойники, готовые воевать на той стороне, которая заплатит больше. И на нашу истощённую войной землю легло проклятие.

Таковы были те, за кем я шла. И могло оказаться, что они не вполне люди. Скорее всего ими овладело Зло, давно обосновавшееся здесь.

Потому что Прежние, уходя из земель Долин, оставили за собой немало мест силы. Некоторые из них давали мир и здоровье, и тот, кто робко ступал в них, выходил обновлённый душой и телом. Но встречались и другие, посвященные Тьме. И попавшему в такое место везло, если он погибал сразу. Хуже, гораздо хуже продолжать жить как создание тени.

Передо мной струился призрачный свет. Я подняла голову, посмотрела в одну сторону, в другую, как собака, ловящая запах. Теперь след был совершенно уничтожен ветром. Однако я была уверена, что иду правильно. И вот мы приблизились к двум стелам, стоявшим друг против друга, словно в древности они были частью ворот. Но никаких стен, только эти столбы, и с их вершин струились облачные тонкие полосы зеленоватого света. Камни явно были созданы людьми или какими-то разумными существами, похожие на сабли с толстыми лезвиями. А на боках их я увидела полустёршиеся от времени углубления и выступы; стоило присмотреться, и они напоминали лица, странные лица, длинные и узкие, с большими крючковатыми носами, нависающими над острыми подбородками. И ещё мне показалось, что глаза, эти тёмные углубления, поворачивались ко мне — не с интересом или предупреждением, а в глубоком вековом отчаянии.

Никакого излучения зла я не уловила, но проходить между этими столбами не хотелось. Однако именно туда уходила дорога. Я быстро начертала рукой определённые символы, потом пошла вперёд, ведя за собой на поводу Фаллона.

За столбами открылась узкая, словно разрез в земле, долина, уходящая вниз; её стены становились всё выше и круче. Здесь было совершенно темно, потому что призрачное сияние сюда не проникало, и поэтому я шла осторожно и медленно, как научилась за годы войны.

И всё время прислушивалась. За стенами долины слышался шёпот ветра, но здесь стояла полная тишина, хотя потом мой напряжённый слух уловил звук. Это могла быть только текущая вода. В воздухе почувствовалась влага, и я испытала облегчение. Фаллон протиснулся мимо меня, торопясь утолить жажду.

Но там, где в Пустыне имеется вода, мог быть и лагерь тех, кого я преследовала. Поэтому я не стала торопиться и сдержала пони. Он фыркнул, и звук этот отдался глухим эхом. Я застыла, прислушиваясь в ожидании ответа. Это означало бы, что мой приход замечен. Если хищники, за которыми я шла, — люди, у них зрение не должно быть лучше моего, даже хуже, потому что у них нет — я на это надеялась — Дара, который помог бы им.

Мы осторожно начали спускаться. И тут моя обувь, скользнув по земле, наткнулась на какое-то препятствие. Я наклонилась, пощупала руками. Несколько камней, а за ними, не очень далеко, вода. Я старалась как можно лучше нащупывать тропу. Ключ бил слева от меня, чуть выше на склоне ущелья, и из него вода стекала в бассейн, у которого, в свою очередь, должен быть сток с другой стороны.

Я набрала воды в горсть, понюхала. Запаха растворённых минералов не было, и злом не пахло. Плеснула водой в лицо под шлемом, смывая пыль. Потом напилась из руки и отодвинулась, уступая место Фаллону. Он пил громко, но я больше не боялась быть обнаруженной. Те, кого я искала, здесь проходили, да. Освежённый разум убеждал меня в этом. Но сейчас поблизости никакого лагеря не ощущалось.

“Джервон!” — я прижала руки к глазам, откинула шлем и снова послала ищущую мысль. На мгновение туман, с которым я столкнулась раньше, расступился. Я коснулась… Он жив! Ранен, но нетяжело! Но когда я попыталась усилить контакт, узнать через него число и природу тех, кто его захватил, связь снова прервалась, причём так неожиданно, словно её перерубили мечом.

Я догадывалась о природе этого вмешательства. Кто-то там впереди ощущал моё присутствие, но только когда я пыталась связаться с Джервоном. Потому что когда я воздвигла собственный барьер, его никто не коснулся. Страх мой уменьшился, пробудились другие эмоции. В прошлом мне пришлось однажды сразиться с очень древним злом, сразиться оружием любви за тело и душу человека. Тогда мой брат Элин оказался захваченным в проклятом месте. И я вступила в бой, хотя то, что я испытывала к Элину, родному мне по крови и рождению, — лишь слабая тень по сравнению с тем, что наполняло мою душу, когда на меня смотрел Джервон. Я не люблю говорить о глубочайших чувствах, но в такие моменты я понимаю, как прочно переплелись наши с Джервоном судьбы. И теперь я испытывала бешеную ярость к тем, кто пытался разорвать их. _

Признавая эту ярость, я погрузилась в неё, черпала в ней новые силы. Страх ослабляет, а гнев может дать меч и щит, конечно, если умеешь его контролировать. В темноте, у невидимого пруда, я создавала себе невидимое оружие, острила его. Этим оружием не сможет владеть никто, кроме меня. Потому что оно было сковано из моего разума и чувств, как кузнец куёт меч из чистого металла.

2

Охотник-призрак

Глупо было идти дальше в полной темноте. Я рисковала упасть и переломать кости — себе или Фаллону. И хотя чувства звали меня вперёд, разум и логика победили. Тьма была такой густой, словно её порождала сама земля. Тучи наверху закрывали даже свет звёзд.

Я порылась в седельном мешке и достала немного дорожного хлеба, такого чёрствого, что по неосторожности об него легко можно было сломать зубы. Размочив хлеб в воде, я большую часть его скормила Фаллону, который потом долго ещё тыкался губами мне в ладонь в поисках крошек. Потом напрягла волю и послала пони приказ не уходить. Наконец легла между двумя камнями и укрылась плащом — довольно слабой защитой от промозглого влажного холода.

Я не собиралась спать, но усталость тела победила дисциплину мысли, и я погрузилась во тьму, даже более глубокую, чем та, что окутывала меня. Во тьме двигались какие-то существа, и я чувствовала их присутствие, однако не настолько ясно, чтобы понять, кто они.

Проснулась я неожиданно в серости раннего рассвета; кто-то словно позвал меня по имени или рядом протрубила боевая труба. Теперь я смогла увидеть бассейн и ручеёк текущей в него воды. По другую сторону озерца на жёсткой траве, не зелёной, а пепельно-серой, прихваченной холодом, пасся Фаллон.

С другой стороны бассейна действительно имелся сток, нечто вроде корыта, уходившего вниз, в туман. Двигалась я с трудом, тело затекло, но мозг отдохнул, и я снова поискала черноту, в которой скрывались Джервон и его похитители.

Она была на месте, и на этот раз я не сделала ошибки, пытаясь проникнуть в неё и насторожить того, чьё присутствие я ощутила накануне. Во всяком случае пока впереди лежала только одна дорога — между крутыми каменными склонами, на которых и пальцем не за что уцепиться. И на этих стенах видны были изображения, выветренные, изъеденные временем, как и на охранных стелах, — слишком правильные, чтобы быть созданием природы, и слишком необычные, чтобы я могла их понять. Однако общие очертания этих символов мне не понравились, потому что сама их форма вызывала дурные предчувствия.

Завтракая горсткой размоченного в воде хлеба, я решительно отводила взгляд от этих теневых каракуль. Напротив, старалась рассмотреть что-нибудь в тумане, заполнявшем этот разрез в земле. И снова прислушивалась, но ничего не слышала, кроме звука воды.

Заполнив седельные бутылки, я села верхом, но позволила Фаллону идти своим шагом. Дорога была усеяна камнями, тут и там её перекрывали осыпи, через которые мы пробирались очень осторожно.

Постепенно меня охватило ощущение новой опасности; я продолжала поддерживать контакт со странной чернотой, которая, как я считала, держала в себе Джерво-на. Вначале в воздухе появился просто неприятный запах, запах гнили, но со временем он становился всё сильнее, как будто я приближалась к месту, где разлагался чей-то труп. Фаллон фыркнул, покрутил головой и продолжал идти только по моему настоянию.

Странно, но в этой черноте я не ощущала древнего зла, хотя использовала все силы своего мозга и Дара, всё, чему научилась у Ауфрики, и что узнала сама. Источников этого барьера я не знала — но было ясно, что источник не в людях и не в Прежних. Впрочем, за всё время охоты в Пустыне я ни разу не встречалась с Прежними.

Холод тумана охватил меня, тело онемело. Страх пытался вырваться из железных пут, которые я надела на свои эмоции. А за страхом — отвращение и гнев.

Я заметила, что еду, положив руку на рукоять меча. И прислушиваюсь, всё время прислушиваюсь, хотя не слышала ничего, кроме топота копыт Фаллона и изредка звона железной подковы о камень.

Туман сомкнулся, капли влаги повисли на шлеме, масляно засветились на кольчуге, смочили плотную зимнюю шерсть Фаллона.

Потом…

Движение!

Фаллон поднял голову и резким ржаньем выразил свой страх. В то же мгновение мерзость, которую я почувствовала, устремилась ко мне.

Из тумана вынырнул спущенный с цепи ужас. Тоже всадник, как и я, однако из-за какого-то свойства тумана он казался крупнее меня. Но ехал он не на лошади из плоти и крови, а на груде костей, соединённых гниющей разлагающейся плотью. Да и сам всадник, как и его лошадь, был давно мёртв, хотя и наделён какой-то новой ужасной жизнью.

Его оружием был не меч, а ужас. Я застыла и обратилась к своему Дару. И тут же поняла, что это такое — порождение древнего страха и ненависти. Оно питается этими эмоциями, и каждый раз, поглощая их, становится всё материальнее.

Его вызвал и накормил мой гнев и мой страх. Я могла поклясться в этом, как будто коснулась вытянутой кости руки. И ужас Фаллона тоже добавлял ему сил. Ужас, глубочайший упадок духа окутывал это существо, как плащом.

Фаллон попятился, заржал. Скелет лошади в ответ широко раскрыл пасть. Я боролась с поражённым ужасом животным подо мной и радовалась этой борьбе, потому что она отвлекала мой мозг от страха, который нёс с собой этот призрак.

Возвысив голос, я, как боевой клич, произнесла определённые слова. Но всадник не дрогнул, его лошадь тоже. Я собрала всю волю, чтобы овладеть своими чувствами. Этому существу для жизни требовались ужас и отчаяние, поэтому я должна была сдерживать свои чувства, тогда у него не будет силы…

Фаллон потел так сильно, что всю узкую расщелину, казалось, заполнил запах лошадиного пота. Моя воля распространилась и на пони, прочно сдерживая его. Он больше не ржал, лишь негромко хрипел, как смертельно раненый человек.

Это существо питалось страхом, а без страха… Я создавала укрепление, снова произнесла слова вызова. На этот раз не кричала, овладев голосом, как и Фаллоном.

Существо приблизилось на расстояние вытянутой руки, его зловоние заполнило ноздри, взгляд безглазого черепа был устремлён прямо на меня. И вдруг… оно растворилось в тумане. Фаллон снова закричал — не как животное, а как человек, и крупная дрожь пробежала по его телу. Я послала его вперёд, и он неуверенно пошёл, а туман продолжал клубиться вокруг, поглощая нас.

Но для меня в этот момент было достаточно того, что ужас исчез. Я смутно надеялась, что сведения, которые я знала о таких существах, были истинны: они тяготеют к определённым местам, где сильные эмоции впервые призвали их к жизни.

Проезжая берегом неширокого ручья, я услышала новые звуки — не спереди, а сзади. Вначале слабые, они постепенно становились сильнее. Послышался стук копыт, громкий и частый, словно какой-то всадник с безрассудной скоростью скакал по каменистому ущелью. Потом послышались голоса, зовущие из тумана, хотя слов разобрать я не могла, звуки доносились смешанные и искажённые. Но по-прежнему казалось, что сзади идёт охота, и мысленно я увидела странную картину: ко мне во весь опор несётся всадник, низко пригнувшийся к обезумевшей лошади, а за ним гонится невидимый ужас.

Так отчётлива и ясна была эта картина, что, добравшись до груды камней, к которой можно прислониться спиной, я повернулась и обнажила меч. Что-то с шумом пролетело мимо, я изо всех сил ухватилась за узду, потому что Фаллон готов был понести. Однако из тумана не показалось ничего материального. Снова древние тени обманули меня.

Я напряжённо ждала преследующего этого одинокого всадника из далёкого прошлого, но ничего не было. Ничего, кроме тревожного ощущения, что здесь, в тумане, навсегда заключены останки древнего ужаса. Устыдившись такой слабости и отсутствия самообладания, я двинулась дальше, на этот раз ведя Фаллона, гладя его голову и негромко разговаривая с ним, внушая ему уверенность, которой сама не ощущала.

Долина начала расширяться. А ветер, свистевший вдоль стен, разрывал туман, прибивал его холодом, который приносил с собой. Но ветер принёс и кое-что ещё — запах древесного дыма, запах недавно погасшего костра.

Мы приблизились к повороту стены, которая служила нам проводником в исчезающем теперь тумане. Я отпустила повод Фаллона, приказала ему ждать, а сама осторожно поползла вперёд, хотя мой Дар не обнаруживал присутствия человека. Но в Пустыне всё возможно; возможно и то, что у вставших лагерем есть какая-то защита от моего Дара.

Да, здесь был лагерь. Недавно потушенный костёр ещё сильно пах. С одной стороны его отмечал коновязь лошадиный помёт. Я ясно видела множество пересекавшихся следов, хотя не очень заметных на песке и гравии. Но взор сразу приковал рисунок на скале. Это не работа прошлых лет; символы были нарисованы недавно, они нисколько не пострадали от ветра или песка.

Грубо набросанное изображение головы какого-то животного — волка или собаки, а может, то и другое, — переплеталось с другим, гораздо более сложным и качественным рисунком. Я обнаружила, что стою перед ним и чуть ли не прочерчиваю пальцем его линии в воздухе.

Осознав, что делаю, я отдёрнула руку назад, сжав в кулак. Этой науки я не знала, но она сильная. И опасная… В этом символе ощущалась какая-то неприятная чуждость, он вызывал настороженность. И хотя полного его смысла я не понимала, мне показалось, что значение переплетения изображений ясно. В Долинах существует древний обычай: когда устанавливается длительный мир или союз, лорды обеих сторон совместно подбирают место на границе своих владений и вырезают символы своих родов, переплетённые таким же образом.

Так что передо мной было доказательство того, что разбойники, которых я преследовала, действительно заключили союз с каким-то обитателем Пустыни не своих крови и племени. И хотя я подозревала это, следуя за ними по ущелью, подтверждение не принесло облегчения.

Знать немного, недостаточно — это меня угнетало. Если бы я могла разгадать этот другой символ, может, поняла бы, с кем придётся иметь дело. И обыскивая оставленный лагерь, я настроила свой Дар на следы нечеловеческого. Но впечатления получала только о разбойниках, опасных и одновременно отчаявшихся.

Джервон был здесь, по-прежнему ещё живой. Я готовилась к тому, что найду его мёртвым, потому что пустынные волки не берут пленных. Что же им нужно от него? Или они всего лишь слуги и орудия другой силы? Я всё больше убеждалась, что последнее справедливо. Невозможно было отрицать, что они привели его сюда с какой-то целью.

За годы пребывания у Ауфрики я хорошо усвоила, что существуют две разновидности того, что не наделённые Даром называют “магией” или “колдовством”. Волшебство контакта, которое я использовала, чтобы выследить Джервона, опиралось на амулет у меня на шее — странный камень в форме глаза; этот камень Джервон нашёл ещё мальчиком и носил его с собой на счастье, а потом, во время нашего обручения, отдал мне, потому что за все годы войны не приобрёл никакого другого подарка для невесты.

Но есть и симпатическое волшебство, которое действует в соответствии с законами совпадения, и теперь я приготовилась обратиться к нему. Из своей лекарской сумки я достала ясеневую палочку, очищенную от коры при свете луны и перевязанную серебряной проволокой. Серебро — металл луны. И вот я встала перед этим символом на скале и направила на него палочку — не длиннее моей ладони вместе с пальцами.

Прут в моей руке немедленно ожил, но не стал прочерчивать линии символа, а изогнулся, стремясь повернуться. Будто скорее был готов был выскочить из руки, чем приблизиться к изображению. И я поняла, что заподозрила правильно, что это символ Тьмы, от которого отшатывается Свет.

Я коснулась прута камнем-глазом, который извлекла из-под кольчуги, потёрла камнем одну сторону палочки, потом другую. Потом снова протянула прут, легко держа его. И он опять повернулся, на этот раз указывая вперёд.

Битва в тумане со страхом слишком отразилась на моих внутренних силах; больше я не могла полагаться на мысленный поиск тех, за кем иду. Но теперь моим надёжным указателем стал прут, ему я могла верить. Поэтому я снова села верхом и, держа прут в руке, выехала из лагеря, повернувшись спиной к переплетённым символам нечестивого союза.

Долина расширилась ещё больше, вроде бы выходя на равнину. Я увидела деревья, такие же искрныйнные, как кусты, увидела монолиты и груды камней. Это были выветрившиеся останки руин, таких древних, что их не могло оставить моё племя.

Снова показались следы, но очень скоро мы подъехали к месту, где следы резко поворачивали направо. Однако прут не изменил направления, он по-прежнему указывал прямо вперёд. Можно было сделать только одно заключение: Джервон больше не с бандой, захватившей его.

Может быть, под этими символами произошла какая-то встреча, и его передали Другому, чей знак был изображён на скале? Я спешилась и с терпением следопыта стала осматривать землю. И была вознаграждена, обнаружив слабый след. Отряд действительно свернул направо, но две лошади продолжали идти прямо. И на одной из них ехать Джервон.

Если с ним остался стражником только один разбойник — я перевела дыхание… Это может означать шанс освободить его, причём вероятность успеха велика. Я снова села верхом и заставила Фаллона идти быстрее, напряжённо всматриваясь вперёд.

3

Застывшее пламя

Здесь, на равнине, ветер окончательно разнёс туман, и видимость улучшилась. И вскоре я увидела вдали вспышку света. Но ясно было, что это не костёр, а скорее какой-то маяк.

Камни древних руин приблизились, образуя обрушившиеся стены, кое-где возвышения, может, на месте стел или даже статуй. Не очень сильно выветренные, они сохраняли сходство с древними чудовищами и производили слегка неприятное впечатление. Боги или стражники? Что может сказать человек, живущий сегодня?

Показалось солнце, но здесь это был даже не бледный свет середины зимы, а тусклое истощённое свечение, в котором ничто не согревало ни тело, ни душу. По-прежнему тени цеплялись за камни, хотя я решительно отказывалась смотреть на них. Я знаю силу иллюзий, потому что с ней многое связано в Даре.

Передо мной поднималась стена из массивных блоков, некоторые были выше меня, даже когда я верхом на Фаллоне. С нею время обошлось не так жестоко. Бледное солнце высекало ледяной огонь из серо-белых кристаллов на её поверхности. Я направилась к единственному проходу в этой стене, к воротам, таким узким, что одновременно через них мог пройти только один человек.

Прут в моей руке начал рваться так сильно, что я с трудом его удерживала. Его оплетённый серебром конец указал на тёмное пятно на стене на уровне моего бедра. Кровь — и кровь того, кого я искала!

Ободряло меня только то, что пятно небольшое и единственное. В том, что Джервона захватили после упорного сопротивления, борьбы, я была уверена. Он слишком опытный воин, чтобы взять его легко, и тела, которые я видела в нашем последнем лагере, свидетельствовали об его умении защищаться. Но это был первый знак того, что он ранен. Я посмотрела вниз, под ноги, ожидая увидеть новые пятна.

Стена оказалась первой из трёх. И они различались по цвету, потому что первая, несмотря на кристаллы, была серой, как вся остальная Пустыня. Вторая, в двадцати шагах за первой, — тускло-зелёная. Причём не от растительности, зелёными были сами каменные блоки.

А третья — ржаво-коричнево-красная, цвета высохшей крови, и камни её были гораздо меньше. А проход — ещё более узкий; здесь, несмотря на все дурные предчувствия, мне пришлось слезть с лошади и идти дальше пешком.

Если на этой стене и попадались кровавые пятна, обозначавшие проход Джервона, их скрывала естественная окраска камня. Передо мной оказалось прямоугольное здание, чуть выше стены, без окон, мрачное, построенное из чёрного лишённого блеска камня, словно из теней. И из крыши этого здания, бросая вызов угрюмому солнцу, поднимался луч бледного свечения, озарявшего окрестности.

Теперь, подойдя ближе, я заметила, что луч пульсировал, как вечно меняющиеся языки пламени. Но я была уверена, что это не отблески горящего дерева.

Окон в здании не было, зато в камне стены открывался глубокий дверной проём; такой глубокий и тёмный, что не было видно, есть ли там, внутри, какая-то преграда. Я остановилась, исследуя с помощью своих чувств, что находится передо мной, потому что если бы слепо рванулась навстречу опасности, то не помогла бы ни себе, ни Джервону.

Слух? Ни звука, не было слышно даже вздохов ветра в искривлённых ветвях и скользившем песке. Обоняние? Не чувствовалось даже слабого запаха гниения, который насторожил меня в долине призраков. Зрение? Глубокий вход, пульсирующее пламя, поверхность между мной и дверью без всяких следов. Осязание?..

Я подняла руку с лежавшим на ладони прутом. Он снова зашевелился, начал всё быстрее раскачиваться из стороны в сторону, пока совершенно не развернулся и не показал на меня, вернее назад, на проход, через который я только что протиснулась. Достаточно ясное предупреждение. То, что находилось впереди, было исключительно враждебно силам, которые я призывала на помощь. И я была уверена, что если сделаю несколько последних шагов и пройду в дверной проём, то окажусь в опасности, большей, чем лезвие разбойника или призрачный охотник.

Если бы только я больше знала! Когда-то я вступила в битву с одним из злых Древних, не подозревая об опасности, не зная противника, вооружённая только своим бедным оружием. В тот час ко мне на помощь пришёл Джервон (а ведь ему, не обладающему Даром, нужно было опасаться гораздо больше), он рассчитывал только на свою храбрость и силу холодного железа.

Неужели я сделаю меньше? Стоя так, держа в руке бившийся в панике стержень, я думала о том, кем стал для меня Джервон. Вначале нежелательный спутник во враждебной земле: я опасалась, что он помешает мне достигнуть цели. Затем…

Моя жизнь теперь связана с Джервоном, больше я не могла этого отрицать. И какая бы сила ни привлекла его сюда, у неё могла быть только одна цель — уничтожить его — а, может, и меня тоже. Но я приняла это и направилась к двери.

Однако никакой двери не было. Как только я вступила в тень проёма, меня окутала густая тьма. Я поднесла прут к губам, дунула на него и произнесла три слова.

И в пальцах у меня вспыхнул крошечный огонёк, слабый, не больше мизинца, как язык свечи. Но когда он вспыхнул, я глубоко вздохнула. Пока я не испытывала никакого давления. Пока я одержала победу, пусть даже символическую.

В тот, прошлый раз, мне просто повезло, потому что мой противник был могуч и не увидел во мне достойного соперника. И потому не успел использовать против меня всю свою силу, было уже слишком поздно. Теперь же я не знала, что меня ждёт, и не могла рассчитывать на такое же везение.

В местах Прежних время часто искажается и меняется. Память человечества полна легендами о людях, которые общались с обладающими Силой день или год, а вернувшись, обнаруживали, что в их мире прошло гораздо больше времени. И теперь мне показалось, что время замедлилось.

Сама тьма, которую почти не разгонял мой слабый огонёк, превратилась в поток липкой глины или зыбучего песка, который охватил мои ноги, и мне приходилось прилагать немалые физические усилия, чтобы всё-таки идти вперёд. Но никаких других посягательств на меня пока не оказывалось. У меня постепенно сложилось впечатление, что разум, создавший это место для своей защиты, чем-то занят, настолько поглощён своим занятием, что пока и не подозревает о моём присутствии.

И эта мысль, как и огонёк в руке, подбодрила меня. Но я не могла долго рассчитывать на эту сосредоточенность. В любое мгновение она могла быть нарушена какой-то невидимой сигнальной системой, и тогда он обратит на меня своё внимание.

Я боролась с липким потоком, с трудом делая шаг за шагом. Казалось, путь занял уже часы. Тело болело от усилий, с которыми приходилось продвигаться. Ещё один шаг…

Так стремителен был переход от полной тьмы к свету, что на два–три вдоха я совершенно ослепла. Потом, мигая, снова смогла видеть. Я находилась в круглом помещении с двумя большими креслами, предназначенными для гораздо более крупных существ, чем человек. Кресла стояли напротив друг друга, а между ними в середине сиял ослепительный столб.

Потом я поняла, что это не столб, скорее закруглённый поток непрерывного света. От этого света не исходило никакого тепла; только его переливы напоминали пламя.

Внутри у меня зазвенел сигнал тревоги. Я сразу отвела взгляд. Здесь находились сердцевина, цель и назначение этого места. Я стояла за ближайшим креслом, за его спинкой, но второе мне тоже хорошо было видно. Что-то упало с его широкого сидения и теперь лежало на полу, как груда изорванных тряпок.

Джервон?..

Сделав шаг к этому, несомненно мёртвому судя по положению тела человеку, я ясно увидела его лицо, обращенное к свету, широко раскрытые в ужасе глаза. И неровную бородку. Один из разбойников?

Тогда где Джервон?..

Тщательно отводя взгляд от манящего, притягивающего огня, я обогнула кресло перед собой. Да, тот, кого я искала, сидел здесь. Руки и ноги у него были связаны. Шлем исчез, лоб пересекала грубо перевязанная рана, а щека была вымазана кровью.

Он — жив?

Я протянула руку. Прут задрожал. Да, в нём сохранялась искра жизни, упрямо удерживаемая его волей и храбростью. Но неподвижные глаза его были устремлены к огненному столбу, и я знала, что человек, которого я искала, теперь там, в этом пламени.

Я могла сделать одно из двух. Вначале я безрассудно попробовала мысленный поиск. Нет, его сознание было слишком истощено, никакого ответа. Если же попытаться извлечь его из пламени, я могла помешать его собственным усилиям и потерять его. В Джервоне есть огромная сила. Я много раз видела его в действии за те годы, что мы провели вместе, как товарищи и любовники (редко такое совпадает, но именно так было у нас).

Итак… я должна была последовать за ним — в пламя. Встретиться с Силой на её территории.

Если бы только я знала больше! В бессильном раздражении я стиснула руки. Передо мной стояла сила, с которой я раньше не встречалась. Я не знала, смогу ли устоять перед нею — со своим Даром. В своей собственной крепости она могла оказаться непобедимой.

Я медленно повернулась и посмотрела на мёртвого разбойника. Он был лишён всей жизненной силы, оказался более лёгкой добычей, чем Джервон. И упал так, словно его презрительно отбросили.

Но я знала Джервона. И теперь основывалась на этом знании. Бесполезно было уносить отсюда его тело, даже если пламя это позволит. Потому что тогда он не сможет вернуть то, что потерял. А это должно было к нему вернуться…

Вернуться — как?

Я была в отчаянии. Здесь легко было потерять всё: его жизнь, мою и, вероятно, даже больше, чем просто наши жизни. Но другого пути я не видела.

Я направилась ко второму креслу, стараясь не коснуться мёртвого тела, переступая через него. И радовалась, что не испытываю колебаний, что внутренняя сила, не колеблясь, ведёт меня туда, где сидел мертвец. Я села между резными ручками, в тени высокой спинки, взяла обеими руками прут и, преодолевая сопротивление силы, стремившейся предупредить меня, повернула его и нацелила на грудь Джервона.

Я не верила, что сила, которая противостояла мне, находится в моём мире. Напротив, мне казалось, что это застывшее пламя — лишь слабое её проявление в нашем мире. Я должна была уйти в его мир, только там у меня появится шанс.

Разбойник полностью принадлежал этой силе. Несомненно, он находился в её власти прежде, чем пришёл сюда. Может, он и послан был на поиски таких сильных людей, как Джервон. Но сила эта не смогла полностью овладеть Джервоном. К тому же, возможно, ей не приходилось иметь дело с обладающими Даром.

Конечно, надежда была очень слабая; теперь мне придётся рассчитывать только на свои небольшие знания и решимость. Но я не собиралась покидать это место без Джервона. Мы победим или погибнем вместе.

Итак, поле битвы — внутри пламени.

Я железной хваткой держала прут. Намеренно медленно подняла глаза и посмотрела прямо в игру круглого столба пламени. Нужно было только чуть расслабить волю.

4

Где-то и когда-то

Я оказалась — где-то. Как найти слова для описания того, что было совершенно чуждо моему опыту? Цвета, названия которых я не знаю, ощущения, взывавшие к самым корням моего Дара, моей решимости, разрывавшие меня на части. Оставалась ли я жива? Никакого тела я не ощущала, пять чувств больше не служили мне; я поняла, что не “вижу”, а воспринимаю мир каким-то другим способом.

Только несколько секунд — один вдох — дали мне; потом мощное принуждение подхватило сознание, всё, что осталось от моей личности, и увлекло вперёд по фантастической и ужасной стране.

Потому что это была страна… Однако мой человеческий инстинкт говорил мне, что что-то тут не так. Растения, нисколько не напоминающие знакомую мне растительность, — пронзительно жёлтого иди грозного красного цвета. Эти растения дёргались и бились, словно пытаясь выдернуть корни, освободиться, но что-то, какой-то приказ их удерживал. Ветви вцеплялись в землю или взмётывались высоко в воздух в непрерывном движении.

Вскоре я миновала их, меня несла сила, которой я не могла сопротивляться. И я постаралась забыть о чуждости этого места и сосредоточилась на своём Даре и своей внутренней силе.

Но я должна была пока скрывать от того, что нёс меня, эту жёсткую сердцевину сопротивления в себе. Я была уверена, что должна беречь силы до того, как предстану перед правящим здесь.

Ауфрика рассказывала мне легенды (она никогда не говорила, от кого их услышала) о том, что когда Прежние владели Долинами, они вмешивались в самую суть жизни, и самые могучие среди них раскрывали “врата” в другие измерения, такие же неестественные для человека, как страна, проносившаяся сейчас мимо меня. И я начала верить, что прошла как раз через такие “врата”. Но за ними оказалось нечто совершенно чуждое.

Впереди показалась полоска жёлтой земли без растительности. В неё глубоко врезались следы и тропы, некоторые были хорошо утоптаны, словно ими часто и давно пользовались. Но мои собственные ноги — если они у меня сохранились — не касались этих троп. У меня было стойкое впечатление, что я лечу высоко над этой поверхностью.

Тропы соединялись, направляясь к какому-то пункту впереди. И, пролетая, я видела медленно двигавшиеся фигуры, они неохотно шли по тропам. Однако видны они были неясно, их окутывали какие-то постоянно менявшиеся цвета, и невозможно было рассмотреть их истинные очертания. Некоторые были тускло-серые, одна иди две — чёрные, и эта глубокая чернота напомнила мне тьму, через которую я прошла перед помещением с застывшим пламенем. Виднелись фигуры болезненно-зелёные или мрачные кроваво-красные. И когда я пролетала над ними, мне хотелось кричать, потому что от каждой исходила волна отчаяния и ужаса, как удар меча, который невозможно отразить. И тогда я поняла, что передо мной жертвы этого места. И что я могу стать такой же жертвой.

Я не могла понять, почему лечу, а не бреду подобно им. Может быть, то, что правило здесь, разобралось во мне и хотело побыстрее захватить. Думать так было не очень-то приятно. Но я сделала выбор и теперь должна была выполнить своё решение.

Медленно бредущих фигур становилось всё больше. И я начала думать, что их путь затягивается сознательно, что их бессильные страдания — еда и питьё для чего-то…

Неужели один из них Джервон?

Я попыталась задержаться, зависнуть над одним из этих огней, который сохранял материальность настолько, что мог оставить след на равнине. Но тут мне пришла в голову мысль, что если я проявлю интерес к кому-то из этих путников, то тем самым выдам себя: кто я и зачем пришла.

Поэтому я решительно отвернулась от этих путников и позволила принуждению полностью овладеть собой. И наконец подлетела к месту, где жёлтая равнина сменялась пропастью.

Стены круглой пропасти были тускло-красного цвета, такого же, как последняя стена, окружавшая здание пламени. И по этим стенам вниз болезненно спускались огоньки, которые брели по равнине, теперь их стало так много, что эти огоньки сливались и смешивались. Но мне всё же казалось, что ни один из них не подозревал о наличии других, все были поглощены только своей участью.

Меня тоже увлекало вниз, мимо этих уныло бредущих жертв. Снова я погрузилась во тьму и утратила способность к восприятию. Только тут я начала использовать защиту, которой меня научили, но корни которой были даны мне при рождении. Я — это я, Элис, женщина, видящая, боец. И останусь собой, не позволю этому Другому забрать у меня мою суть и моё прошлое.

Я по-прежнему не сопротивлялась, только сохраняла упрямую веру в себя. И хранила её глубоко в себе. В этот момент я должна была даже Джервона убрать из своего сознания и сосредоточиться только на своей личности. Об этом говорил мне инстинкт, а для Мудрой Женщины такой инстинкт — это непререкаемый приказ.

Тьма начала рассеиваться, и я снова увидела свет. Но в болезненном жёлтом свечении нельзя было ничего разглядеть, видно было только то, что непосредственно проносилось подо мной или той моей частью, которая пустилась в этот мрачный путь. Подо мной оказался трон.

Он был сделан из черноты, он — сама воплощённая тьма, и на нём дрожал красноватый туман, в котором мелькали яркие, как драгоценности, частицы.

“Добро пожаловать”.

До меня донёсся не звук, а какая-то дрожь, пронизавшая форму, которая теперь стала мной.

Я медленно опустилась и оказалась прямо перед троном и той менявшейся фигурой, которая восседала на нём. Я была очень маленькая, а передо мной высился словно один из больших холмов Долин.

“Хорошо…”

Снова это слово отозвалось во мне дрожью, принесло с собой боль и — да простит меня Сила, которой я служу, — какое-то извращённое удовольствие. Но это удовольствие оскверняло самую суть моего сознания.

“Давно уже такого не случалось…”

Сверкающий туман на троне стягивался, превращался в более устойчивую фигуру.

“Неужели снова появились те, кто может пройти через Врата?”

Форма склонилась вперёд на троне. Сверкающие точки устремились вперёд и образовали два диска, которые могли служить глазами чужака. Эти диски сосредоточились на мне.

“Где же тогда твои дары, слуга…” — имя, которое произнесло существо, обожгло меня как огнём, такую мощь несло оно в себе, хотя я не была его последователем.

Прежде чем я смогла ответить, теневая голова кивнула.

“Дары пришли — но не думаю, что они от тебя. Ты считаешь, что меня так легко обмануть?” — и фигура затряслась в беззвучном ужасном смехе. Презрение, которое она испытывала ко мне и ко всему моему племени, как густое зловоние повисло в воздухе этого места.

“Твоё племя служило мне… — дрожь, служившая здесь речью, продолжалась. — Давно и верно служило. А я не скупился на награды. Когда я кормлюсь, кормятся и эти. Смотри!”

Он вытянул вперёд продолжение своего тела, которое могло служить рукой, и тут я увидела, что все, кого он пожирал, действительно становились его частью. Но не обретали мир. Мучения тех, кого он пожирал и которые потом пожирали вместе с ним, длились вечно, и вечно сознавали они, что с ними произошло, и длилось это века без всякой передышки. И как часть этого Существа, они вынуждены были сами кормиться, предавая себя ещё большим мукам, бесконечной пытке.

У меня на глазах придаток его тела вытянулся ещё дальше и вернулся, неся в себе одну из тех форм, что я видела на равнине наверху. Существо прижало эту форму к себе, поглотило её, и новая жизненная сила добавилась к ужасу и отчаянно.

И при виде этого у меня возникла мысль. Как всадник, которого я видела в долине, жил ужасом, который вызывал в других, так и это Существо — результат такого же процесса.

Я слышала, что люди создают богов по своему подобию, приписывают этим богам собственные эмоции, но считают их такими сильными, каких не может производить человеческий разум и человеческое сердце. Может быть, также когда-то родилось это существо. Оно стало богом, которого кормили эмоциями много поколений. И наконец оно обрело независимость, больше не нуждаясь в добровольных жертвах, а само смогло контролировать человечество и расширять свои владения.

Но если это так, то оружие против этого — неверие. И, вопреки свидетельству собственных глаз, я должна попробовать пустить это оружие в ход.

Сверкающие глаза, устремлённые на меня, не менялись, меня охватили волны отчаяния и ужаса, которые создавали многие века преклонения перед этим существом.

“Ничтожное создание… — он снова затрясся от этого беззвучного дьявольского смеха. — Я есть, я существую — как бы ни мала была мысль, породившая меня. Смотри на меня!”

Теперь его вещество ещё более сгустилось и действительно создало тело. Богоподобное по красоте обнажённое тело — но с какой-то нечистой красотой — и в то же время подчёркнуто, до неприличия, мужское. Глаза его уменьшились, лицо стало нормальным, безупречным по очертаниям.

Но я помнила, что находится передо мной и как оно родилось. И я отчаянно цеплялась за это знание. Кости и разлагающаяся плоть у него не видны, но именно таково его истинное состояние.

“Смотри на меня! — снова прогремел его приказ. — В прежние времена женщины твоего племени любили смотреть на меня, пока мне не надоел ваш мир и я не остался за вратами, ведущими сюда. Смотри — и иди ко мне!”

И снова меня охватило грязное, низменное удовольствие, которое я уже испытала. Тогда я противопоставила ему свой Дар — аскетизм, к которому меня приучали, которому я должна подчинять все желания тела. И хотя чувствовала, что чуть шагнула вперёд, решимость удержала меня на месте.

И тут эти совершенные губы улыбнулись — злобно.

“Такого я давно не пробовал. Поистине роскошный пир, — он протянул прекрасную мускулистую руку, поманил меня длинными пальцами. — Иди — ты не можешь противиться мне. Иди добровольно, и велика будет твоя награда”.

В ответ я произнесла имя, сообщенное мне, и с ним ещё несколько слов. Отчаянная — но бесполезная надежда. Голова откинулась назад и откровенно рассмеялась, и я поняла, насколько тщетна была эта моя надежда.

“Имена! Думаешь, меня можно остановить именами? Это имя дали мне люди… некоторые люди. Но это не то имя, под которым я сам себя знаю. А без него — ты безоружна. Но как это восхитительно — ты смеешь противиться мне. Возбуждающе! Я поел, набрался сил и ждал тех, кто закрыл Врата. Думал, они придут охотиться на меня. Но они не пришли, а пришла ты, ничтожная, и смеешь противостоять мне. Те, кто закрыл меня здесь, на тебя даже и не посмотрели бы, ты им не ровня.

Но ты доставляешь мне развлечение, и это приятно. Ты пришла в поисках человека, не так ли? Другие приходили из гордости. Они получили достойную награду, как ты увидишь, когда присоединишься к ним. Но не называй меня именами, которые тут не имеют силы!”

На этот раз я и не пыталась ответить. Лихорадочно обыскивала память в поисках хоть малейших обрывков знания. Ауфрика поделилась со мной всем, что знала. Мы посещали забытые старинные гробницы и иногда осмеливались вызывать духов, ослабленных временем, когда-то живших в этих гробницах. Я знаю заклинания, но перед этим существом они всё равно что игры маленьких детей.

Нет… я не могла позволить отчаянию ослаблять свою решимость. Я должна была сделать всё, что могу!

Существо на троне рассмеялось в третий раз.

“Хорошо. Сопротивляйся, если хочешь, червяк. Меня это забавляет. А теперь — смотри, кто идёт…”

Он указал налево, и я осмелилась взглянуть. Медленно, с трудом, сопротивляясь принуждению, там двигался один из многих огоньков. Не чёрный, не серый, ещё не красный, но жёлтый, чистый и ясный. И в тот же момент я поняла, что во внешнем мире его назвали бы Джервоном.

Но он не полз презренно, как другие, к этому ложному богу, а шёл прямо, словно боролся с силой того, кто сидел на троне.

“Джервон!” — я осмелилась послать мысль-призыв. И сразу услышала храбрый ответ:

“Элис!”

Но существо на троне переводило взгляд с меня на Джервона и злобно улыбалось.

5

Вместе мы стоим

“Какой великолепный пир… — между губами прекрасного лица показался кончик языка и прошёлся по губам, словно наслаждаясь изысканным вкусом. — Вы много даёте мне, козявки… много!”

“Но не всё!” — ответила я. И то жёлтое пламя, которое было Джервоном, больше не приближалось к чудовищу, но стояло рядом со мной, как много раз стояли мы вместе в те годы, когда нужно было обороняться и кровавить мечи. И я поняла, что Джервон не покорился, что в его околдованном теле упрямо держится личность, как и во мне.

Тот, что сидел на троне, слегка наклонился, повернув к нам своё прекрасное злое лицо.

“Я голоден — и я ем — всё очень просто”.

Он неестественно далеко вытянул руку, подобрал какое-то ползущее пятно. Я услышала мысленно отчаянный крик.

“Видишь, как это легко?”

Я в свою очередь устремилась к Джервону. И действительно, мы встали рука об руку перед этим созданием, которого вообще не должно быть. Все чистая мужественная сила Джервона выступила против того, кто обитал в этой преисподней. И к этой силе я присоединила свою, сколь она ни ограничена. Я создавала символы и, как огнём, чертила их в воздухе.

Но существо рассмеялось, протянуло руку и легко стёрло мои символы.

“Мал твой дар, женщина. Думаешь, я не могу это стереть? Так, и так, и так…” — туманная рука двинулась вперёд, назад.

“Джервон, — воззвала я, — он кормится страхом”.

“Да, Элис, и ещё душами людей”, — ответ пришёл твёрдый, я словно нашла опору, в которой нуждалась.

Ещё дважды существо поглощало пятна, подползавшие к основанию его трона. Но не отрывало от нас глаз. Я не понимала, чего оно ждёт. Может, пока его пир не вызовет у нас страх?

Но эта передышка дала мне возможность собрать всё, на что я могла надеяться. Как убить бога? Неверием — ответила логика. Но призвать неверие теперь было почти невозможно.

Мы, наделённые Даром, должны верить, да. Потому что хорошо знаем: существует нечто непостижимое для нас, и доброе, и злое, и оно может быть призвано человеком. Но истинную природу тех, кого призываем, мы постичь не можем: нам мешают инстинкты и эмоции наших физических тел. И хотя мой Дар мал, я всё время ощущаю присутствие этого непостижимого. И Джервон тоже верит, хотя, может быть, не совсем в то же, что я. Потому что люди идут по разным дорогам, хотя в конце все они встречаются у неких Врат, самых великих из всех, а за ними скрыто то, что мы и представить себе не можем своим привязанным к земле разумом.

Но в это существо я не обязана была верить. Я не из тех, кто преклонялся перед ним в храмах, я не искала его злой помощи в своих делах. Поэтому — оно для меня — не бог!

“Так ты думаешь, женщина, — уловила я ответную мысль. — Но ты подобна тем, кто создал меня. И потому я могу и до тебя дотянуться”.

Словно скользкий гнилой палец дотронулся до моей отшатнувшейся плоти. А вслед за тем — да! — во мне проявилось то, что готово было откликнуться на это тошнотворное прикосновение. У меня есть врождённые слабости, как и мой Дар, и эти слабости могут выступить против меня. И снова существо рассмеялось.

“Элис!.. — мысль того, кто был Джервоном, разрезала этот смех. — Элис!”

Это больше чем моё имя, оно прорвало унизительную склонность подчиниться ужасу. Я снова ухватилась за логику. Нет совершенного мужчины или женщины. В каждом из нас имеется много такого, на что мы должны смотреть с ненавистью холодным расчётливым взглядом. Но если мы не поддаёмся ненависти, не сдаёмся перед тем, что её порождает, но отстраняемся, позволяем одному уравновесить другое, тогда мы, особенно обученные Пути, можем справиться с его источником. Да, во мне есть такое, что откликается на призыв существа из тьмы, но дело не в этом, а в том, как я сама реагирую на эту слабость.

Я — Элис, Мудрая Женщина, и Джервон напомнил мне об этом, назвав по имени. И я не орудие того, кто восседает на троне. Я пришла сюда по своей воле, чтобы противостоять ему, меня не притащили сюда его тёмные силы.

“Элис…” — теперь моё имя произнесло существо на троне, и в имени этом звучал соблазн.

Но я стояла прочно, призвав на помощь всё, чему меня учили. И прекрасная голова надо мной слегка повернулась. Теперь, глядя на меня, существо одновременно видело и Джервона. Оно подняло руку и поманило.

Жёлтое пламя, которое так много значило для меня, покачнулось в сторону трона. Но не потускнело, как другие, когда начинали подползать. И Джервон не призвал меня на помощь, он сопротивлялся сам, и я без его слов поняла, что он боится истощить мои силы в этой схватке.

И тут то, что осталось от меня в этом мире, двинулось и встало между Джервоном и существом, протянувшим к нему свою руку-тень.

Снова я произнесла имя, которое дали ему люди в страхе, в ужасе своего злополучного поклонения. Но на этот раз я не стала рисовать символы, которые он мог легко смахнуть. Напротив, швырнула вперёд мысленную картину пустого трона, потрескавшегося и обвалившегося от времени. Сражаясь со страхом и гневом, и тот и другой я заставляла служить себе, подкреплять меня. Его — не существует!

Я не могла отказаться от восприятия, заверявшего, что это существо передо мной. Но упрямо держалась за своё оружие. Я не верю в него, Джервон тоже не верит! Поэтому его просто НЕТ!

А оно становилось всё материальнее, как я ни отрицала его. И манило!

Воображение бесчисленных человеческих поколений вызвало его к жизни; так неужели я могла надеяться уничтожить его одним своим отрицанием?

Пустой трон… не существует…

В эту картину я бросила все свои силы и все силы Джервона, которые он охотно отдавал мне. Это не мой бог, я не кормлю его… он не существует!

Мучительным было это отрицание, потому что какая-то часть во мне отказывалась с ним соглашаться. Существо призывало эту часть, призывало её поклонение. Но я сопротивлялась. Это не мой бог! Должна существовать вера, чтобы бог ожил. Без веры он не существует.

Я понимала, что здесь нельзя призывать силы, перед которыми я поклоняюсь. В таком месте любое преклонение сидевшее на троне существо обратит на себя, какое бы имя оно ни носило. Нет, следовало рассчитывать только на веру в себя, на веру Джервона в него самого (а он целиком отдавал её мне). Я не признаю его, отказываюсь преклоняться перед ним, потому что его — НЕТ!

Существо утратило свою ленивую уверенность, злую улыбку и смех, даже квазичеловеческую форму, в которой пыталось искусить меня. Теперь на троне только полыхало пламя, с примесью глубокой злой черноты. Оно раскачивалось взад-вперёд, как голова огромной змеи над свитым в кольца телом, готовая ударить.

И гнев его был безумен. Долгие годы существования не подготовили его к такому. Оно спокойно жило здесь, оно могло хватать людей, поглощать их души.

Но может ли теперь?

Сознание человека многослойно, у него много уровней и много эмоций. Те, кто обладают Даром, знают это. Существо на троне питалось страхом и худшими нашими эмоциями. В жалких пятнах, которые оно вбирало в себя, и которые теперь тесно сгрудились вокруг меня, раскачиваясь в такт движениям пламени на троне, в них победили худшие черты человека, не лучшие. Их захватил в плен собственный страх и собственная вера, и теперь они, беспомощные, оказались здесь, во власти своего хозяина.

Хозяина, которого они сами создали и сами могут уничтожить — если найдут в себе волю!

Существо на троне действовало быстро. Оно подпрыгнуло, и в этом прыжке слизнув первый ряд пятен, раздулось, поглощая их энергию.

“Элис… Элис…”

Только моё имя, но в него Джервон вложил всё, что могло ободрить и поддержать меня. Я увидела, как чистое золотое пламя слева от меня вспыхнуло ярче.

А ложный бог продолжал свой пир. Но движения его стали излишне торопливыми, как будто время перестало быть его слугой, но превратилось во врага. Существо хотело набраться сил, увеличить свою мощь.

Но оно не может кормиться неверием. Я держалась за эту мысль, как за верёвку, которая остаётся единственной надеждой.

Пустой трон…

И это ржавое болезненное пламя испустило нечто вроде вопля — а может, эта дрожь, нацеленная на меня, должна была разорвать верёвку моей надежды. Пламя потянулось ко мне, к огоньку, который был Джервоном.

Мы не верим и потому не можем стать его добычей!

Я погрузилась во тьму, восприятие совершенно исчезло. Я в… Нет, я не могла находиться в том, что не существует. Это я, Элис, и Джервон. Мы не пища ложного бога, чьи создатели давно превратились в пыль, чьи храмы позабыты.

Моё обнажённое тело словно охватил холод, обжигающий, как пламя. Я одно с… Нет, это неправда! Я Элис. А Джервон — это Джервон! Я чувствовала его в этой холодной пытке, он так же упрямо, как и я, держался за свою сущность. Мы сами по себе, мы не слуги… и не жертвы существа, которому нет места в мире. Мы не боимся его, а ту нашу часть, что он может пробудить, мы держим под контролем.

Пустой трон — ничто. Ничего, кроме Элис и Джервона, которые не верят…

Боль, холод, боль, но я держалась, и Джервон призывал меня, и я находила в себе силы ответить ему. Мы стояли вместе и потому оба становились сильнее, потому что в нашем союзе наша сила, лучшая часть нашего разума и души.

Тьма, холод, боль — а потом ощущение перемены, утраты. Ко я не позволяли пробудиться страху. Бог, который не существует, не может и убивать.

Я открыла глаза — и теперь смотрела своими глазами, а не тем особым чувством, которое было у меня в том месте. Передо мной мерцал столб света, но свет этот потускнел, и бледнел он очень быстро. Я шевельнулась; тело затекло, мне было холодно, руки и ноги ничего не чувствовали, но я сползла с широкого сидения, на котором пришла в себя, и осмотрелась в надежде увидеть что-то знакомое и привычное.

Это… это то самое круглое помещение, в котором я нашла Джервона.

Джервон!

Спотыкаясь, пошатываясь, я добралась до второго кресла и вытащила кинжал, чтобы перерезать верёвки, связывавшие его неподвижное тело. Глаза его были закрыты, но он не упал безжизенно, как тот разбойник. Онемевшими пальцами я разрезала кожаные ремни, кинжал дважды выпадал из рук, и я в полутьме отыскивала его на ощупь. Потому что столб в центре помещения теперь почти не давал света, он больше напоминал огоньки, которые иногда собираются над телами мертвецов.

— Джервон! — позвала я его и затрясла, как могла, своими неуклюжими руками. Тело его упало вперёд, голова легла мне на плечо, и от его тяжести я чуть не опрокинулась. — Джервон!

На мгновение мне показалось, что я его потеряла. Ибо если я покину это злое место одна, никакой надежды у меня не останется.

— Джервон!

Щеки коснулось слабое дыхание, раздался стон. Я схватила его в объятия, которые не смог разорвать ложный бог, и тут послышался его голос, хриплый, запинающийся:

— Моя дорогая леди, ты сломаешь мне рёбра… — и слабый смех, от которого я тоже рассмеялась, и меня затрясло от всего пережитого.

Я не могла поверить, что мы выиграли битву. Но мы сидели вместе в широком кресле, а столб пламени перед нами окончательно погас. Вход в иное исчез. Снаружи нас, может быть, и ждали разбойники Пустыни, но мы вдвоём одолели большую угрозу, и сейчас с нас этого было довольно.

ЖАБЫ ГРИММЕРДЕЙЛА

1

Заиндевевшие сугробы громоздились один на другой. Герта остановилась перевести дыхание. Концом копья, которое служило ей дорожным посохом, она потыкала сугроб впереди. Древко с трудом пробило наст. Герта нахмурилась.

Кроме этого копья, которое она крепко сжимала рукой в рукавице, вооружение девушки состаатял висевший на поясе длинный кинжал. В складках одежды был спрятан крохотный узелок с теми немногими вещами, которые Герта забрала с собой, покидая крепость Хорл. Но главную свою ношу она несла под сердцем, заставляя себя не отступать с намеченного Судьбой пути.

Губы её плотно сжались. Она вскинула голову — и сплюнула. Воздух с хрипом вырвался из груди. Чего ей стыдиться? Неужели Куно ждал, что она станет ползать перед ним на коленях, умоляя о прошении, чтобы он мог показать своим приспешникам, какой он благородный?

Герта оскалила зубы, словно загнанная в угол лисица, и снова с силой ткнула копьём в сугроб. Ей нечего стыдиться, она не какая-нибудь распутная девка. Война есть война, никуда не денешься. Куно сам, представься ему такая возможность, не удержался бы от того, чтобы не овладеть женщиной из вражеского поселения.

Всё бы ничего, однако добродетельный братец выгнал её из крепости Хорл! Выгнал потому, что она отказалась выпить приготовленный его ведьмами-поварихами отвар, который скорее всего убил бы и плод и её саму. Умри она — Куно наверняка, преклонив колена у алтаря Громовержца, объявил бы, что, дескать, такова воля Судьбы. И всё закончилось бы тихо-мирно.

На какой-то миг Герте стало страшно собственных мрачных мыслей. Куно — Куно ведь был её братом! Ещё два года назад она ничуть в этом не сомневалась. Тогда она вообще всех людей считала своими братьями. А потом её отправили в Сухой Лог, где молоденькой девчушке быстро дали понять, что мир вовсе не таков, каким она его себе воображала.

Герта порадовалась, что так скоро усвоила урок. Тихая простушка, какой она некогда была, ни за что не осмелилась бы перечить Куно, не выбрала бы эту дорогу.

Она ощутила нарастающий гнев. Ей вдруг стало жарко, словно за пазухой у неё внезапно очутилась жаровня с горящими угольями.

Герта двинулась дальше, твёрдо ступая по насту в своих грубых башмаках. Она ни разу не оглянулась на каменные стены крепости, за которыми вот уже пять поколений обитали её родичи. Солнце неуклонно двигалось к западу, и медлить было некогда. К тому же тропу начисто замело, и девушке то и дело приходилось нащупывать путь копьём. Но заблудиться опасности не было: Игла Мулмы и Драконье Крыло отчётливо проступали на фоне вечернего неба.

Куно убеждён, что она вернётся. Герта усмехнулась. Куно — он всегда такой уверенный! А с тех пор как успешно отразил нападение шайки дезертиров вражеской армии, которые хотели пробиться к побережью, полагая, очевидно, что там безопаснее, он стал просто невыносим.

Да, Долины свободны. Но Куно ведёт себя так, будто все победы одержал он один! На самом же деле лишь напряжением всех сил, укрепив свои рати диковинными союзниками из Пустыни, сумел Верхний Халлак одолеть врагов, разбить их и загнать в море, из-за которого они явились. И ушло на это не год и не два.

Труздейл война обошла стороной — по чистой случайности. Однако если по твоим землям не прошлись огнём и мечом, это ещё далеко не причина горделиво расхаживать по оставшимся неразрушенными стенам крепости. Хотя бы признал, что победил на три четверти обескровленного врага!

Герта добралась до водораздела и, не замедляя шага, устремилась дальше. Ветер поработал на славу — здесь, на тропе, совсем не было снега. Девушка подумала, насколько же старая эта дорога, одно из немногих сохранившихся свидетельств того, что её соплеменники — не первые обитатели Долин. В былые времена кто-то другой проложил все здешние дороги, тропы и тракты.

Впереди уже можно было различить очертания потрёпанных погодой изваяний у подножия Драконьего Крыла. За долгие годы своего существования изваяния эти так выветрились, что теперь невозможно было сказать, кого они изображают. Тем не менее вытесавшие их когда-то существа явно преследовали определённую цель. И трудились они над скульптурами, по всей видимости, довольно долго.

Добравшись до статуй, Герта рукой в рукавице провела по боку одной из них. Вовсе не потому, что подобно местным крестьянам верила, будто изваяния обладают некой чудодейственной силой. Она лишь поблагодарила их за то, что они так хорошо указывали дорогу.

Тропа пошла под уклон, и ветер стих. Опять начались сугробы. До праздника Поворота Года остаётся всего-то дважды по десять дней. А потом на смену Году Шершня придёт Год Единорога, который обещает быть более удачным.

Идти снова стало труднее. Хотя Герта как следует затянула ремни на голенищах, снег всё равно набился ей в башмаки и насквозь промочил портянки. Однако девушка упорно шагала дальше.

Дорога скрылась в зарослях вечнозелёного кустарника. В свете заходящего солнца листва его казалась тёмной, почти чёрной. Тесно переплетённые между собой ветви не дали снегу засыпать тропу. Герта по ледяному мостику перешла через бежавший по кустарнику ручей и повернула на восток — к Святилищу Гунноры.

По пути она миновала рощицу зачахших от зимних холодов деревьев. В наружной стене святилища был проход в форме арки. Герта решительно ступила под его своды.

Оказавшись во внутреннем дворе, она увидела перед собой низенькое здание. У двери, по сторонам которой на девушку по-кошачьи сонно таращились два круглых оконца, висел тяжёлый металлический колокольчик или дверной молоток — определить наверняка было трудно. Он имел форму символа Гунноры — спелый пшеничный колос, обвивающий усыпанную плодами ветвь.

Поставив копьё у стены, чтобы не мешало, Герта позвонила. Раздался не звон колокольчика, а странный глухой звук, как будто кто-то произнёс фразу на незнакомом девушке языке. Однако Герта, хотя она и была тут впервые, почему-то не испугалась.

Створки двери разошлись. За ними никого не оказалось, но Герта поняла, что её приглашают войти. Внутри дома было тепло, сладко пахло травами и цветами. Походило на то, что, сделав один только шаг, она как будто перенеслась из холодной, мёртвой зимы в полную жизни весну.

На сердце сразу полегчало. Морщины на лбу Герты разгладились, и даже спина вроде стала болеть поменьше.

Помещение освещали два фонаря. Они висели на колоннах справа и слева от входа.

Девушка стояла посреди узкого коридора. Изображённые на стенах цветы были нарисованы так искусно, что на мгновение ей показалось, будто она очутилась в саду. Внезапно цветочный ковёр впереди зашевелился, и она поняла, что там занавесь, узор которой повторяет рисунок на стене. По-прежнему никто не спешил навстречу Герте, и она протянула руку к занавеси.

Но прежде чем девушка коснулась ткани, та отдёрнулась сама собой, и перед Гертой открылась большая комната. Она увидела стол с придвинутым к нему стулом. Некоторые из стоявших на столе блюд накрыты были крышками — наверное, для того, чтобы их содержимое не остыло. Девушка заметила ещё хрустальный бокал, наполненный какой-то зелёной жидкостью.

— Ешь… пей… — прошелестел голос.

Вздрогнув, Герта обернулась. Никого. И тут она поняла, что безумно голодна. Она бросила на пол копьё, положила рядом свой узелок, уронила с плеч плащ и опустилась на стул.

Но прежде чем начать есть, она сказала, обращаясь неизвестно к кому:

— Благодарю тебя, податель еды. Спасибо за тепло и радушие. Хозяйка этого дома, желаю тебе удачи и ясного неба поутру.

Слова повисли в воздухе.

Герта улыбнулась неожиданной мысли. Ведь это — Святилище Гунноры. Неужто Великая нуждается в благодарениях смертных?

Тем не менее девушке показалось, что она поступила верно.

Ей никто не ответил, хотя она на это рассчитывала. Переборов смущение, Герта принялась разглядывать еду. Яства, которые её пригласили отведать, были под стать праздничному столу Лорда Долины. Зелёный напиток, тёплый и с привкусом трав, освежил её. Она пила его маленькими глотками, пытаясь определить, на чём он настоен.

Перепробовав всё, что было на столе, девушка подняла крышку с самого большого из блюд. Это оказался тазик с тёплой водой, на поверхности которой плавали лепестки цветов. Цветы среди зимы! Герта вымыла руки, вытерла их лежавшим поблизости полотенцем и откинулась на спинку стула, гадая, какие ещё чудеса уготовила ей Гуннора.

В комнате как будто стало тише. Герта пошевелилась. Разве в святилище нет жриц? Кто-то ведь приготовил еду и пригласил её к столу.

Она же пришла сюда не просто так! Она не может попусту терять время!

— Великая! — Герта встала. Девушка обращалась к пустой комнате. В дальнем конце помещения, правда, была дверь, но она оставалась закрытой.

— Великая… — повторила Герта. Она никогда не была особенно верующей, хотя соблюдала пост, приносила жертвы, чтобы был богатый урожай, держалась советов оракула Астрона, которыми тот наделял прихожан на заутрене. Когда она была совсем ещё маленькой девочкой, мачеха подарила ей яблоко Гунноры, наказав носить его как амулет. Однако вступив в брачный возраст, Герта вынуждена была положить это яблоко на домашний алтарь, ибо таков был обычай. О таинствах Гунноры она знала только то, чем делились с ней подружки, когда мужчины оставляли их одних. Гуннора покровительствовала женщинам: так что, если носишь в себе другую жизнь, поневоле станешь прислушиваться…

Опять молчание в ответ. Нетерпение сменилось иным чувством — благоговением, а быть может, и страхом. Но что Гунноре до законов, установленных людьми? Её благосклонности может искать и порядочная женщина, и самая последняя шлюха.

Внезапно и бесшумно распахнулась та, другая дверь. Ещё одно приглашение? Оставив лежать на полу под плащом копьё и узелок, Герта подошла к дверному проёму. Здесь аромат цветов и трав ощущался сильнее. У резной колонны возвышалась, подобно алтарю, кровать; в голове и в ногах её стояли две жаровни, из которых клубами поднимался к потолку пахучий дымок. Резной узор на колонне был всё тот же — колосья и ветви.

— Отдыхай, — вновь прошелестел голос. Герта, которой вдруг неудержимо захотелось спать, как некоторое время назад — есть, подошла к кровати, медленно улеглась и вытянулась во всю длину своего усталого тела. У неё болела каждая косточка. Загустевший дым накрыл её точно одеялом. Она смежила веки.

Ей привиделась комната, большая часть которой тонула в полумраке. Герта ощущала присутствие других людей: они приходили и уходили, оживлённо беседуя между собой. Однако никто из них не обращал на девушку ни малейшего внимания. Потом вдруг одна из фигур приблизилась, и она увидела хорошо знакомое, хотя и немного позабытое за годы разлуки лицо.

— Эльфреда! — воскликнула она. Или подумала? Трудно сказать. Мачеха улыбнулась Герте, сложив руки в древнем приветствии.

— Голубка моя, голубка, — слова успокаивали, словно исцеляющая мазь, наложенная на свербящую рану.

Герте вспомнились вдруг все события прошедших лет, и она не смогла удержаться от слёз. Выплакавшись, девушка почувствовала, что ей стало легче. Тень Эльфреды повлекла её за собой мимо с головой ушедших в работу людей в залитую светом келью. Там их ждали. Герта невольно опустила глаза: таким ослепительно ярким было заполнявшее комнату сияние. Она услышала вопрос и ответила на него со всей искренностью:

— Нет, я не хочу лишиться того, что ношу в себе.

И прижала руки к животу.

Сияние сделалось ещё ярче. Герта заговорила снова, отвечая уже на другой вопрос:

— У меня две просьбы. Чтобы этот ребёнок был только моим, чтобы не унаследовал ни чёрточки от того, кто овладел мной. И чтобы тому, кто не будет его отцом, пришлось ответить за свои грехи.

Довольно долго ничего не происходило. Потом вдруг из самого центра сияния вырвался луч света. Хотя Герта не была искушена в таинствах Гунноры, она поняла, что это означает.

Её первая просьба услышана. Ребёнок, который родится, будет только её ребёнком. И судьба его в надёжных руках.

Герта подождала, но продолжения не последовало. Сияние померкло — Великая ушла. Но Эльфреда осталась, и девушка повернулась к ней:

— А как же вторая просьба?

— Месть — не для Великой, — покачала головой тень. — Она дарит жизнь, а не смерть. Ты избрана породить нового человека, и в этом она тебе поможет. Что же до остального… Нужно идти другой дорогой. Но заклинаю тебя, не ходи — ибо тьма порождает мрак.

Произнеся эти слова, Эльфреда исчезла. Герта осталась одна. И погрузилась в глубокий сон, который не нарушали никакие сновидения.

Проснувшись, она почувствовала себя отдохнувшей душой и телом, как будто, пока она спала, кто-то поставил ей пиявки, которые вытянули все болезни и напасти. Сколько прошло времени, она не знала. Уголья в жаровнях остыли, аромат цветов был едва ощутим.

Герта опустилась на колени у колонны и коснулась лбом пола в безмолвной благодарности.

Но ни целительный сон, ни предостережение Эльфреды не смогли ничего поделать с пылавшей в её груди жаждой мести.

Выйдя в соседнюю комнату, Герта обнаружила, что стол опять накрыт. Она перекусила, раздумывая, куда направиться. Родичи — ни ближние, ни дальние — не дадут ей приюта. Изгнав её, Куно тем самым объявил об её позоре всему свету.

В пояс девушки было зашито несколько бриллиантов, отнюдь не чистой воды, да горстка монет. Она умеет читать, различать травы, готовить мази, вышивать — но кому всё это надо?

Герта расстроилась, но лишь чуть-чуть. С самого момента пробуждения девушка ощущала в своём сердце тихую радость и странную уверенность, что всё будет в порядке. Она решила заглядывать в будущее не далее, чем на день.

Если идти прежней дорогой, то вскоре доберёшься до двух крепостей. Сначала Нордендейл, маленькое поселение, скорее всего пришедшее в упадок. Его правитель погиб в битве у Милосердного перевала вместе с сыном-наследником два года назад. И кто там теперь заправляет — неизвестно. Быть может, крепость вообще заброшена. А дальше — Гриммердейл.

Гриммердейл! Герта поставила на стол пустой стакан. Гриммердейл…

Гриммердейл был местом не менее таинственным, чем Святилище Гунноры. И если верить ходившим про него слухам, куда более опасным. Быть может, горная тропа, древностью не уступавшая той крепости, изначально вела именно туда.

Герта стала вспоминать, что ей известно о Гриммердейле. Там, где-то высоко в горах, есть Жабий Круг. Люди поднимаются туда, чтобы попросить об исполнении своих желаний. По слухам, все просьбы выполняются. Что там говорила Эльфреда? У Гунноры требовать смерти бесполезно, надо избрать другой путь. Быть может, разгадка её непонятной фразы — Гриммердейл?

Герта с вызовом огляделась — не почувствует ли она осуждение в самой атмосфере комнаты. Но ничего подобного не случилось.

— Благодарю за еду, — произнесла она, как полагалось по обычаю, — благословляю приют и, выходя в дорогу, желаю только добра.

Скрепив плащ застёжкой у горла, она накинула на голову капюшон. И, держа в одной руке узелок, а другой сжимая копьё, вышла на солнечный свет. Взгляд её устремлен был на далёкие горы — за ними лежал Гриммердейл.

К полудню она добралась до окружавших Нордендейл утёсов и задержалась, чтобы получше разглядеть крохотное поселение внизу. Оно было обитаемым: из труб поднимался дым, на снегу виднелись следы полозьев и ямки, оставленные ногами людей. Сама же крепость выглядела заброшенной и не подавала признаков жизни.

Сколько ещё осталось пути до Гриммердейла, Герта не знала, а зимой темнеет быстро. Один из домиков внизу был побольше других. Некогда Нордендейл постоянно служил привалом пастухам, перевозившим тюки с овечьей шерстью на рынок в Комм Хай. Конечно, какой там нынче рынок, однако постоялый двор, быть может, ещё существует и ей не откажут в приюте.

Дорогу вниз развезло, и Герта совсем запыхалась, пока добралась до замеченного с горы дома. Она не ошиблась: над дверью была прибита поблекшая от времени вывеска, которая извещала, что здесь находится постоялый двор. Навстречу девушке попались двое мужчин. Они так уставились на неё, словно она была не она, а какой-нибудь дракон. Видно, чужаки редко заглядывали теперь в Нордендейл.

Едва Герта открыла дверь, в нос ей ударил запах пищи, крепкого деревенского эля и пота многих человеческих тел, долго пребывавших в непроветриваемом помещении.

В одном конце комнаты располагался камин, такой огромный, что в него легко поместилось бы приличных размеров бревно; в нём жарко пылал огонь.

Обстановка была небогатой: большой стол с лавками посреди залы да столик поменьше, заставленный посудой, у камина. Служанка в засаленном платье и двое сидевших возле камина мужчин воззрились на Герту, не пытаясь скрыть изумления.

Девушка откинула капюшон и, преисполненная веры в себя, улыбнулась им:

— Счастья вашему дому.

Какое-то время они молчали. Видно, их так ошеломило её появление, что они утратили дар речи. Потом служанка, вытерев руки об и без того уже жирный фартук, сделала шаг вперёд.

— И вам того же… — она помолчала, оценивая материал, из которого был сшит плащ Герты, и её манеру держаться, — …госпожа. Чем мы можем услужить вам?

— Мне нужна еда и постель — если она здесь есть.

— Еду-то мы найдём, но простую и грубую, госпожа, — пробормотала служанка. — Подождите, я позову хозяйку.

Она выбежала из залы, захлопнув за собой дверь с такой поспешностью, будто опасалась, что Герта пойдёт следом.

Но девушка, отложив копьё и узелок, расстегнула плащ и подошла к камину. Зубами она стянула с замёрзших рук рукавицы. Сидевшие на лавке мужчины молча подвинулись. Взгляды их по-прежнему выражали изумление.

А ведь Герта считала, что одета просто. Её юбка-брюки для верховой езды, чуть укороченные, чтобы удобнее было карабкаться по холмам, уже изрядно пообтрепались. Шитьё на куртке было ничуть не пышнее, чем у какой-нибудь крестьянской дочки. Туго стянутые в пучок волосы перехватывала самая обыкновенная шёлковой ленточка. Однако судя по тому, как разглядывали её эти двое, им платье Герты представлялось праздничным нарядом.

Девушка попыталась принять безразличный вид.

В залу влетела дородная женщина. Чепец, шаль на покатых плечах, юбка немногим чище служанкиной.

— Милости просим, госпожа! Милости просим! Хенкин, Фим, а ну-ка вставайте! Пустите госпожу к огню!

Мужчины торопливо вскочили.

— Малка сказала, что вы нуждаетесь в ночлеге. Мы рады будем служить вам.

— Благодарю.

— Ваш муж, он снаружи? У нас есть конюшня…

Герта покачала головой.

— Я одна и пришла пешком.

Заметив выражение лица хозяйки, она прибавила:

— В такое время нужно покорно принимать дары Судьбы.

— Увы, госпожа, как это верно! Садитесь же! — женщина собственной шалью смахнула с лавки пыль.

Комната, которую ей выделили, похоже, довольно долго пустовала. Лёжа на подогретому камина белье, понимая, что лучшего ей никто здесь не предложит, Герта размышляла над тем, что ей удалось узнать у хозяйки.

Нордендейл и в самом деле пришёл в упадок. Вместе с правителем и его сыном погибло много достойных людей. Те, кто уцелел и вернулся, не способны были возродить некогда процветавшее поселение. Дорогой, по которой она пришла, пользуются теперь редко: если уж на то пошло, никто чужой здесь не появлялся с начала зимы. На востоке и на юге дела вроде бы обстоят получше, и потому словам Герты, что она, мол, идёт к живущим там родичам, довольно легко поверили.

Кое-что удалось выведать и о Гриммердейле. Там тоже имелся постоялый двор, побольше здешнего. Когда хозяйка упомянула про это, глаза её завистливо блеснули. Мимо тамошнего постоялого двора проходит с запада на восток дорога, по которой ныне возвращались домой рекруты. А жена хозяина тамошнего двора, ревнивая по натуре, выгнала из дома всех служанок.

Расспрашивать про Жаб Герта не рискнула, да и хозяйка мимоходом заметила, что дальше Гриммердейла по Старой Дороге лучше не ходить. А если уж так приспичило, куда спокойнее выйти на тракт и продолжать путь по нему, хотя там тоже не всё гладко и разбойники прячутся чуть ли не за каждым кустом.

Как ей поступить, Герта ещё не знала, но готова была ждать сколько надо, чтобы решение созрело.

2

Потолок в зале трактира был низким: посетители почти касались головами поперечных балок. С них свешивались масляные лампы. Света от ламп было чуть, а коптили они нещадно. В дальнем конце комнаты резная перегородка скрывала за собой стол, на котором горели сальные свечи. Смрад от них мешался со множеством других малоприятных запахов.

Народу в зале сидело достаточно для того, чтобы у Улетки Рори развязался язык. Стоя у освещенного свечами стола и выказывая тем самым особое почтение гостям — о, уж благородную-то кровь она распознает с первого взгляда, будьте покойны, — хозяйка успевала ещё следить за двумя половыми, которые носились от стола к столу.

Однако Улетка обманулась, хотя и перевидала на своём веку немало путников. Да, конечно, один из троих — младший сын здешнего правителя. Но кровавая буря уничтожила его фамильную крепость, и в Корридейле не осталось никого, кем бы он мог править. Другой — прежде служил командиром лучников в дружине какого-то там князя, вернее, был назначен на это место после того, как погибли трое его предшественников, куда лучше справлявшихся со своими обязанностями. А с третьим — вообще непонятно. Он мало говорил, предпочитая отмалчиваться, и собутыльники его не могли сказать, откуда он взялся.

Возрастом он был где-то между своими товарищами. По крайней мере так хозяйке показалось сначала, но потом она засомневалась, поскольку он принадлежал к числу тех худощавых, жилистых мужчин, которых, начни они отпускать бороду, легко принять и за юношу, и за человека средних лет. Правда, бороды у него не было — подбородок и щёки такие гладкие, словно он побрился лишь час назад. Нижнюю челюсть, самую чуточку захватывая уголок рта, пересекал шрам.

Волосы его были острижены короче, чем полагалось по моде, — быть может, для того, чтобы удобнее было надевать тяжёлый шлем, который лежал сейчас на столе по правую руку от рыцаря. Вид у шлема был достаточно потрёпанный; гребень, некогда украшавший его сверху, снесённый мощным ударом, превратился в металлический обрубок.

Однако кольчуга, которая виднелась из-под поношенного плаща, прорех как будто не имела. Вложенный в ножны у пояса меч с простой рукоятью, прислоненный к стене боевой лук — всё говорило о том, что человек этот сделал войну своим ремеслом. Но если он и был наёмником, то явно не из тех, кому на войне повезло. Намётанный глаз хозяйки не заметил ни драгоценных запонок, ни искусной работы пряжек — вещей, которыми такие, как он, обычно расплачивались за ночлег. Однако когда рыцарь протянул руку, чтобы взять стакан, на запястье его сверкнул вдруг браслет — широкая полоска золота, усеянная драгоценными камнями и украшенная такой затейливой резьбой, что разобраться в её хитросплетениях с первого взгляда было попросту невозможно.

Он сидел, прикрыв глаза, словно погружённый в размышления. Но на самом деле внимательно прислушивался — не столько к полупьяной болтовне товарищей, сколько к возникавшим тут и там в зале разговорам.

В трактире этим вечером собрались обычные посетители: крестьяне, пришедшие посидеть за кружкой домашнего ячменного пива и поболтать с соседями, бродячие вояки, потерявшие службу из-за того, что их князья погибли или разорились настолько, что не в состоянии были содержать наёмные дружины… Война закончилась победой, но земля лежала выжженная, бесплодная. Потребуется немало времени и усилий, чтобы возродить Верхний Халлак.

То, что прибывшие из-за морей захватчики не успели утащить к себе на корабли, они уничтожили, когда стало ясно, что дело оборачивается против них.

Вместе с другими ратниками он оказался тогда в ещё дымящемся порту, чтобы преградить дорогу тем из врагов, кто не успел вернуться на корабли и остался на прибрежном песке: с одной стороны — угрюмое море, а с другой — люди из Долин.

Порт дымился: горели облитые маслом и подожжённые запасы провианта. Вонь стояла такая, что даже воины порой теряли сознание. Опустошив страну, враги устроили этот пожар, чтобы вызвать всеобщий голод, — дело ведь происходило посреди зимы. От лета жителей Долин отделяла долгая череда холодных дней, да и лето — не спасение: придётся дожидаться урожая. Если он будет, этот урожай, если найдётся достаточно зерна для сева, если в горных долинах сохранились овечьи отары, если стада одичавшего скота смогут найти себе пропитание на границах Пустыни и снова начнут размножаться.

Многие долины совершенно обезлюдели. Мужчины погибли в боях; женщины, если повезло, бежали в глубь страны, иногда попадали в рабство к захватчикам — или тоже погибли. Быть может, погибшим повезло больше всех. Да, дела-делишки…

Он поставил стакан на стол. Другая его рука легла на рукоять меча, пальцы крепко сжались. Однако взгляд рыцаря был устремлён на перегородку.

В такое вот время человек, не обделённый умом и достаточно смелый, может начать новую жизнь. Именно эта мысль погнала его сюда, заставила отказаться от службы у Фритигена из Саммерсдейла. К чему командовать лучниками, когда можно добиться большего, гораздо большего?

До Гриммердейла захватчики не добрались, зато дальше лежат края, которые подобная удача обошла стороной. Он намеревался отыскать один из них — такой, где вряд ли объявится соперник. А если там обнаружится княгиня, которая не покинула родовую крепость, — что ж, тем лучше. Он облизнул нижнюю губу, словно в предвкушении особенно вкусного блюда. Он не особенно верил всем этим россказням насчёт удачи или невезения. Он считал, что человек сам творит свою судьбу, зная, чего хочет, и не сворачивая ни на шаг с намеченного пути.

Однако сейчас он не мог отделаться от мысли, что если желает исполнения своей мальчишеской мечты, то должен действовать и пошустрее.

Он, Тристан ниоткуда, в конце концов станет Лордом Тристаном, правителем какой-нибудь не особенно захудалой долины. А чтобы так случилось, надо действовать — и немедля.

— Наливай! — молодой Урре, сидевший рядом с Тристаном, с такой силой ударил пустой кружкой по столу, что одна из свечей покачнулась, брызнув вокруг каплями горячего жира. Выбранившись, Урре швырнул кружку через перегородку, и она со звоном запрыгала по каменному полу общей залы.

Хромой служка наклонился и подобрал её, бросив испуганный взгляд на Урре и на хмурую хозяйку, которая уже спешила к знатным посетителям с подносом; на подносе в такт её шагам позвякивали полные кружки. Тристан отодвинулся от стола. Всё — как обычно, как бывало уже не раз. Урре напьётся вдрызг, и его развезёт, причём не столько от этого пойла, которое здесь, в горах, именуют вином, сколько от жалости к самому себе. Он начнёт сокрушаться о том, что потерял, и ему вовсе не приходит в голову, что он мог бы кое-что и приобрести.

Онсвэй будет внимательно прислушиваться к его бормотанию, разыгрывая из себя вассала. Но как только у Урре кончатся деньги и его родственные связи перестанут доставлять им пропитание и крышу над головой, Онсвэй тут же сбежит.

Пожалуй, пришла пора им расстаться, подумал Тристан. Толку от них никакого, да и попутчики они не из приятных.

Но трактир покидать ещё рановато. Ведь постоялый двор этот расположен на большой дороге, и даже дня, проведённого тут в безделье, хватит, чтобы разжиться полезными сведениями. Кроме того, он уже присмотрел себе двоих товарищей на будущее.

Кошелёк у него не такой пухлый, чтобы можно было повертеть золотой монетой перед носом лучника или копейщика и предложить им службу. Потому нужно искать людей наподобие его самого — перекати-поле, готовых поймать удачу за хвост, способных оценить преимущества службы у человека, который жаждет возвыситься.

Чтобы покорить оставшихся без хозяина крестьян, вовсе не обязательно иметь под началом армию. Долине без правителя достаточно с полдюжины опытных, хорошо вооружённых бойцов — и дело в шляпе.

Его обуяло радостное волнение, как случалось всякий раз, когда он доходил до этого места в своих мысленных рассуждениях. Но он давно научился не выказывать открыто чувств, чем резко отличался от большинства товарищей-наёмников, хотя всячески старался затушевать разницу. Он вовсе не был святым, он грабил, распутничал, убивал — но знал меру.

— Пойду спать, — он поднялся и взял лук. — Дорога была долгая…

Урре его скорее всего не услышал; внимание юноши целиком поглотил приближающийся поднос с кружками. Онсвэй с отсутствующим видом кивнул — он, как обычно, во все глаза следил за Урре. Однако хозяйка отреагировала немедля:

— Спать, достойный господин? С вас три монеты. Камин в комнате разжечь?

— Да.

Хозяйка кликнула служку. Тот подковылял к Тристану, вытирая грязные руки о чёрные от копоти лохмотья фартука, обвязанного вокруг талии.

Если помещения в нижнем этаже трактира были довольно просторными, то наверху картина была совершенно иной. Комната, в которую служка привёл Тристана, походила скорее на конуру; единственное окошко закрывал ставень, удерживаемый тяжёлым засовом. На полу валялись сухие стебли тростника. Прямо на них стояла грубо сколоченная кровать с грудой наваленных постельных принадлежностей. Обещанный камин начисто отсутствовал. Комнатку кое-как обогревала жаровня на ножках, в которой тлело несколько угольков. Стулом возле кривобокого сундука явно пользовались в качестве стола. Служка поставил на него свечу и хотел было уйти, но разглядевший окно Тристан окликнул его.

— Эй, приятель, в какой осаде вы тут отсиживались? Посмотри, как заржавел засов!

Мальчишка прижался к дверному косяку. У него отвисла челюсть. Выглядит как полоумный, усмехнулся про себя Тристан. Но во взгляде служки, устремлённом на окно, было не только слабоумие — в нём отчётливо читался страх.

— Ж-ж-ж-а… жабы, — еле выговорил он. Подняв ладони на уровень груди, он так стиснул пальцы, что костяшки побелели

Тристану доводилось слышать разные прозвища врагов, но вот жабами их ещё никто не называл; и потом, насколько ему известно, до Гриммердейла они не добирались.

— Жабы? — переспросил он.

Мальчишка повернул голову так, чтобы не глядеть ни в окно, ни на Тристана. Он явно замышлял бегство. Мужчина лёгкими, бесшумными шагами пересёк узенькую комнатку и взял служку за плечо.

— Что за жабы такие? — тряхнул он парня.

— Жабы… те самые… — мальчишка, видно, думал, что Тристан понимает, о чём речь. — Они… они сидят посреди Стоячих Камней… те, что приносят зло людям…

Помолчав, служка вдруг выплюнул:

— Все знают про Жаб из Гриммердейла!

И внезапным движением, доказывавшим, что убегать ему не впервой, он вырвался и исчез за дверью. Мужчина не стал его преследовать.

Блики единственной свечи играли на его нахмуренном лице. Жабы, Гриммердейл — что-то смутно знакомое. Надо порыться в памяти. Что ему известно о жабах и о Гриммердейле?

Через долину эту ведёт один из торговых путей. Раньше им пользовались лишь пастухи, перегоняющие скот, но когда на южной, главной дороге в порт появились вражеские патрули, про этот тракт вспомнили и купцы. Три тропы с нагорий встречались у южной горловины Гриммердейла и сливались в одну дорогу.

Постой-ка… Однажды ведь ему довелось услышать о четвёртой тропе, которая вела напрямик через горы и которой почему-то остерегались. Тропа была очень древняя, проложенная ещё в незапамятные времена. Ну да…

Тристан кивнул словно в подтверждение собственных мыслей.

Жабы Гриммердейла! Одно из многих преданий о тех, кто прежде населял Долины, о существах, которые в большинстве своём вымерли задолго до того, как у берегов страны бросили якорь первые корабли с поселенцами.

Однако в некоторых местах Долин ещё сохранилось былое колдовство, а отдельные безумцы среди людей — ибо только безумный может осмелиться на такое — рисковали призывать к себе этих демонов из прошлого. Даже лорды Верхнего Халлака вынуждены были сделать однажды подобный шаг: ведь если бы они не заключили торжественный договор со Всадниками-Оборотнями, вряд ли людям удалось бы одолеть вторгшихся из-за моря врагов.

Некоторые из тех демонов благоволили к людям, другие — держались от них в стороне, а вот третьи — замышляли зло. Не то, чтобы они преследовали людей, нападали на них и не давали житья, нет. Просто тот, кто отваживался зайти в их собственные места, рисковал очень и очень многим.

К числу таких мест относились и Стоячие Камни Жаб Гриммердейла. По слухам, Жабы охотно соглашаются выполнять людские просьбы, но зачастую совсем не так, как того хочется просителю.

Многие годы люди избегали появляться у Стоячих Камней.

Да, но зачем всё-таки засов на окне? Может, ныне Жабы (да и жабы ли они на самом деле?) не сидят на месте, как уверяет предание, а шныряют по всей долине? И потому люди запираются на все замки? Но какая жаба допрыгает до окна на втором этаже?

Побуждаемый непонятным ему самому любопытством, Тристан обнажил нож и потыкал им крепления. Слой ржавчины был очень толстым: окно явно не открывалось на протяжении многих лет. Тристан начал злиться. Наконец его упорство было вознаграждено: засов поддался.

Справившись с засовом, он вынужден был ещё какое-то время провозиться со ставнем, который словно прирос к окну. В конце концов, просунув в щель меч, Тристан отодрал деревянный щит. Холод ночи проник в комнату. Только сейчас Тристан понял, каким спёртым был воздух в помещениях трактира.

Он выглянул наружу: снег, тёмная кучка деревьев, уходящие вверх склоны холмов. Между постоялым двором и подножием холмов не было больше ни единого здания. Густая, припорошенная снегом растительность говорила о том, что землю здесь никто не обрабатывает. Деревья были невысокими — скорее кусты, чем деревья; и Тристану они не понравились.

Богатый военный опят подсказывал ему, что кустарник этот представляет собой угрозу. Воспользовавшись им как прикрытием, враг мог бы подобраться к трактиру на расстояние броска копья, и никто бы его не заметил. Быть может, у них в Гриммердейле такого никогда не случалось, и потому они не выжгли подозрительные кусты.

Склоны холмов были довольно пологими, и на них растительности было гораздо меньше. Хоть так, подумал Тристан, и то хлеб.

Дальше лежал снег, очень белый и гладкий. За ним проступали в темноте обломки скал. Опытный глаз Тристана сразу отметил, что это не естественные образования, а творения чьих-то рук.

Они вовсе не походили на единую стену. Нет, между ними виднелись широкие проёмы, как будто они служили столбами для некой изгороди. Но уж слишком были массивными.

Подобных каменных рядов Тристан насчитал пять, и если в первом ряду камни стояли друг от друга на довольно большом расстоянии, то дальше эти промежутки постепенно уменьшались. Тристан отметил две вещи. Во-первых, даже очень яркой луне не под силу так осветить камни. Значит, то ли они сами светятся, то ли земля вокруг них. А во-вторых, снежное покрывало внезапно и резко обрывалось у первого ряда камней. И потом, камни укутывала легкая дымка, словно укрывая их от любопытных взглядов.

Тристан моргнул, потёр глаза рукой, снова поглядел на камни. Дымка стала более отчётливой. И чем дольше он смотрел на неё, тем плотнее она ему казалась.

Вот так Гриммердейл! Значит, он — одно из тех мест, где по-прежнему обитают древние силы. Наверняка именно эти камушки — убежище или логово “Жаб”. Теперь Тристан понял, почему было закрыто на засов окно. Он установил на место ставень, но, как ни старался, не смог заново приладить засов.

Солдат неторопливо снял с себя кольчугу и другую одежду и положил её на сундук. Расстелил на кровати выделанную шкуру какого-то животного, потом принялся разбирать постель. К его удивлению, грубые простыни и два лоскутных одеяла оказались чистыми. От них даже исходил слабый аромат трав (теперь, когда свежий воздух очистил его лёгкие, он мог различать запахи).

Он вытянулся на постели, натянул одеяла на уши — и почти мгновенно заснул.

Разбудил его стук в дверь. Спросонья он хмуро уставился на покрытые паутиной стропила. Что ему такое снилось? В душе его гнездилась смутная тревога, ощущение того, что он упустил нечто весьма важное. Помотав головой, чтобы отогнать эти неприятные мысли, он встал, прошлёпал к двери, открыл её и впустил в комнату старшего слугу, худого как скелет парня с угрюмой физиономией, менее, впрочем, грязного, чем вчерашний мальчишка. В руках слуга держал накрытый котелок. Поставив его на сундук, он произнёс:

— Вода для мытья, господин. На завтрак каша со свининой и эль.

— Ладно, — Тристан приподнял крышку с котелка. Повалил пар. На горячую воду он совсем не рассчитывал, а потому решил, что её появление — залог удачного дня.

Общая зала была почти пустой. Хромой мальчишка протирал столы, при этом щедро поливая водой пол. Хозяйка, растопырив локти точно крылья и выставив вперёд острый подбородок с двумя волосатыми бородавками, разговаривала о чём-то с другой женщиной. Та была в плаще, но откинутый капюшон позволил Тристану увидеть её лицо, лишённое какой бы то ни было привлекательности, испещрённое коричневыми пятнами. Однако плащ женщины был из добротного материала, какой не по карману обычной деревенской девчонке. В одной руке она держала узелок, в другой — охотничье копьё с коротким древком, конец его был весь в царапинах, словно им чаще пользовались как посохом, нежели как оружием.

— Ну что же, девушка, пожалуй, я возьму тебя. Но учти, денег не получишь, только еду да одежду.

Хозяйка метнула быстрый взгляд на Тристана и снова повернулась к девушке.

“А она молода, — подумал Тристан. — Но клянусь Волком-Оборотнем, при взгляде на неё сразу хочется убежать куда подальше!”

— Клади свои пожитки вон на ту полку, — махнула рукой хозяйка. — И принимайся за работу, коли ты и вправду того хочешь.

Не дожидаясь, пока девушка выполнит её приказание, она поспешила к столу, за который уселся Тристан.

— Отведайте кашки, господин. С кусочком свиной щеки, со свежим элем…

Он кивнул. Поза его в точности напоминала ту, в какой он сидел тут накануне вечером. Пальцы его поглаживали браслет с затейливой резьбой, глаза были полуприкрыты, словно он ещё досыпал.

Хозяйка удалилась.

Открыть глаза Тристана заставил стук поставленного на стол подноса. Его принесла та самая девушка. Она сняла плащ, под которым оказалась юбка в складку с тесным корсажем. Да, он был прав, одежда у неё не крестьянская. Пускай юбка была укорочена так, что из-под неё теперь видны стоптанные башмаки, из которых торчит солома, но эта юбка для верховой езды. Сама девчонка худющая, но фигурка у неё ладненькая. Поневоле призадумаешься, почему при такой фигуре Судьба наградила её столь ужасным лицом. И зачем ей копьё? Стоит ей только открыть своё лицо, никто на неё польстится, и она будет ничуть не в меньшей безопасности, чем статуя Гунноры, которую крестьяне носят по полям в начале сева.

— Ваша еда, господин.

А она будет половчее хозяйки. Вон как проворно поставила перед ним тарелку с кашей и кружку.

— Благодарю, — услышал Тристан собственный голос и удивился: с чего бы это он ведёт себя так, словно перед ним благородная дама?

Он потянулся за стаканом — и увидел, как широко раскрылись глаза девушки, когда она заметила его браслет. И ему показалось, что во взгляде её скользнуло нечто большее, нежели простое любопытство. Но она совладала с собой, повернулась и пошла прочь от стола, опустив глаза долу, как и полагается прислуге.

— Ещё чего-нибудь принести, господин? — спросила она вроде бы равнодушно. Но голос предал её. Подобный акцент мог быть у девушки только из одной крепости.

Сейчас в долинах много случается всяких раздоров. Какое ему дело до того, что девчонку-замарашку выгнали из дома, отправили бродить по свету в поисках пропитания и крова? С таким лицом ей ни за что не найти себе мужчину — разве что слепой польстится на неё.

— Нет, — отозвался он. И она ушла лёгким беззвучным шагом лесного охотника; в движениях её чувствовалось изящество того, кто сиживал за высокими столами по праву крови.

Ничего, к концу будущего года он тоже сядет за господский стол. Тристан был в этом так уверен, словно заручился клятвой одного из Властелинов Сил. Но своего он добьётся собственными руками и умом, и потому возвысится над теми, у кого за душой — только право крови. Девица катится по наклонной, а он пойдёт в гору!

Встреча в трактире с бывшей благородной только придала Тристану решимости.

3

После Нордендейла, как убедилась Герта, дорога стала ещё хуже. Местами её разрушили оползни, и потому приходилось перебираться через ямы. Однако девушка продолжала идти, уверенная, что только эта дорога приведёт её к желанной цели.

Карабкаясь по камням, съезжая в овраги, отваживаясь порой на прыжки и используя копьё как шест, она думала о том, что ждёт её впереди. Разыскивая Гуннору, Герта знала, что соплеменники поймут её. Но что касается святилища Жаб — такой уверенности у неё не было.

На шее девушки висел небольшой мешочек с зерном и сушёными травами, талисман Гунноры для домашнего очага. Второй такой же был зашит в подол юбки. А среди соломы, торчавшей из башмаков, были стебельки других растений — из тех, что защищают путника. Прежде чем отправиться в дорогу, Герта основательно приготовилась.

Но вот помогут ли амулеты против чужеродного, не людского колдовства? У всякого народа своё собственное волшебство. Прежние — не люди, и потому их верования и обычаи могут быть совсем иными. Не подвергает ли она себя великой опасности?

Когда она доходила в размышлениях до этого места, ей постоянно вспоминалось одно событие. И воспоминание рвало душу, точно шпора — конский бок. Ведь именно Куно предложил ей тогда совершить поездку в аббатство, в Летендейл. Да, Куно предложил это сам и, быть может, именно поэтому впоследствии отвернулся от сестры, ощущая долю своей вины в случившемся.

Герта отчётливо, до мельчайших подробностей, помнила это путешествие в Летендейл. Она вовсе не хотела забывать этого, ибо иначе она может лишиться ярости, той ярости, которая придаёт ей мужества. Сопровождал её небольшой отряд ратников, поскольку Куно был уверен, что врагов опасаться нечего. Как оказалось потом, опасаться нужно было отнюдь не врагов.

Откуда ни возьмись дождём посыпались стрелы. В ушах девушки до сих пор стоял хрип молодого Джаннеска: стрела пронзила ему горло, и он мешком рухнул на землю. Нападающих не было видно, а весь её отряд перебили буквально за несколько секунд. Она пришпорила жеребца — и он на полном скаку влетел в расставленную на дороге сеть. Она перелетела через голову коня…

Очнулась Герта в темноте. Руки у неё были связаны. Прямо перед ней, на полянке между скал, горел костёр. У костра, разрывая зубами полупрожаренное мясо, сидели несколько мужчин. Эти были из числа врагов. Она похолодела, поняв вдруг, что они с ней сделают, когда удовлетворят одно желание…

Поев, мужчины подошли к ней. Герта принялась отбиваться связанными руками. Они захохотали, начали швырять её туда-сюда, тискать, срывать с неё одежду. Однако для последнего оскорбления, последнего унижения им не хватило времени. Нет, насилие над ней совершил другой — КТО-ТО ИЗ ЕЕ СОПЛЕМЕННИКОВ!

Мысль эта согрела Герту и придала ей сил, что было очень кстати, поскольку солнце уже скрылось за склоном и поднялся холодный ветер.

Те, кто издевался над ней, тоже погибли, пали под ударами меча или сражённые копьём. А находившаяся в полуобморочном состоянии девушка вдруг ощутила на себе тяжёлое тело; крепкие, сильные руки не давали ей шевельнуться.

Она не видела лица насильника, зато разглядела (и картина эта осталась в памяти, словно выжженная огнём) браслет на запястье, когда рука мужчины надавила ей на горло, чтобы лишить сознания.

Придя в себя, она обнаружила, что осталась одна. Кто-то набросил на неё плащ. Неподалёку стояла лошадь. И кругом на снегу валялись трупы. Герта никак не могла понять, почему её не убили тоже. Быть может, насильнику помешали его товарищи? Как бы то ни было, в первый момент она решила остаться тут, пока не замерзнет. Но потом в девушке взыграла кровь предков и заставила её подняться с земли. Где-то в Долинах живёт человек, который сначала спас её, а потом похитил то, что может быть отдано лишь по доброй воле. Ей надо выжить — хотя бы для того, чтобы погубить этого человека.

Потом, поняв, что носит под сердцем новую жизнь, Герта испытала ещё одно искушение — поступить так, как ей настойчиво советовали, избавиться от плода. Но не осмелилась. Пускай ребёнок зачат не по-доброму, но частью он принадлежит ей. Затем она вспомнила про Гуннору и про то, что волшебство может помочь. Именно поэтому удалось ей не поддаться Куно, не испугаться его животной ярости.

Она жила двумя мыслями, она цеплялась за них с упорством отчаяния: ребёнок, которого она носит, должен принадлежать ей одной, а тот, кто никогда не станет его отцом, должен получить своё. И вот теперь, когда Гуннора дала ей первое, она идёт за вторым.

Наступила ночь. Герта выбрала местечко среди камней, где можно было укрыться от ветра, и зарылась в сухие листья. Должно быть, она заснула, ибо открыв глаза, недоумённо огляделась, не понимая, где находится. А потом ощутила то, что её пробудило. Сам воздух вокруг был каким-то не таким, в нём чувствовалось напряжение.

Герта встала и, опираясь на копьё, вышла на дорогу. В лунном свете перед собой она увидела гладкий, нетронутый снег. За спиной чернели ямки её собственных следов. Девушка двинулась на огонёк.

Вдалеке что-то слабо светилось, причем это явно был не костёр и не факел. А вдруг это — конец её исканий?

Старая Дорога сузилась, с неё исчезли всякие препятствия. Потыкав снег перед собой — нет ли под ним трещин, — Герта устремилась на огонёк.

Внезапно из темноты поднялись высокие тени: длинными рядами поперёк дороги выстроились камни. Между камнями внешних рядов зияли широкие проходы, тогда как камни внутренних рядов стояли очень близко друг от друга. Дорога уводила в один из проходов.

На верхушке каждого из камней покоился маленький конус света, как будто это были не скалы, а гигантские свечи. Свет их был холодным, голубым вместо оранжево-красного, какой бывает у настоящих свечей.

Луна куда-то пропала, хотя Герта вовсе не была уверена, что вошла под крышу или под навес.

Она миновала три ряда камней, затем ещё четыре, и с каждым рядом промежутки становились всё уже, так что седьмой ряд представлял собой сплошную стену. В стене были ворота, и к ним бежала дорога, превратившаяся теперь в тропинку.

Герте почудилось, будто её влечёт невидимая или непреодолимая сила. Ноги её словно приклеились к тропинке, и это не она шла, а тропинка перемещалась вместе с ней.

Миновав последнюю стену, девушка очутилась на огороженной со всех сторон скалами площадке. Посреди площадки виднелось нечто вроде каменной изгороди, в каждом из углов которой на уровне земли горел огонёк. Герта остановилась; она не могла ни идти дальше, ни вернуться назад.

За изгородью возвышалось пять зелёных валунов. Они посверкивали в колдовском свете, точно громадные бриллианты. Верхушки валунов были плоскими, и на них сидели те, кто поджидал Герту.

Кого она надеялась встретить, Герта сама не знала. Но существа, представшие перед ней, были настолько чужеродными для человека, что она ничуть не испугалась, а только безмерно удивилась: как в том мире, где обитают люди, могут существовать этакие твари. Теперь-то она поняла, почему молва окрестила их жабами, — это было самое близкое сравнение, доступное человеческому уму.

Они сидели, нахохлившись, на валунах, опираясь на поверхность камней всеми четырьмя лапами. От жаб в них было одно название. Округлое брюшко, по сравнению с которым четыре ноги кажутся слишком худыми и тонкими. Шея начисто отсутствует, и голова переходит прямо в узкие плечи. Сама голова — массивная, с большими золотистыми глазами, расположенными высоко на лишённом волос черепе. Щёлочка вместо носа; крупный рот над почти незаметным подбородком.

“Привет тебе, ищущая…”

Слова эти прозвучали у Герты в голове. Которое из существ к ней обратилось, девушка не поняла.

Она дошла до цели — и растеряла по дороге все слова; её несказанно смутил и поразил вид тех, кого она искала. Но, видимо, ответа от неё и не требовалось; беззвучный разговор продолжался:

“Ты пришла к нам за помощью. Чего ты хочешь, дщерь людская, — избавиться от того, что тяготит твоё тело?”

Услышав такие слова, Герта обрела дар речи.

— Нет. Пускай семя вошло в меня не по закону, а через насилие и муку, я решила сохранить его. Я рожу ребёнка, который будет только моим, ибо так обещала мне Гуннора.

“Тогда зачем ты пришла сюда?”

— За местью! За местью тому, кто совершил надо мной насилие!

“Но почему ты, дщерь людская, думаешь, будто ты и твои беды значат что-либо для нас, для тех, кто останется тут, даже если люди уйдут? Что нам до тебя?”

— Не знаю. Я поверила легендам и потому пришла.

Она испытала странное ощущение: впечатление было такое, что кто-то мысленно рассмеялся. Они развеселились; осознав это, Герта утратила часть своей решимости.

Снова то же ощущение, а потом — чувство свободы, словно чужак покинул её мозг, чтобы переговорить со своими. Герта убежала бы, если б могла. Ей стало страшно, так страшно, как не бывало ни разу с того ужасного дня в Летендейле.

“Кому ты хочешь отомстить, дщерь людская? Как его зовут, где он проводит нынешнюю ночь?”

Она ответила искренне:

— Ничего не знаю. Я не разглядела его лица. Однако…

Она забыла про страх.

— Однако я помню одну вещь, которая поможет мне узнать его. Быть может, он тут, в Гриммердейле, ведь сейчас, когда закончилась война, много людей ходит по этой дороге.

Снова чувство свободы. И новый вопрос:

“Тебе известно, что мы помогаем за плату? Что у тебя есть предложить нам, дщерь людская?”

Герта вздрогнула — она никогда не задумывалась, что будет после того, как она выскажет свою просьбу. Неужели она была такой глупой? Разумеется, придётся платить. Руки её сами собой бросили узелок и легли на живот, словно оберегая дитя.

Опять веселье.

“Не бойся, дщерь людская. Эта жизнь обещана тебе Гуннорой, и нам она не нужна. Но твоя месть послужит и нам. Мы исполним твоё желание, но завершим его мы по-своему. Согласна?”

— Да, — ответила девушка, не совсем, впрочем, понимая.

“Смотри же — туда!”

Одно из существ приподняло ногу и указало куда-то ей за плечо. Герта обернулась. На поверхности валуна сверкало небольшое пятнышко. Она протянула руку, и от прикосновения человеческого тела из валуна вывалился маленький камешек и лёг в ладонь Герты.

“Возьми его, дщерь людская. Когда найдёшь того, кого ищешь, положи камень в его постель перед тем, как он отправится спать. Тогда свершится возмездие — здесь! А чтобы ты не забыла и не передумала, мы дадим тебе с собой напоминание; ты увидишь его всякий раз, посмотревшись в зеркало”.

Существо указало ногой на Герту. Из пальца его выползла тоненькая струйка дыма, приобрела форму мяча и устремилась на девушку. Герта попыталась увернуться, но мяч ударил её по лицу. Она почувствовала жжение, но оно тут же прошло.

“Ты будешь носить наш знак, дщерь людская, пока он не придёт сюда. Так ты не забудешь наш уговор”.

Что случилось потом, она не знала. Всё было как в тумане. Когда же туман развеялся, девушка выбралась из-под сухих листьев и увидела, что начинает светать. Неужели это только сон? Нет, в пальцах у неё был зажат какой-то предмет, да так, что пальцам больно. Она поглядела на руку: предмет оказался кусочком серо-зелёного камня. Значит, она и в самом деле говорила с Жабами Гриммердейла!

А вон и сам Гриммердейл, внизу, отчётливо виден в утреннем свете. Замок лорда на дальнем склоне, деревня, постоялый двор у дороги. Вот туда-то она сейчас и направится.

Несмотря на ранний час, постоялый двор уже проснулся. Мужчина прошёл в конюшню, не заметив вошедшую в ворота Герту. Девушка зашагала к полуоткрытой двери дома, твёрдо решив наняться на работу, какой бы стервой хозяйка ни оказалась.

Когда она вошла в общую залу, та была пустой. Но через мгновение туда ворвалась женщина со злющим лицом. Герта направилась прямо к ней. Женщина поглядела на неё и злорадно ухмыльнулась.

— Да, девочка, с такой физиономией ты бед не натворишь, — сказала она, когда Герта изложила свою просьбу — Мне вообще-то как раз нужна пара рабочих рук. Кошелёк, правда, у нас не такой пухлый, чтобы швыряться серебром…

Пока она всё это говорила, по крутой внутренней лестнице в залу спустился мужчина. Он пересёк комнату и уселся за стол, наполовину скрытый перегородкой от остальных. Герте показалось, что его появление помогло ей, ибо хозяйка вдруг приказала ей положить узелок и приниматься за работу. И первым её поручением было отнести тому самому мужчине поднос с едой.

Он был высок ростом, выше Куно, хорошо сложен, широкоплеч. На поясе у него висел спрятанный в ножны меч с простой рукоятью. Лицо его было худым, словно ему частенько доводилось голодать. Чёрные волосы ниспадали на лоб. Возраст его она не смогла определить, однако почему-то подумала, что он довольно молод.

А когда она поставила поднос на стол и мужчина потянулся за ножом, чтобы разрезать мясо, мир как будто застыл на мгновение. Герта увидела на запястье незнакомца браслет. И этот браслет приковал к себе всё её внимание. Она во все глаза глядела на него, уверенная, что со стороны её поведение никому не покажется странным.

Отходя от стола, она подумала: а не могущество ли Жаб привело насильника в её руки? Что они ей поручили — подложить камень в его постель? Но сейчас раннее утро, и он только что встал. А если он не собирается тут оставаться ещё на одну ночь и скоро уедет? Как тогда ей выполнить поручение Жаб? Придётся, видимо, последовать за ним, чтобы тайком подобраться к нему в ночи.

Нуда ладно, пока он вроде бы никуда не торопится. Тут, к своему немалому облегчению, она услышала, как мужчина договаривается с хозяйкой о ночлеге. Под благовидным предлогом она ускользнула наверх, прихватив с собой постельные принадлежности в одну из комнат. Спускаясь по узкому коридору, она размышляла, как бы ей половчее узнать, какая из комнат — его.

Глубоко погрузившись в раздумья, Герта не слышала, что кто-то крадётся за ней по пятам. Вдруг на её плечо легла тяжёлая рука.

— Ну-ка, поглядим, что за новенькая…

Голос был молодым и дерзким. Герта поглядела на остановившего её мужчину с обликом и повадками несформировавшегося ещё юнца. Густые нерасчёсанные волосы соломенного цвета, щетина на подбородке, налитые кровью глаза.

Когда он как следует разглядел девушку, лицо его исказила гримаса отвращения. Он с силой оттолкнул Герту от себя; она потеряла равновесие и упала на пол.

— Иди целуйся с лягушками!

Он плюнул, но плевок его до неё не долетел. Юнец внезапно оказался прижатым к стене коридора. На него внимательно смотрел человек с браслетом на запястье.

— Ты что? — заорал юнец, вырываясь. — Пусти меня, приятель.

— Приятель? — повторил владелец браслета. — Я не вассал тебе, Урре. И здесь не Роксдейл. Что же до девчонки, то лицо — не её вина. Пожалуй, ей бы надо поставить свечку тем силам, которые сотворили с ней такое. Ведь иначе ей не дали бы проходу кобели вроде тебя.

— Жаба! У неё лягушачья рожа!

Урре хотел было ещё раз плюнуть, но выражение глаз другого мужчины остановило его.

— Пусти меня! — он опять дёрнулся. Человек с браслетом отступил. Бранясь, Урре направился к лестнице; его шатало из стороны в сторону.

Герта поднялась, нагнулась, чтобы поднять уроненные одеяла…

— Он не обидел тебя?

Она молча покачала головой. Всё произошло так внезапно; особенно девушку смутило то, что этот человек защитил её. Она торопливо пошла прочь, но, дойдя до конца коридора, оглянулась. Он как раз входил в дверь, расположенную по соседству с той, где Герту остановил тип по имени Урре. Что ж, теперь она знает его комнату. Но почему “лягушачья рожа”? Тот мокрый мяч, который ударил ей в лицо прошлой ночью, — что он с ней сотворил?

Герта ощупала пальцами лицо. Вроде всё как обычно. Зеркало, надо разыскать зеркало! Не похоже, однако, чтобы здесь имелся такой предмет роскоши.

В конце концов она обнаружила зеркало на кухне. Им оказался поднос, который её отправили начищать. Отражение в нём было не ахти, но всё же отвратительные коричневые пятна проступали весьма отчётливо. Неужели они останутся навсегда, открывая всем и каждому, что она связалась с тёмными силами, или исчезнут, когда дело будет сделано? Смутное воспоминание о ночном разговоре дало ей надежду, что верно последнее.

Если так, то чем быстрее она выполнит поручение Жаб, тем лучше для неё. Однако пока возможности ещё раз подняться наверх не представилось. Мужчину зовут Тристан. Хромой служка, который перед ним преклонялся, многое о нём знал. В своё время Тристан был командиром лучников и воеводой. Теперь он остался без службы и идёт в глубь страны — наверное, чтобы найти себе нового лорда. А быть может, он хочет создать собственную дружину; он уже говорил об этом кое с кем из других ветеранов, остановившихся на постоялом дворе. Пьёт он немного, тогда как его спутники, Урре, сын местного лорда, и его вассал заказывают столько вина, что хватит потопить корабль.

Герта с жадностью слушала эти отрывочные сведения, решив узнать всё, что только можно про наёмного солдата Тристана, которого она рассчитывала поймать в свои сети. Когда ей удавалось, она исподтишка следила за ним. Странно было глядеть на мужчину, который совершил над ней насилие и даже не догадывается, что она так близко от него.

Если бы не браслет на запястье, она, наверно, обратила бы на него внимание в последнюю очередь. Урре и двое или трое других пытались притиснуть её где-нибудь в углу, не разглядев сперва как следует лица. АТристан, когда она проходила мимо, оказывал ей маленькие знаки внимания, как будто её уродство ничего для него не значило. Он вёл себя не так, как она вправе была ожидать, и это её беспокоило.

Но она не изменила своего решения. И когда наконец ей удалось ускользнуть наверх, она пробралась к нему в комнату. На постели в беспорядке свалены были одеяла. Она не стала расправлять их, а сунула камень глубоко под подушку и поспешила в залу, где уже собирались посетители. На неё обрушился поток приказаний; она то бежала на кухню, то возвращалась обратно, неся полные кружки вина и тарелки с едой.

Начала сказываться усталость после целого дня непривычного труда. И потом, среди посетителей нашлись любители грубых потех, которым хотелось повеселить сотрапезников. Герте приходилось глядеть во все глаза, чтобы вовремя заметить подставленную ногу, стараться изо всех сил, чтобы не уронить поднос с кружками после внезапного толчка под локоть. Однажды у неё это не получилось, и дважды хозяйка отвешивала ей затрещины за испорченную еду.

Но в конце концов та же хозяйка отправила её из залы — вовсе не по доброте душевной, а для того, чтобы меньше проливалось вина и ронялось тарелок, — мыть посуду в крохотную клетушку, где стояла такая вонь, что Герта едва не потеряла сознание. Кое-как она дотянула до того момента, когда пришла хозяйка и отвела её в залу. Там она указала девушке на скамью-ларь у камина и пробурчала, что, дескать, это лучшая постель, на которую та может рассчитывать. Уставшая до полусмерти Герта улеглась на скамью. Остальные слуги тоже разбрелись по своим углам и конурам — комнаты в трактире были только для постояльцев.

Огонь на ночь прикрыли колпаком, но от камина ещё исходило тепло. Герта осталась в зале одна. Все косточки у неё болели, но она гнала прочь мысль о сне и ждала. Если всё пойдёт как надо, камень наверняка сделает своё дело нынешней ночью. Она должна увидеть это. А что дальше — там поглядим.

Герта нетерпеливо ёрзала на жёсткой скамье. Плащ и копьё — вот они, под рукой; набитые свежей соломой башмаки она даже не стала снимать.

Вдруг наверху лестницы появилась тень. Герта напряглась. Да, она оказалась права. Мужчина по имени Тристан прошёл мимо неё к двери. Завернувшись в плащ, Герта последовала за ним.

4

Опасаясь, что он обернётся, она держалась в тени дома. Однако он шёл решительным шагом человека, посланного куда-то по важному делу, не обращая внимания на то, что делается вокруг. Обогнув трактир с задней стороны, он направился к холмам.

Луна светила довольно ярко, но очертания её казались размытыми из-за лёгкой дымки на небе. Герта всё больше и больше отставала от Тристана, потому что юбка её намокла от снега и стала страшно тяжёлой, потому что каждый новый шаг давался ей много труднее предыдущего. Но её гнала вперёд мысль, что она должна быть рядом с Тристаном, когда он доберётся до места. Зачем? Чтобы увидеть, как Жабы отомстят ему? Не знаю, не знаю, подумала она, напрягая все силы, чтобы нагнать его.

Тем временем Тристан достиг уже первого ряда камней. Он ни разу не оглянулся. Герта давно перестала прятаться. Он скоро совсем пропадёт из виду! Она подобрала юбку и, тяжело дыша, побежала за ним.

Ага, вон он снова; но как до него далеко! Ладно, когда он доберётся до последнего ряда камней, до стены, ему придётся пройти вдоль неё до прохода. Поэтому ей удастся выиграть несколько драгоценных секунд, если она выберется на Старую Дорогу прямо сейчас. Сказано — сделано: проваливаясь в сугробы, Герта кинулась в направлении дороги. Дыхание со свистом вырывалось из её груди.

Копьё она оставила в зале и нащупывать дорогу теперь ей было нечем; кроме того, вдруг сильно заболел бок. Но, стиснув зубы, она продолжала свой путь. Уже видны впереди ворота. Тристан всё-таки немного опережает её.

Внезапно наверху одной из колонн вспыхнул холодный свет. В голубом сиянии собственные руки, которые она раскинула в стороны, чтобы не потерять равновесие, показались Герте изъеденными болезнью.

Тристан ступил в проход и остановился. Он словно в упор разглядывал то, что его поджидало внутри. На поясе у него висел меч, через плечо перекинут был лук. Он вышел из трактира во всеоружии, но до сих пор почему-то не обнажил меча и не наложил стрелу на тетиву.

Герта подковыляла к воротам. Подъём по склону окончательно лишил её сил. Но она чувствовала, что должна быть на площадке. Совсем рядом — протяни руку и дотронешься — стоял Тристан. Он стоял с непокрытой головой, свободный капюшон плаща был отброшен на плечи. Руки мужчины безвольно повисли по бокам. Герта посмотрела в ту сторону, куда устремлён был его взгляд.

Знакомые зелёные валуны. Но никаких жаб на них. Над камнями кружились голубые огоньки всех оттенков — от бледно-бледно-голубого до ослепительного густо-синего.

Герта ощутила, как влекут к себе эти огоньки. С трудом удалось ей поднять к глазам отяжелевшие ладони, чтобы заслониться от пляски огоньков. И сразу девушка почувствовала облегчение. Однако спутник её явно находился под властью чар.

Стараясь не замечать огоньки, Герта поглядела на Тристана. Почему он стоит неподвижно, почему не идёт к каменной ограде у зелёных валунов? Может, он превратился в камень, пойманный заклятьем, которое наложили на него Вечные Скалы? Стоит — глазом не моргнёт и даже вроде бы и не дышит!

Неужто таково их наказание: превратить человека в изваяние? Почему-то Герта была уверена, что месть Жаб мужчине, которого она сюда завлекла, будет куда страшнее. В сердце у неё вдруг шевельнулась жалость. Девушка с ожесточением отогнала непрошенную гостью. Она призвала на подмогу память, стараясь припомнить всё вплоть до самых отвратительных, самых унизительных подробностей. Вот что он сделал с ней, вот что, вот что! Это из-за него её выгнали из дома, из родной долины, лишили всего, а наделили взамен лягушачьей рожей! Что бы с ним сейчас ни сотворили, он полностью того заслуживает. Она подождёт и полюбуется, а потом пойдёт прочь отсюда и в назначенный срок, как и обещала Гуннора, родит сына или дочку, в которых не будет ничего от отца — ничего!

Наблюдая за Тристаном и прикрываясь одновременно от голубых огоньков сложенными ладонями, Герта заметила вдруг, что пальцы рук мужчины шевельнулись и медленно сжались в кулаки. Она заметила усилие, которого потребовало это движение, и поняла, что он, стоя неподвижно, ведёт отчаянный бой с околдовавшей его силой.

Отогнанное было чувство жалости возвратилось. Герта рассердилась на себя. Он не заслуживает иной доли, кроме мести, которую она выпросила для него у Жаб!

Медленно-медленно, словно тот был прикован цепью к тяжёлой гире, Тристан поднял один кулак. По лицу мужчины Герта увидела, чего ему это стоило. Она вжалась в скалу. Имей девушка верёвку, она привязала бы себя к камню — лишь бы не поддаться жалости.

Странный свет впереди, свет и что-то ещё, пока бесформенное, но таящее в себе угрозу, холодную угрозу, которая страшней запала самой жаркой схватки. Порождение ужаса, которому не найти равного во всей истории его народа. Как он попал сюда, во сне или не во сне, Тристан сказать не мог. Ему некогда было ломать над этим голову.

Чтобы противостоять тому, что пленило его, ему действительно необходимо собрать все силы. Нечто чужеродное хочет проникнуть в него, чего никак нельзя позволить, — пока не ослабела воля.

Откуда-то он знал, что, сохрани он контроль над телом, ему удастся изгнать чужака из мозга. Нельзя, нельзя повиноваться!

Тристан устремил всё внимание на пальцы рук. Сперва было такое ощущение, что плоть онемела… Однако он всё же сжал ладонь в кулак. Потом медленно поднял руку — еле-еле, ни на миг не позволяя себе расслабиться. Оружие… Что его меч, его лук против тех, кто обитает в здешних скалах? Он смутно сознавал, что те от души посмеются над людским оружием, направленным против них.

Оружие… меч… сталь… Подождите-ка, подождите… Память не подвела. Сталь! Что делал тот парень из пограничной с Пустыней долины: ложась спать, он положил в изголовье меч, а в ногах у себя воткнул в землю на глубину лезвия кинжал. Они тогда оставили его около каких-то весьма древних развалин стеречь лошадей. Он сказал, что между холодным железом человек может спать спокойно. Кое-кто, помнится, посмеялся над его суеверностью, но другие одобрили его поступок. Железо… вот чего опасаются древние Силы!

У него на поясе висит меч… и кинжал… железо… Спасение?.. Но схватка за кулак, за руку настолько обессилила Тристана, что ему подумалось: вряд ли я сумею проверить истинность верований предков.

Что им от него надо, тем, кто обитает тут? Им, им — он давно уже понял, что этих тварей тут несколько. Чего ради они привели его сюда? Тристан отмахнулся от вопроса. Думай о руке, приказал он себе, только о руке!

Безумно медленно рука его подползла к поясу; пальцы коснулись рукояти меча.

Да, меч у него простой, не какой-нибудь там аристократический клинок с рукоятью из серебра, отделанной бриллиантами, — боевой меч, испещрённый царапинами от множества схваток. И рукоять у меча железная, обмотанная толстой проволокой, чтобы не соскользнула вспотевшая ладонь. Кончики пальцев коснулись проволоки… Рука свободна!

Он немедленно покрепче ухватил рукоять, привычным движением выдернул меч из ножен и выставил его перед собой, лезвием к сумятице голубых огоньков. Пришло облегчение, но через какой-то миг Тристан понял, что передышка — временная. Затаившееся в этих горах зло победить совсем не так просто. Чужая воля обрушилась на руку воина. Меч задрожал в руке, он не в силах был держать его твёрдо. Скоро он вообще выронит его!

Тристан попытался сделать хотя бы шаг назад. Но ноги как будто погрузились в трясину, которая вцепилась в них мёртвой хваткой. Значит, ему повинуются только слабеющая рука и меч, который становится тяжелее с каждой секундой. Тристан обнаружил, что уже держит меч рукоятью вперёд, словно намеревается пронзить себя самого!

Из суеты голубых огней выросло слабо светящееся щупальце, поднялось в воздух, изогнулось и застыло. Кончик его устремлён был на человека. Следом за ним, колыхаясь, поднялось другое. Потом третье, четвёртое…

Кончик первого щупальца, который был тонким, как палец, начал утолщаться. Затем из него устремились во все стороны маленькие отростки. Внезапно Тристан обнаружил перед собой воплощённое зло, гротескную копию человеческой руки, большой палец которой был слишком длинным и тонким.

Тварь начала опускаться к Тристану. Неимоверным усилием воли человек перевернул меч, выставив его лезвие перед приближающейся рукой.

И снова ощутил мимолётный восторг триумфа. Ибо движение чудовищной руки замедлилось. Потом она качнулась влево, вправо, словно отыскивая прорехи в его защите. Но каким-то чудом Тристану удалось удержать меч, и он отразил все атаки.

Герта широко раскрытыми глазами следила за диковинной дуэлью. Лицо её врага было мокрым, ручейки пота сбегали со лба на подбородок. Рот его кривила гримаса, зубы были крепко стиснуты.

Но меч по-прежнему был в его руке, преграждая путь эманации Жаб.

“Ты!”

Слово звоном отдалось у неё в голове, оглушительным пронзительным звоном.

“Забери у него меч!”

Если она хочет, чтобы отмщение свершилось, надо повиноваться. Но хочет ли она? Герта распростёрлась под скалой, наблюдая за колдовской битвой. Лезвие меча перемещалось умопомрачительно медленно, но тем не менее всякий раз успевало отразить выпад голубой руки. Тристан еле двигается; почему же Жабы бессильны поразить его в быстрой атаке? Может, порождение этого щупальца стоило им очень многого?

“Меч!”

Снова боль в голове.

Герта не шевельнулась.

“Я не могу!”

Выкрикнула ли она эти слова, прошептала или только подумала? Девушка не знала, как не знала и того, почему месть уже не кажется ей приятной.

Темнота… связанные руки… шум сражения… один из воинов падает со стрелой в горле… победный клич… чья-то тень приближается к ней из мрака… видна лишь кольчуга… и меч…

Тяжёлая рука повергает её наземь… она слышит смех, грубый смех, который обжигает, хотя тело её, лишённое последней одежды, дрожит от холода… Ещё раз…

Нет! Она не хочет вспоминать! Не хочет! Им не удастся её заставить!

Герта пришла в себя. Увидела Тристана, продолжавшего свою отчаянную битву. Этот человек оскорбил её.

“Меч! Отними у него меч!”

Герта кое-как поднялась. Она должна была забрать меч. Тогда он на собственной шкуре узнает, что такое чувствовать себя беспомощным, униженным и… И? Каким ещё? Мёртвым? Жабы намерены убить его?

“Вы убьёте его?” — спросила она. Она никогда не думала, что расплата будет именно такой.

“Меч!”

Жабы не ответили. Они просто подхлестнули её к действию. Смерть? Нет, Герта была уверена, что смерти он избежит — по крайней мере такой, которая известна роду человеческому. Да, но…

“Меч!”

Девушку как будто ударили кнутом, требуя от неё бездумного повиновения приказу. Но получилось наоборот — боль пробудила в ней чувство опасности. Она вызвала к жизни силы настолько тёмные, настолько чужие, что с ними, пожалуй, не совладает и самый могущественный колдун из числа её соплеменников. Да, Тристан заслуживает наихудшей участи. Но наихудшей по человеческим меркам, а вовсе не этого!

Левой рукой Герта коснулась мешочка с травами Гунноры, который был спрятан у неё на груди. Пальцы правой руки пошарили по земле, нащупали камень. Прикосновение к мешочку с травами как будто изгнало из её головы тот голос. Он затих, точно отдалённый крик. Девушка подобрала камень…

Тристан неотрывно следил за щупальцем. Руку воина, которой он держал меч, разрывала боль от кисти до плеча. Он чувствовал, что вот-вот потеряет над собой контроль.

Герта нагнулась, разорвала подол юбки. На ладонь ей выпал второй мешочек с травами. Девушка ожесточённо принялась натирать им камень. Мелочь, конечно, но что она ещё может сделать…

И она швырнула камень в голубую руку. Та, извернулась, уклоняясь. Понимая, что это единственный шанс, Тристан со всей силой обрушил меч на щупальце, которое поддерживало руку.

Клинок прошёл сквозь него, как будто оно не имело субстанции, как будто оно было всего лишь порождением собственных страхов Тристана. Вспыхнул бледный свет. И вдруг — жадно разверстая рука исчезла вместе со щупальцем.

В тот же самый миг Тристан понял, что обрёл способность двигаться, и отступил на несколько шагов. Чья-то рука ухватила его, словно помогая идти. Он рванулся в полной уверенности, что это новая проделка врага, сбросил с себя руку. Раздался крик; Тристан резко развернулся в сторону.

Рядом с проходом у подножия скалы лежала какая-то тёмная куча. Тристан выставил меч, готовый отразить нападение, чувствуя, как возвращаются к нему силы. Куча зашевелилась. Из неё высунулась белая рука, ухватилась за колонну…

Его затуманенный рассудок прояснился. Женщина! И, значит, та штука, которая пролетела мимо мгновение назад, была направлена не в него, а в призрачную руку! Она на его стороне, она его друг.

Внезапно послышался новый звук, похожий на шипение потревоженной змеи. Причём не одной. Прижавшись спиной к скале возле женщины, Тристан бросил взгляд на середину площадки.

Щупальце, поражённое ударом меча, исчезло, но остались другие. Они больше не переплетались между собой; на концах их появились отвратительные подобия змеиных голов. И их было столько, что глупо было даже мечтать выстоять против них… Но ему не остаётся ничего другого.

Ощутив тяжесть на своём плече, он оглянулся. Женщина встала; одну руку она прижимала к своей груди, другой держалась за него. Тристан не мог разглядеть её липа, скрытого тенью капюшона. Но за шипением змей он услышал её голос. Слов он не разбирал, но по ритму догадался, что она поёт какую-то песню.

Одна из змей бросилась на него. Он выставил перед ней меч. Коснувшись клинка, тварь исчезла. Первая из дюжины. Сжимавшая меч рука снова отяжелела, все движения его опять замедлились.

Тристан попытался стряхнуть с себя женщину. Будь у него возможность хотя бы на мгновение выпустить меч из рук, он бы просто оттолкнул её.

— Отпусти меня! — крикнул он, извиваясь всем телом.

Она не ответила и вообще никак не отреагировала на его требование. И продолжала петь. Тристану показалось, что он слышит в её пении жалобные ноты, как будто она умоляет кого-то помочь им обоим.

Внезапно из её пальцев перетекло в его плечо и устремилось дальше по руке, по спине, к ногам, к животу живительное тепло и чувство свободы — свободы не от её объятий, а от тех уз, которые приковали его к этому месту. А посредине площадки яростно задёргались змеиные головы. Они парами сталкивались в воздухе, мгновенно образуя единое целое.

Теперь на людей нападали уже не маленькие головёнки, но здоровенные головищи, однако Тристан успевал отражать их выпады. А они двигались всё быстрее и быстрее. Пасти их были разверсты, но там не видно было ни ядовитых, ни вообще каких-либо зубов. Тем не менее Тристан знал, что если хоть одна пасть коснётся его или женщины, — пиши пропало.

Развернувшись вполоборота, он отразил атаку с фланга. Нога его поскользнулась, он упал на колено, едва не выпустив меч. Ухватив клинок покрепче, он услышал крик. Оставаясь в прежней позе, Тристан повернул голову.

Нападение последней змеиной головы оказалось хитрой уловкой, ибо отражая его, он вырвался из рук женщины. Две другие головы тут же накинулись на неё и полонили. К своему ужасу, Тристан увидел, что одна из змей почти заглотила голову женщины. Вторая тварь кольцами обвилась вокруг её талии. Если женщина и кричала, то голос её заглушал мерзкий колпак на голове. Бледно светящиеся червяки волокли её к своему логову; она не сопротивлялась. Навстречу им вытянулись ещё два отростка. На Тристана они уже не обращали внимания.

Хрипло вскрикнув, он в мгновение ока вскочил и набросился на державшие женщину щупальца. И вдруг в голове его раздался голос:

“Отойди, сын людской, не мешайся в наши дела. Тебя это не касается”.

— Отпустите её! — Тристан полоснул мечом по щупальцу на талии женщины. Оно вспыхнуло, но другое тут же заняло его место.

“Она привела тебя к нам, а ты хочешь её спасти?”

— Отпустите её! — ему некогда было думать о правдивости услышанного; он знал, что не должен позволить им увлечь женщину за собой, что иначе он — не мужчина. И потому ударил снова.

Змеи задвигались быстрее, стремясь укрыться за изгородью. Тристан не уверен был, живали ещё его помощница, голову которой по-прежнему скрывал отвратительный колпак. Тело её бессильно обвисло.

“Она наша! Иди — пока не раздразнил наш аппетит!”

Не тратя дыхания на никчёмные разговоры, Тристан вскочил на изгородь. Оттуда он принялся крушить щупальца, тащившие женщину. Руки его были слабыми, даже ухватив ими обеими меч, он с трудом поднимал и опускал его. Но упрямо продолжал битву. Мало-помалу ему начало казаться, что он побеждает.

Он заметил, что твари, которые обвились вокруг женщины, не тронули её руки, прижатой к груди. Поэтому Тристан обрушился на нижние кольца змеиных тел; он срубил последнее из них в тот момент, когда голова и плечи женщины оказались уже за оградой.

Впечатление было такое, что, как щупальца ни стараются, им не под силу втащить свою жертву к себе в логово целиком. Пока они были заняты этим, Тристан напал на них. Он перерубил всех змей, которые обвились вокруг головы и плеч женщины. На смену им поднялись новые. Но женщина упала на землю так, что щупальцам, чтобы вновь схватить её, нужно было проползти по её груди, а этого они почему-то сделать явно не могли.

Устало Тристан поднял меч и снова опустил его, чувствуя, что руки вот-вот откажут. И тут, буквально на миг, все до единого щупальца отступили. Левой рукой Тристан ухватился за руки женщины, которые она сложила на груди, и поволок её прочь.

Змеи злобно зашипели. Тела их заколыхались, задёргались. Они всё больше пригибались, прижимались к земле, освещая её бледным светом. Тристан взвалил женщину на плечо и, держась к врагу лицом, попятился дальше, готовый в любой момент отразить новую атаку.

5

Похоже было, что враги выдохлись. По крайней мере змеи так и остались за оградой. Внимательно следя за ними, Тристан отошёл на некоторое расстояние и рискнул остановиться и передохнуть. Положив женщину на землю, он притронулся к её щеке. Пальцы его ощутили холод и влагу. Мертва? Неужто её задушили?

Он сунул руку ей под капюшон, нащупывая пульс на горле. Ничего. Его ладонь опустилась ниже, туда, где сердце. Чтобы сделать это, ему пришлось разомкнуть её сложенные на груди руки. Когда он коснулся маленького мешочка, лежавшего меж её грудей, то ощутил тепло и торопливо отдёрнул руку — прежде чем успел сообразить, что в том мешочке не опасность, а источник жизненных сил.

Сердце её билось. Лучше оттащить её подальше, пока твари за оградой утихомирились, Вряд ли они отступятся.

Подумав немного, Тристан сунул меч в ножны, чтобы обхватить женщину обеими руками. Тело её оказалось куда более лёгким, чем он ожидал по внешнему виду незнакомки.

Его походка напоминала движения морского краба; одним глазом он следил за скопищем голубых огней позади, другим — высматривал путь. Лишь миновав два ряда камней, он облегчённо вздохнул.

Тристан чувствовал, как нечто пытается задержать его, силится вернуть обратно. Но, напрягая волю, стиснув зубы, он всё дальше и дальше уходил от проклятого места.

Одна за другой оставались за спиной каменные гряды. Колдовской свет становился слабее. Вскоре темнота сгустилась до такой степени, что Тристан начал опасаться, как бы им не сбиться с пути. Дважды он терял дорогу; приходилось обходить внезапно выраставший из тьмы валун и тем самым возвращаться туда, откуда они бежали.

Зрение обманывало его, некий внутренний голос звал обратно. Он приноровился делать так: замечал какой-нибудь ориентир впереди, в нескольких шагах, и смотрел на него, пока он не оказывался рядом, а затем выискивал следующий.

Наконец он миновал последний ряд камней. Женщина мягко лежала у него на плече. Он чувствовал себя таким слабым, таким усталым, как будто целые сутки шагал без передышки да ещё участвовал в кратковременной стычке в конце пути. Опустившись на колени, он положил свою ношу на Старую Дорогу, которую ветер совсем очистил от снега.

Небо было покрыто облаками. Луна, видно, пряталась за ними. Лежавшая на дороге женщина выглядела тёмной кучей тряпья. Тристан присел на корточки, пропустив руки между колен, и задумался.

Каким образом он попал туда, наверх, он не имел ни малейшего представления. Накануне вечером он, как обычно, лег в постель, а проснулся, только завидев тот мертвенный свет за оградой. Он ничуть не сомневался, что выдержал бой с древними Силами. Но что завлекло его туда?

Ему вспомнилось, как он открыл окошко в своей комнате, чтобы поглядеть на пейзаж. Неужто причина происшедшего с ним кроется в невинном любопытстве? А как же тогда слуги и хозяева постоялого двора? Не верится, что они спокойно живут тут, зная о столь грозной опасности. А может, будучи потомками первопоселенцев Гриммердейла, они нечувствительны к зову тёмных сил?

Подожди, подожди. Что там говорила эта тварь? Она сказала, будто его привела к ним та самая женщина, что лежит сейчас на дороге. Но если так, то зачем?

Тристан, подавшись вперёд, откинул край капюшона и нагнул голову, всматриваясь в лицо женщины. Однако во мраке ночи невозможно было разглядеть что-либо, кроме общих контуров лица.

Вдруг её тело откатилось в сторону. Женщина вскрикнула. В голосе её был такой ужас, что Тристан вздрогнул и застыл как изваяние. Оттолкнувшись от дороги, она кое-как поднялась. Руки её что-то искали в складках плаща. Она больше не кричала. Тоненький лучик луны пробился сквозь облачную завесу, высветив то, что женщина сжимала в руке.

Сверкнула сталь, Тристан успел перехватить её руку, прежде чем кинжал вонзился в его тело. Женщина словно обезумела, она извивалась, вырывалась, пиналась, пробовала даже кусаться. Наконец он грубо облапил её, как обошёлся бы с мужчиной, и ударил кулаком в подбородок. Тело её вновь обмякло и опустилось на дорогу.

Придётся тащить её до трактира. Может, пребывание в логове тех тварей помутило её рассудок и она теперь всех вокруг принимает за врагов? Оторвав от плаща полоску ткани, Тристан связал ей руки. Поднялся, взвалил женщину на спину и пошёл вниз, то и дело оскальзываясь, с трудом продираясь сквозь заросли кустарника. Дыхание женщины было еле слышным.

Который сейчас час, Тристан не знал. Однако над дверью трактира висел ещё ночной фонарь. Спотыкаясь на каждом шагу, воин подковылял к камину, опустил на пол свою ношу и потянулся за дровами. Больше всего на свете ему хотелось согреться.