Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

Не выдержав он замахнулся и с силой ударил по обивке

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2015-07-05


 

 Филипп Ванденберг

 Восьмой грех

 

 

 

  Пролог

 

 Дверь не отпирали, несмотря на продолжительные звонки. Не выдержав, он замахнулся и с силой ударил по обивке. Двое мужчин в черном, его свита, с недоумением переглянулись.

 — Открывайте же! — раздраженно закричал он. — Мы хотим вас видеть. Откройте именем Господа всемогущего!

 Из квартиры донесся испуганный женский голос:

 — Я вас не знаю. Что вам нужно? Убирайтесь вон!

 Вместо истерики, которой он ожидал, в голосе женщины чувствовалось недовольство. В любом другом случае дон Ансельмо ушел бы, но только не сейчас. Он знал точно (у него был сорокалетний опыт в решении таких вопросов), что для достижения цели есть множество способов. Но в этот раз все было иначе, совсем иначе. И дон Ансельмо долго боролся с собой, не зная, нужно ли совершать вторжение и пойти на столь ужасный поступок.

 За все время своего служения Церкви дон Ансельмо тысячи раз, а может, и больше изгонял дьявола (в том числе злых демонов — инкубов, еноха, левиафана), освобождая людей от невыносимых душевных мук, что всегда стоило ему здоровья. Для этой процедуры требовалась не только физическая сила. Ему было тяжело от переживаний, которые надолго поселялись в его памяти. Демоны, как бы они ни назывались — баалы или форкасы, с тремя головами, сильные или хитрые, — не останавливались ни перед чем, пытаясь овладеть и им самим.

 Однажды в него вселился демон крови Абу-Гош, который много лет жил в теле искалеченной девы из Перуджи, и после процедуры изгнания дон Ансельмо не фазу заметил, что злой дух одолел его. Церковник начал резать себе кожу, нанося увечья, а потом, взяв ножницы, хотел удалить бесполезный детородный орган. К счастью, братья вовремя остановили его. Они быстро приложили к телу Ансельмо мощи святой Маргариты Кортонской и изгнали демона. Упомянутая дева в молодости вела греховную жизнь, но позже, постоянно истязая себя, вернулась на путь истинный. Она резала себе бедра и живот.

 Дон Ансельмо вновь постучал в дверь и нажал на кнопку звонка.

 — Вы что, не помните, что мы договаривались?

 — Договаривались? Я ни с кем ни о чем не договаривалась.

 — Ну как же. На прошлой неделе. Неужели вы действительно не помните?

 — На прошлой неделе меня здесь не было, — раздался голос из глубины квартиры.

 — Я знаю, — ответил Ансельмо.

 Это была чистая правда, и ему не хотелось давать женщине лишний повод для беспокойства.

 — Как всегда, — пробормотал один из сопровождающих, тот, что постарше, лет пятидесяти, высокого роста, загорелый, с блестящей лысиной. — Мы, невропатологи, говорим о неврастенической шизофрении. Нередки случаи, когда пациент не помнит недавно происшедших событий.

 — Чепуха, — раздраженно ответил дон Ансельмо. — Это демон Исаакарон. Он подавляет все здравые мысли и заставляет человека поддаваться соблазнам, действовать во имя наслаждения или, как сегодня говорят, секса.

 Второй сопровождающий, полный розовощекий молодой человек с короткой стрижкой, потупил взгляд, делая вид, будто рассматривает свою начищенную до блеска обувь. При взгляде на него не возникало сомнений, что это студент духовной семинарии.

 Перепуганный ученик обеими руками держал похожую на чемодан кожаную сумку с предметами, необходимыми для изгнания дьявола. В ней были две бутылки с различной водой, фиолетовая стола, толстые белые свечи, латунное распятие размером двадцать пять на пятьдесят сантиметров, автомобильные ремни безопасности и маленькая книжица в красном кожаном переплете с золотой тисненой надписью «Rituale Romanum Editio prima post Typicam».[1]

 Шум привлек нежелательную свидетельницу, консьержку, которая подсматривала за ними с нижнего этажа, прячась за перилами. Когда студент заметил ее, он кивнул, указывая вниз, на лестничную клетку, и тем самым давая знать святому отцу.

 Дон Ансельмо перегнулся через перила и глухим голосом прошипел:

 — Уходите отсюда, это вас не касается!

 В тот же миг женщина исчезла. Внизу щелкнул замок.

 Вдруг совершенно неожиданно дверь открылась. Женщина, появившаяся в дверном проеме, была в тонком голубом халате. Ее бледное, без косметики лицо, а также небрежно собранные в пучок волосы делали ее вид непристойным.

 «Какая роскошная женщина», — подумал дон Ансельмо, который раньше никогда такого не видел, но был предупрежден и знал, с кем предстоит иметь дело. Именно ему раньше других удалось сбросить оцепенение.

 Пока оба его спутника ошеломленно смотрели на хозяйку, священник переступил порог квартиры. В комнате царила душная липкая теплота, что было странно для этого времени года. Квартира находилась на верхнем этаже, однако ночная прохлада, судя по всему, сюда не добралась.

 Несмотря на жару, женщина плотнее запахнулась в халат — то ли от смущения, то ли из стыда перед тремя незнакомыми мужчинами.

 — Вы из полиции? У вас есть ордер на обыск? — Она растерянно смотрела на гостей, хлопая ресницами, оттенявшими ее большие глаза.

 Дон Ансельмо протянул лист почтовой бумаги.

 — Мы не из полиции, синьора. Вы знаете, о чем идет речь!

 Но синьора была слишком взволнованна, чтобы разобрать написанное на латыни. Она увидела только папский герб на шапке казенного письма и место отправки — Gitta del Vaticano. Ниже жирными буквами было выведено: «NORMA OBSERVANDA CIRCA EXORCIZANDAM А DAEMONIO».

 Тех знаний латинского языка, которые она получила в школе, едва хватило, чтобы с горем попонам разобрать следующее: «Инструкция по изгнанию демонов».

 Прекрасная синьора глубоко вздохнула. «Будут изгонять злых духов!» — пронеслось у нее в голове. Она слышала об этом, даже видела голливудский фильм «Изгоняющий дьявола», эту жуткую ерунду, в которую она никогда не верила. Немыслимо, что сегодня такое еще существует.

 — Послушайте, вероятно, произошла какая-то ошибка! — громко произнесла она. — Вы действительно считаете, что я одержима дьяволом?

 Дон Ансельмо улыбнулся, но его голос прозвучал серьезно:

 — Сатана часто овладевает прекрасными созданиями, которых сотворил Господь.

 Синьора зашлась громким деланным смехом. Она хохотала так, что в какой-то момент поперхнулась и закашлялась, едва не задохнувшись.

 Святой отец многозначительно посмотрел на невропатолога, и доктор ответил ему чуть заметным кивком. Дон Ансельмо отстранил женщину рукой и прошел вперед, сказав:

 — Мы не хотим поднимать шум.

 За ним молча последовала свита. Застигнутая врасплох, синьора не успела помешать их вторжению.

 — Меня зовут дон Ансельмо, — представился священник, осматривая обставленную со вкусом гостиную. — А это невропатолог, доктор… Впрочем, его имя не имеет значения. — Он повернулся к юноше и добавил: — Анджело, начинающий теолог, подающий надежды. Он будет помогать мне при очищении.

 Анджело неуклюже поклонился, словно цирковой артист в начале представления, и протянул священнику сумку.

 — Постойте, что все это значит? — Синьора, бросив взгляд на телефон, поднялась с дивана.

 Пока святой отец раскладывал содержимое сумки на низком журнальном столике, женщина отчаянно искала способ, как выпутаться из этой неприятной ситуации.

 — Я спрашиваю вас, что это за чепуха? — почти кричала она, испуганно глядя на вещи, которые достал дон Ансельмо. — Сейчас же убирайтесь из моей квартиры!

 Увидев четыре ремня безопасности, которые священник аккуратно разложил на столике, женщина издала нескончаемый пронзительный крик. В этот момент полный студент зашел сзади и с чудовищной силой придавил ее к спинке дивана. В тот же миг рядом оказался доктор. Когда синьора увидела в его руке шприц, она начала биться, как невменяемая. Но любое сопротивление было бесполезно. Женщина почувствовала укол в правое бедро, потолок в комнате закачался, и вскоре ее охватило безразличие.

 Она спокойно наблюдала, как студент связывает ей ноги, накладывает на запястья ремни. Когда он поднял ее и понес в спальню, женщина уже не могла защищаться. Пропустив ремни под кроватью, над которой высился легкий балдахин, студент плотно затянул их, связав друг с другом.

 Приложив правую руку к горлу синьоры, доктор считал пульс.

 — Пульс сорок шесть, — сказал он, удивленно подняв брови. — Тяжело подобрать нужную дозу, предварительно не осмотрев пациента.

 — Это Исаакарон! Он завладел ее сознанием! — возбужденно закричал дон Ансельмо. — Но я изгоню его из тела этой прекрасной женщины. — Дьявольская улыбка промелькнула на лице экзорциста: он понял, что его час настал.

 Священник набросил тяжелую фиолетовую столу. Потом открутил крышки у обеих бутылок с водой. Из одной дон Ансельмо налил себе в ладонь воды и побрызгал на синьору.

 Та никак не отреагировала. Только когда он повторил процедуру, налив из второй бутылки, женщина стала качать головой вправо и влево. Ома слегка приподнялась и тихо произнесла:

 — Что вы делаете со мной, свиньи? Развяжите меня! Трое против одной слабой женщины! Вам не стыдно?

 Студент отпрянул и сторону, будто его поразил молнией Всевышний. Он закрыл глаза, почувствовав внезапную боль от этих слов. Доктор напряженно следил за священником, ожидая, как тот отреагирует. Но дон Ансельмо, казалось, ничего не замечал.

 — Сам демон овладел ею и произносит эти слова, — прошептал он и обратился к невропатологу: — Вам, должно быть, интересно, зачем я поливаю ее водой из этих бутылок? Я хотел знать наверняка, что мы не имеем дело с истерией. В этом случае, дабы привлечь к себе интерес окружающих, многие люди ведут себя так, будто они не в себе. И тогда, доктор, синьора стала бы вашей пациенткой, а мне здесь нечего было бы делать. Итак, я начал с Exorzismus probativus. Сначала я окропил синьору обычной водой. Как вы видели, с ее стороны не последовало никакой реакции. Вода во второй бутылке — святая. Вы сами видели, как демон на нее отозвался.

 — Дон Ансельмо… — перебил своего учителя студент. — Дон Ансельмо…

 Святой отец поспешил к Анджело и, взяв в руки Rituale Romanum, уверенным движением открыл на нужной странице. Потом он взял в правую руку распятие, встал на колени перед дрожащей синьорой и начал обряд:

 — Отче всемогущий, единый Бог, приди к человеку, которого ты создал по своему образу и подобию, спаси от гибели. Господь, обрушь гнев свой на тварь, что таится в твоем виноград нике. Господь всесильный, устраши его, изгони из тела дочери своей. Чтобы не владел он больше той, которую ты оберегаешь, которая создана по образу и подобию твоему.

 Красавица дергала за ремни, которыми была привязана к кровати. Они затягивались все сильнее, оставляя на ее теле болезненные темно-красные следы. Потом женщина начала метаться, и ее безупречное тело обнажилось. Совершенно обессиленная, синьора хватала ртом воздух.

 Находясь на грани обморока, студент расстегнул свой белый воротничок. После отлучения от материнской груди в возрасте полутора лет ему не приходилось видеть так близко обнаженное женское тело. Участвуя в этой возбуждающей, почти сексуальной сцене, студент укоризненно смотрел на дона Ансельмо.

 Невропатолог, который был знаком с подобными симптомами истерии, не был особо удивлен, хотя и отметил, что процедура оказалась чрезмерно тяжелой как для психического, так и для физического состояния синьоры.

 — Я рекомендовал бы вам немедленно прекратить обряд, — заявил он, пытаясь перекричать вой, скулеж и визг красавицы.

 Но дон Ансельмо, казалось, пропустил его совет мимо ушей.

 Святой отец еще раз окропил бушующую синьору святой водой из бутылки. Та продолжала истошно кричать, и экзорцисту пришлось повысить тон:

 — Я приказываю тебе, кто бы ты ни был, нечистый дух, и всем твоим прислужникам, которые овладели этой дочерью господней, назвать имя свое и обозначить день и час своего ухода знаком. Ты будешь повиноваться мне. И не посмеешь причинить вред созданию этому или всем присутствующим!

 Едва дон Ансельмо закончил читать свое заклинание, синьора закричала с такой силой, на которую только была способна:

 — Помогите! Помогите! Слышит меня кто-нибудь? На помощь!

 Крик был таким оглушительным, что священник подал знак студенту водрузить на голову синьоры подушку, чтобы на шум не сбежались все жильцы.

 Прекратите, вы не имеете права! — Доктор попытался остановить юношу и вырвать у него из рук подушку.

 Но с божьей помощью студент так отпихнул невропатолога в сторону, что тот споткнулся и рухнул на пол.

 — Я этого так не оставлю! — зло крикнул доктор, поднялся и заковылял к двери. — Можете считать, что наша совместная работа прекращена, — с пеной у рта заявил он, удаляясь.

 Потом хлопнула дверь.

 Подушка приглушила крики красивой синьоры. Но женщина продолжала конвульсивно двигаться, пытаясь освободиться от ремней.

 Вид ее обнаженного тела порождал в мозгу студента все новые и новые греховные мысли. «Как же выглядят ангелы на небе, если на земле у дьявола такое соблазнительное обличье?» — думал он.

 У дона Ансельмо не было таких мыслей, он продолжал свою работу.

 — Заклинаю тебя, старая змея, перед властителем живых и мертвых, выйди из этой девы, которая ищет защиту в лоне Церкви. Заклинаю тебя Отцом всемогущим, Сыном и Святым Духом. Заклинаю апостолом святым Павлом, кровью мучеников Господних. Заступничеством всех святых. Заклинаю силой веры христианской. Изыди же, искуситель, враг добродетели.

 — Дон Ансельмо, дон Ансельмо! — завопил студент. — Посмотрите!

 От страха он дрожал всем телом.

 

 

 

  Глава 1

 

 Альберто, шофер кардинала, вжал педаль газа в пол, и мотор маленького «фиата» взвыл, как раненый зверь.

 Кардинал Гонзага сидел на заднем сиденье ровно, словно египетская статуя. Глухим голосом он просипел:

 — Мы должны быть на месте до рассвета!

 — Я знаю, ваше преосвященство! — Альберто взглянул на мерцавшую зеленым светом приборную панель: часы показывали двадцать два десять.

 В этот момент заговорил попутчик, сидевший рядом с Альберто. С тех пор как они выехали на автостраду А-1 за Флоренцией и направились в сторону Болоньи, монсеньор Соффичи, личный секретарь кардинала, не проронил ни слова. Джанкарло Соффичи не слыл молчуном, но в этой ситуации, чтобы скрыть волнение, он молчал как рыба.

 Сначала Соффичи откашлялся, а затем, не сводя глаз со стоп-сигналов движущейся впереди машины, сказал:

 — Позвольте заметить, ваше преосвященство. Никому не пойдет на пользу, если мы свалимся в кювет, — ни вам, ни тем более святой Церкви!

 — Чепуха! — недовольно прошипел Гонзага и вытер рукавом черного пиджака вспотевшую лысину. Он плохо переносил жару душной августовской ночи.

 Альберто время от времени смотрел на него, поглядывая зеркало заднего вида.

 Ваше преосвященство, напрасно вы решили воспользоваться моей машиной. Ведь в служебной машине есть кондиционер, и все было бы не так плохо.

 — Не ваше дело об этом рассуждать, — заявил Гонзага, даже не глянув на шофера.

 Тут вмешался монсеньор:

 — Да, большой черный лимузин с номером Ватикана! А еще полицейский эскорт с мигалками и сообщения в прессе: «Сегодня ночью его преосвященство кардинал курии Филиппо Гонзага ехал по автостраде из Флоренции в Болонью»…

 — Замолчите! — крикнул кардинал, прерывая речь своего секретаря. — Ни слова больше. Я не жалуюсь. Мы сами решили, что так будет безопаснее всего. Трое мужчин, едущих ночью из Рима в направлении Бреннера, не вызовут подозрений. Basta.

 — Хорошо придумано, ваше преосвященство, — извиняющимся тоном произнес Альберто.

 Потом в машине снова воцарилось гнетущее молчание.

 Альберто постоянно ехал со скоростью сто шестьдесят километров в час. Кардинал с заднего сиденья упрямо смотрел в ночь через лобовое стекло, где шарившие лучи фар с трудом выискивали дорогу.

 Соффичи, мускулистый мужчина сорока лет (короткая стрижка, очки в золотой оправе), что-то беззвучно шептал, как будто молился.

 — Вы не могли бы молиться про себя? — нервно попросил кардинал, и монсеньор послушался, перестав шевелить губами.

 За Моденой, где шоссе А-1 поворачивало на запад, к Милану, а А-22 уходило на север, под рев мотора прозвучала мелодия «Аллилуя». Она исходила из кармана пиджака Соффичи. Секретарь нервно нащупал мобильник и, взглянув на экран, повернулся в сторону заднего сиденья:

 — Это вас, ваше преосвященство!

 Гонзага, который в мыслях, казалось, находился где-то далеко, потянулся за телефоном, не взглянув на секретаря:

 — Дайте сюда!

 Наконец он приложил трубку к уху.

 — Pronto![2] — Мгновение кардинал молчал, потом коротко ответил: — Я понял кодовое слово. Надеюсь, мы уложимся в срок. Я чувствую себя в роли египетской мумии, как этот… — Он запнулся.

 — Тутанхамон! — подсказал с переднего сиденья Соффичи.

 — Точно. Как Тутанхамон. Ну, с Богом. — Кардинал Гонзага вернул мобильник секретарю и глухо произнес: — Если ничего не выйдет, можете поставить другую мелодию.

 Секретарь обернулся:

 — Но что может пойти не так, ваше преосвященство?

 Гонзага театрально воздел руки, будто хотел пропеть Теdeum,[3] но его слова прозвучали кощунственно:

 — Немногим больше того, что сделал для нас Иисус. Не удивлюсь, если наш план провалится в самый последний момент.

 Некоторое время в машине царило тягостное молчание. Наконец Гонзага прошептал, будто кто-то сейчас мог подслушать их разговор:

 — Кодовое слово — «Апокалипсис 20:7». Альберто, вы меня поняли?

 — «Апокалипсис 20:7», — повторил шофер и уверенно кивнул. — В котором часу нас ждут?

 — В три тридцать. На всякий случай еще до рассвета.

 — Madonna mia, как же я смогу это сделать?

 — С Божьей помощью. Дави сильнее на газ!

 Автобан тянулся бесконечной ровной лентой по долине вдоль реки По. Ночь и монотонный гул мотора навевали сон. Даже Альберто пришлось бороться с усталостью. Но затем он вспомнил о цели поездки. Абсурдная авантюра, в детали которой, кроме кардинала, были посвящены лишь он и монсеньор Соффичи.

 После долгого молчания кардинал Гонзага вновь обратился к секретарю:

 — Это кодовое слово очень символично. Вы знаете текст «Откровений»?

 — Конечно, ваше преосвященство.

 — И седьмой стих двадцатой главы?

 Соффичи осекся:

 — Как раз сейчас этот стих не приходит мне на ум, но все остальные я могу цитировать на память.

 — Вот, Соффичи, теперь вы знаете, почему дослужились лишь до монсеньора и не выше.

 — Позвольте сделать замечание, ваше преосвященство. Я очень рад и тому титулу, который мне положен по моей должности!

 Гонзага привык подобным образом оскорблять своего секретаря, и Соффичи оставалось отвечать на такой вызов лишь мысленно.

 Душный воздух в машине был пропитан запахом «Роит Monsieur» от Коко Шанель. Эту туалетную воду Гонзага покупал в превосходном бутике на ватиканском вокзале и натирал ею лысину, следуя совету одного церковного служки из Санта-Мария Маджоре. Как-то после очередной литургии тот под большим секретом поведал кардиналу, что это якобы должно вызвать рост волос.

 Даже в темноте было видно, как секретарь в такт своим мыслям невольно покачивал головой.

 — Я скажу вам, что написано в седьмом стихе двадцатой главы! — сказал кардинал.

 — Не нужно, — перебил его Соффичи. — У меня этот стих лишь на секунду вылетел из головы. Он гласит: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей…»

 — Браво, монсеньор, — сдержанно произнес Гонзага. — Но я все равно не вижу никакой связи с нашей миссией.

 Альберто, с самого начала посвященный в тайную операцию, сдержал улыбку и постарался сосредоточить внимание на машине, которая вот уже тридцать километров неотрывно висела у них на хвосте. Каждый раз, когда он пытался ехать быстрее, этот неприятный попутчик тоже прибавлял газу. Если Альберто сбавлял скорость, так же поступал и водитель ехавшего позади них автомобиля.

 Чтобы отвязаться от настырного преследователя, Альберто увеличил скорость.

 Это случилось где-то между Мантуей и Вероной: взревел мотор, и преследователи пошли на обгон, настолько приблизившись к «фиату», что Альберто вынужден был затормозить. На этот рискованный маневр шофер ответил отборной бранью, на что секретарь лишь интеллигентно кашлянул. Вдруг из правого окна машины высунулась рука с красной мигалкой: полиция.

 — Ну вот, только этого не хватало, — простонал Альберто.

 Он неохотно подчинился указаниям полицейского, который махал рукой.

 Маневр полицейских был тщательно продуман. В трехстах метрах как нельзя кстати нашлась неосвещенная парковка. Туда, следуя за полицейскими, должен был заехать маленький «фиат».

 Едва автомобиль Альберто остановился, как из полицейской машины вышли трое мужчин с автоматическими пистолетами на изготовку.

 Соффичи скрестил руки и, отчетливо произнося слова, начал читать молитву. Кардинал сидел молча, без движения, как будто был мертв. Шофер кардинала, несмотря на критическую ситуацию, сохранял спокойствие. Он молча опустил стекло, и в лицо ему ударил яркий свет фонаря.

 — Выйти из машины!

 Альберто нехотя, с подчеркнутой медлительностью подчинился грубому приказу. Но как только он вышел из автомобиля, карабинеры заставили его прижать руки к крыше машины.

 Альберто, всегда отличавшийся умением сдерживать себя в любой ситуации, что было нехарактерно для настоящего итальянца, издал сдавленный стон. Однако он тут же успокоился, почувствовав дуло пистолета, уткнувшееся ему в спину.

 — Послушайте! — закричал он после того, как полицейские обыскали его с ног до головы. — Я шофер его преосвященства кардинала курии Гонзаги.

 — Ага, — ответил главный из полицейского трио, — а я — китайский император. Документы!

 Альберто указал на багажник. Полицейский оставил шофера и направился к багажнику, по пути осветив салон машины.

 — Он что, мертв? — испуганно спросил он у Альберто, указывая на заднее сиденье.

 — Это кардинал Гонзага!

 — Я уже слышал. Мы еще вернемся к этому. Я говорю о том, что ваш пассажир не подает признаков жизни.

 — На это есть свои причины.

 — Я просто внимательно вас слушаю, — внезапно донесся голос из «фиата». Кардинал, который слышал разговор полицейского и Альберто через открытую водительскую дверь, решил наконец вмешаться.

 Полицейский обратился к двум своим товарищам:

 — Я и вправду подумал, что мужчина мертв.

 Когда он начал открывать багажник, остальные обступили его.

 — Madonna! — закричал долговязый полицейский, который был выше двух других на целую голову. Судя по всему, он был главным в оперативной группе. Ног его знает, что он ожидал увидеть в багажнике старого «фиата», но никак не пурпурно-красную ленту, аккуратно выложенную на черной мантии с красной накладной вышивкой, и отдельно лежавшую пурпурную бархатную шапочку.

 Из алой сафьяновой папки Альберто вынул паспорт с золотой надписью «Citta del Vatikano» и протянул его карабинеру.

 Полицейский беспомощно взглянул на своих коллеги, увидев, что они все еще держат пистолеты наизготовку, что-то прошипел сквозь зубы. Те сразу же опустили оружие.

 На фото в паспорте кардинал выглядел намного моложе (время не щадит даже кардиналов), по подлинность документа не вызывала ни малейшего сомнения. Имя: С. Е. Филиппо Гонзага, Cardinale di Curia; место жительства: Citta del Vaticano.

 Полицейский оттолкнул коллег в сторону и, отдав честь, подошел к задней, пассажирской, двери салона, где все так же неподвижно сидел кардинал Гонзага.

 — Простите, ваше преосвященство, — громко сказал полицейский, вглядываясь сквозь стекло закрытого окна. — Мы не знали, что ваше преосвященство решит отправиться в путь на старом «фиате». Но я всего лишь выполнял свои обязанности…

 Гонзага бросил оценивающий взгляд на сокрушавшегося полицейского, потом чуть опустил стекло и высунул наружу левую руку.

 Держа паспорт с золотой надписью кончиками пальцев, полицейский осторожно протянул его и резким кивком приказал своим подчиненным убираться.

 — Все закончилось как нельзя лучше, — усмехнулся Альберто, вновь занимая водительское кресло.

 

 

 

  Глава 2

 

 В понедельник ночной поезд Мюнхен—Рим прибыл на станцию Термини с опозданием. Мальберг спал плохо, а завтрак, который принес проводник, был просто катастрофой.

 Он уныло вынес чемодан на перрон и на безупречном итальянском сказал таксисту, куда ехать:

 — Via Giulia 62. Hotel Cardinal, per favor.

 Это оказалось роковой ошибкой: таксист стал рассказывать историю своей жизни, к которой Мальберг не проявлял ни малейшего интереса. В памяти у него осталось лишь то, что у таксиста было пять дочерей. Гостиница располагалась недалеко от Пьяцца Навона, в квартале бесчисленных антикварных магазинчиков. Он уже неоднократно здесь останавливался, и портье, стоящий за красной стойкой, поприветствовал его с порога.

 В номере на втором этаже Мальберг печально распаковал чемодан (он ненавидел упаковывать и распаковывать вещи), потом снял трубку и набрал одиннадцатизначный номер мобильного телефона.

 Прошла целая вечность, прежде чем в трубке прозвучал сонный женский голос:

 — Алло-о-о?

 — Марлена? — неуверенно спросил Мальберг.

 — Лукас, ты? Куда ты пропал? Который час?

 — Подожди, давай по порядку, — повеселел Мальберг. — Да, это действительно я. Я только что остановился в гостинице «Кардинал». И сейчас без, четверти одиннадцать. Гще вопросы будут?

 Женщина рассмеялась:

 — Лукас, ты остался таким же шутником!

 — Мы с тобой договорились, помнишь?

 — Я знаю, но утро теперь не мое время. Послушай, через час я заберу тебя возле гостиницы и мы вместе поедем к маркизе. До скорого.

 Мальберг озадаченно повесил трубку: он ожидал услышать слова прощания, но Марлена закончила разговор раньше.

 Собственно, он знал взрывной характер Марлены, ее привычку молниеносно менять род деятельности или полностью отдаваться какому-нибудь захватившему ее делу. Они сидели в школе за одной партой целых два года. А когда встретились на двадцатилетие выпуска, то Ленка, как он ее пренебрежительно называл, вызвала удивление и даже восторг. Из довольно простодушной девчонки получилась настоящая светская дама.

 Решив стать учителем биологии, она вскоре после экзаменов забросила учебу. С какой целью она поехала в Рим, Марлена говорить не хотела. Она также не распространялась о том, на какие средства живет. В отличие от всех остальных одноклассниц она все еще не вышла замуж. И это удивляло.

 У Лукаса Мальберга, обеспеченного антиквара из Мюнхена, Марлена вызвала довольно сильные эмоции. Когда он звонил ей на прошлой неделе, она упомянула в разговоре, что знает одну обедневшую маркизу, которая хочет продать коллекцию книг покойного мужа. В ней были ценные фолианты пятнадцатого столетия. Мальберг сразу заинтересовался. Но, разумеется, он ехал в Рим не только за книгами.

 Он был завидным холостяком, Марлена — красивой женщиной, а Рим — отличной декорацией для потрясающего романа.

 Конечно же, Марлена опоздала. Лукас ничего другого и не ожидал, ведь в Риме было сумасшедшее движение. Но когда часы показали половину первого, Мальберг снова взял телефон и набрал номер ее мобильного. Однако в трубке голос автоответчика произнес: «Этот номер временно недоступен».

 Лукас попробовал дозвониться во второй раз, думая, что ошибся при наборе номера.

 После третьей попытки Мальберг сдался и беспомощно посмотрел из окна на улицу.

 Мальберг занервничал. Может быть, что-то случилось? Но тогда почему Марлена не дала об этом знать?

 На бумажке с ее номером с обратной стороны был напи сан адрес: Виа Гора, 23. Выйдя из гостиницы, Мальберг поймал такси.

 

 Дом в Трастевере, пятиэтажная коробка, ничем не отличающаяся от остальных, выглядел довольно запущенно. Он простоял уже добрую сотню лет, и помпезный вход с двумя колон нами по бокам уже не мог его украсить — требовался срочный ремонт.

 Благодаря рассказам Марлены Мальберг знал, что она жила в пентхаусе с видом на Тибр, недалеко от трассы.

 Пройдя мимо полной консьержки, которая сидела в своей комнате на первом этаже и с грустью смотрела на улицу через приоткрытую дверь, Мальберг успел прочитать фамилию на табличке: «Феллини». Улыбнувшись, он подошел к лифту, старому чудищу, сделанному из махагона и полированного стекла, которое издавало стонущие и фыркающие звуки. Пока лифт спускался, они разносились по всему парадному. Маль берг, от природы не любивший движение вверх, выбрал путь пешком.

 На лестнице было душно. Пахло мастикой и чистящим средством. По мере того как он поднимался, ему встретились двое мужчин, сбегавших вниз.

 — Не могли бы вы быть повнимательнее! — крикнул он им.

 Дойдя до верхнего этажа, Мальберг вытер пот со лба.

 На двустворчатой белой двери не оказалось именной таблички. К стене был прикреплен звонок из латуни. Мальберг позвонил.

 Из квартиры не доносилось ни звука.

 Через время Мальберг нажал кнопку звонка во второй раз, а когда не последовало никакого ответа, — ив третий, и в четвертый. Наконец он постучал в дверь и крикнул:

 — Это я, Лукас! Почему ты не открываешь?

 В этот момент дверь мягко подалась. Она была не заперта. Мальберг колебался. Помедлив, он все же вошел в квартиру.

 — Марлена? Все в порядке? Марлена?

 Лукас, остановившись, прислушался и снова позвал:

 — Марлена?..

 Ответа не было.

 Мальберга охватил панический, почти парализующий страх. Он внезапно почувствовал ужас перед неизвестностью.

 — Марлена?

 Мальберг двигался осторожно, стараясь производить как можно меньше шума. В воздухе стоял терпкий запах, похожий на запах лилий. Скорее подсознательно он замечал позолоченные парчовые обои в коридоре, дорогую отделку и антикварную мебель.

 Прихожая была обставлена роскошной, но громоздкой мягкой мебелью, на полу в беспорядке лежали американские ковры с длинным ворсом. Марлена насчет квартиры не преувеличивала: вид на Рим открывался потрясающий. Здесь можно жить.

 Но еще до того как Мальберг погрузился в свои мечтания, его вернул к действительности телефон: он лежал на полу, а шнур был выдернут из розетки. Что-то явно было не так.

 Мальберг нагнулся, чтобы поднять телефон, но вдруг заметил, что дверь в ванную открыта.

 На черном плиточном полу блестела большая лужа воды. Мальберг подошел поближе. Теперь он понял, откуда доносился запах лилий. Дорогая пена для ванн. Когда он вошел в ванную комнату, его сердце бешено забилось.

 Как зачарованный, Лукас уставился на роскошную белую джакузи. Марлена лежала в переполненной до краев ванне. Голова находилась под водой, но белки глаз, закатившихся под лоб, были хорошо видны. Лицо женщины исказилось в гримасе, словно она кричала в смертельной схватке. Длинные темные волосы струились в воде, будто водоросли. Хотя ее прекрасное загорелое тело было обнажено, от него исхо дил какой-то неведомый страх. Ноги и руки были вывернуты, и Марлена напоминала выброшенную прибоем мертвую птицу.

 — Марлена, — произнес Мальберг, едва не плача. Он понимал, что ей уже ничем не поможешь. — Марлена…

 Мальберг не знал, как долго он простоял в дверях ванной комнаты. Но когда на лестнице раздались голоса, в голове тут же мелькнула мысль, что ему нужно поскорее убираться из квартиры. Если его здесь застанут, он сразу же попадет под подозрение. Лукас не мог поверить, что Марлену убили: ее смерть казалась абсурдной.

 Уходя, Мальберг еще раз окинул взглядом гостиную и внезапно заметил записную книжку, лежавшую на столике. Он решил забрать ее, подумав, что Марлена могла указать его имя, адрес и телефон. Сунув записную книжку в карман куртки, Мальберг ушел, не забыв тихонько прикрыть дверь.

 Но как незаметно выбраться из этого дома? Он не настолько велик, чтобы незнакомый посетитель остался незамеченным.

 Мальберг уже спустился на цыпочках на два этажа ниже, когда старый лифт пополз вверх. Сквозь сетку проволочного ограждения шахты он увидел женщину средних лет. Казалось, она его не заметила. Добравшись до первого этажа, он остановился.

 Как и раньше, дверь в комнату консьержки была приоткрыта. Там громко играло радио. Мальберг все не решался идти. Если бы он прошел мимо, консьержка наверняка бы заметила его. Но тут ему помог случай.

 Пушистая толстая кошка выскочила из за двери, держа что-то в зубах. Громко ругаясь, консьержка, полная женщина с короткой стрижкой и блестящими серьгами в ушах, преследовала животное вплоть до выхода из подъезда. Этим и воспользовался Мальберг, чтобы выскользнуть из дома.

 Лукас неспешно шел по Виа Гора в направлении Тибра. Он сильно нервничал и чувствовал, как холодные капли пота стекают по спине. Он хотел убраться отсюда как можно скорее, но какой-то внутренний голос предостерегал его: бежать нельзя — это вызовет подозрение.

 Странно, но Лукас чувствовал себя отчасти виновным в смерти Марлены. Он вспомнил, как еще утром она весело го ворила по телефону. Почему он так долго ждал? Почему не поторопился? Он пришел слишком поздно, и вот… Не в силах больше сдерживаться, Мальберг разрыдался. Он плакал так безутешно, что слезы ручьем потекли по его лицу.

 Что же случилось на пятом этаже дома № 23 по Виа Гора? Еще три часа назад он разговаривал с Марленой по телефону. Теперь она мертва. Убита. Марлена!

 Когда он свернул на оживленную Виа деи Трастевере, которая вела прямо к берегу Тибра, перед глазами все еще стояла картина убийства: плавающее в ванне тело Марлены. Он посмотрел на солнце, чтобы избавиться от этого видения. Мальберг шел по улице, ничего не видя перед собой. Только бы уйти подальше от этого ужасного места! Он попытался поймать такси, но все машины проезжали мимо.

 Мальберг вышел на обочину дороги, чтобы быть заметнее. И тут он почувствовал удар чудовищной силы, от которого у него перехватило дыхание. Мгновение ему казалось, что он куда-то летит. Второй удар пришелся в голову, и в глазах Лукаса потемнело.

 

 

 

  Глава 3

 

 Когда Мальберг очнулся, он увидел перед собой строгое лицо медсестры. Рядом с ним раздавался нервный пикающий сигнал.

 — Где я? — поинтересовался он у нее.

 — В клинике «Святая Сицилия». С вами произошел несчастный случай.

 Только теперь Мальберг почувствовал головную боль. Его тошнило, дышать было тяжело.

 — Несчастный случай? Я не могу припомнить…

 Мальберг попытался сконцентрироваться, но ничего не получалось.

 — Неудивительно, ведь у вас сотрясение мозга, — сказала медсестра. — Но вам крупно повезло. И хотя вы получили травму головы, считайте, что легко отделались.

 Мальберг ощупал лоб и почувствовал под пальцами повязку.

 — Так вы говорите, это был несчастный случай?

 — Да, на Виа деи Трастевере. Водитель скрылся.

 В измученном мозгу Мальберга, в темных закоулках памяти не осталось и легкого воспоминания о несчастном случае. Но вдруг как будто кто-то включил свет и перед глазами возникла отчетливая картина: плавающий в ванне труп Марлены. Мальберг застонал.

 — Вам не нужно волноваться, — предупредительно произнесла медсестра, — через неделю вас выпишут. Все, что вам сейчас нужно, — это покой.

 Мальберг поднял брови и вопросительно посмотрел на медсестру.

 — И все?

 — Что вы имеете в виду?

 — Со мной больше ничего не происходило?

 Сестра покачала головой и спросила в свою очередь:

 — Я могу вас оставить на минутку?

 — Конечно, — ответил Мальберг.

 Он остался в холодной белой палате один на один со своим страхом. Электрокардиограф, к которому он был подключен, нервно пищал. Сосредоточившись, Мальберг постарался упорядочить воспоминания: прибытие ночным поездом в Рим, регистрация в гостинице, звонок Марлене, а потом, будто кошмарный сон, мертвая Марлена, лежащая в джакузи.

 При мысли об этом пиканье аппарата резко участилось. В тот же момент вошла медсестра вместе с доктором.

 — Доктор Лиззани. — Врач протянул Мальбергу руку. — А как вас зовут? — деловито осведомился он.

 — Лукас Мальберг.

 — Вы немец?

 — Да, доктор, но я не могу вспомнить, как произошел несчастный случай.

 Лиззани многозначительно посмотрел на сестру. Затем неожиданно спросил:

 — Сколько будет трижды девять?

 — Доктор, — упорствовал Мальберг, — я в полном порядке. Вот только… Не могу вспомнить о каком бы то ни было несчастном случае!

 — Трижды девять?.. — настойчиво повторил врач.

 — Двадцать семь, — недовольно проворчал пациент. И страдальчески добавил: — Если я не ошибаюсь.

 Но доктор Лиззани все не успокаивался:

 — У вас есть родственники в Риме, которым мы могли бы сообщить о вас?

 — Нет.

 — Вы здесь в отпуске?

 — Нет, я скорее по делу.

 Беседа между доктором и пациентом закончилась заверением Лиззани:

 — Мы вас пару дней понаблюдаем, синьор Мальберг. А что касается провала в памяти в связи с несчастным случаем, то вы не переживайте. Это абсолютно нормально. Рано или поздно вы все вспомните.

 — А аппаратура? — Мальберг настороженно взглянул на провода, ведущие к прибору.

 — Ее отключит медсестра.

 После того как сестра освободила Мальберга из пут проводов и вышла из палаты, он огляделся.

 Но кроме прибора ЭКГ, провода которого свисали, как щупальца, в комнате ничего не было. Только белые холодные стены и такая же белая мебель. А еще белоснежный стул, на котором висела одежда Лукаса.

 На ночном столике лежали его бумажник и записная книжка, которую Мальберг нашел в квартире Марлены. От одного ее вида Лукасу стало плохо и его едва не стошнило.

 Когда Мальберг начал листать записную книжку, он заметил, что у него дрожат руки. Корявый детский почерк не соответствовал внешности Марлены. Еще большее удивление вызвали записи в книжке: ни имен, ни адресов, только странные ключевые слова. Что могли значить все эти записи?

 Laetare: Maleachi

 Sexagesima: Jona

 Reminiscere: Sacharja

 Oculi: Nahum

 Опасения Мальберга, что его имя может быть в записной книжке Марлены, не подтвердились. Там не было имен вообще. Чувствуя себя совершенно беспомощным, он отложил ее в сторону.

 Марлена! У Лукаса перед глазами снова всплыла картина: голова — под водой, а распущенные волосы похожи на водоросли. Он знал, что этот момент не забудет никогда. Он все размышлял, правильно ли поступил, поддавшись панике, и не лучше ли было заявить в полицию.

 Почему он сбежал? Разве своим бегством он не включил себя в список подозреваемых? А консьержка? Действительно ли она его не заметила? Узнает ли она его на опознании?

 Калейдоскоп мыслей о возможных поворотах дела вертелся у него в мозгу и не давал ни минуты покоя. Всплывавшие картины делали его еще более беспомощным. Образ Марлены, ее лицо под водой, закатившиеся глаза — все это заставляло думать о том, как она, должно быть, страдала перед смертью.

 Еще никогда в жизни Лукас не видел смерть так близко. Он наблюдал за ней со стороны, когда читал в газетах сообщения о том, что кто-то умер. Он просто отмечал про себя этот факт, по еще никогда смерть не касалась его лично. Смерть Марлены застала Мальберга врасплох. Только теперь он понял, что ехал в Рим с большими надеждами на роман со своей красивой школьной подругой.

 Измученный тревожными предчувствиями, Лукас приподнялся на кровати. Он должен знать, что произошло с Марленой. Он не хотел, он просто не мог здесь больше оставаться. В тот момент Мальберг был еще слишком слаб. Но завтра, твердо решил Лукас, он уйдет из клиники.

 

 

 

  Глава 4

 

 Узкая дорога вела круто в гору. Соффичи, секретарь кардинала, сменил за рулем шофера после его долгой ночной работы. Теперь Альберто спал на соседнем сиденье, и даже тряска на глубоких колдобинах не могла разбудить его.

 Соффичи вел «фиат» по узким поворотам дороги на первой передаче скоростей. Низко нависшие над дорогой ветви били по лобовому стеклу.

 — Будем надеяться, что нам навстречу никто не будет ехать, — после долгого молчания сказал секретарь кардинала.

 Его преосвященство по-прежнему сидел сзади. За всю дорогу он ни разу не сомкнул глаз.

 После того как они съехали с автобана за Висбаденом, Гонзага стал показывать дорогу. Путь был начерчен на листе бумаги. Он проходил по правому берегу Рейна, устремляясь в сторону замка Лаенфельс. В Лорхе, городке с тысячелетней историей, проселочная дорога шла по долине Висперталь, окруженной обширными виноградниками, пока не уперлась в развилку.

 Гонзага, не любивший носить очки, показал лист секретарю и хриплым голосом произнес:

 — Теперь все время налево.

 Начался дождь.

 — Вы уверены, ваше преосвященство, что мы на правильном пути? — осторожно поинтересовался Соффичи.

 Гонзага ничего не ответил. Он в очередной раз принялся изучать бумагу с описанием дороги. В конце концов кардинал просипел:

 — Как я могу быть уверен, если еду сюда впервые? Но куда-то же эта проклятая дорога должна вести!

 Секретарь вздрогнул, а шофер Альберто проснулся. Заметив неуверенность Соффичи, он предложил ему снова поменяться местами.

 Секретарь остановил машину и заглушил мотор.

 Шоссе было слишком узким и так заросло, что мужчины с трудом выбрались из машины, чтобы совершить рокировку.

 Сюда не доносилось ни звука. Слышно было лишь, как капли падают с кустарника. Свежий, сырой воздух заполнил салон автомобиля. Гонзага жадно вдохнул. Где-то вдалеке залаяла собака.

 — Поехали дальше! — приказал кардинал.

 Альберто повернул ключ, но мотор почему-то не желал заводиться.

 — Что это еще такое! — недовольно проворчал Гонзага.

 — Ради Пресвятой Девы! — заклинал Альберто, чувствуя себя виноватым в неприятной ситуации. — Моя машина еще никогда не подводила меня. Это в первый раз, ваше преосвященство.

 Кардинал недовольно махнул рукой. Потом похлопал по плечу Соффичи. Альберто вытащил из бардачка шапку и протянул секретарю.

 — Дальше так продолжаться не может, — прокричал Гонзага Соффичи через опущенное стекло.

 Вскоре секретарь исчез за ближайшим поворотом.

 Монсеньор, несмотря на всю свою смиренность, проклинал кардинала. Недаром в курии его за глаза называли Гонзага-гиена. Никто не мог сказать точно, кто за ним стоял. В любом случае у второго человека после Папы в Ватикане врагов было не меньше, чем друзей.

 И Соффичи нельзя было причислить к друзьям кардинала. Тем не менее монсеньор верно служил своему начальнику. Такой человек, как Соффичи, на первое место ставил служебный долг. Он без колебаний дал священную клятву, что унесет тайну с собой б могилу, когда Гонзага иод большим секретом посвятил его в свои планы.

 Дорога все круче уходила в гору, идти становилось тяжелее. Соффичи с трудом дышал, хватая ртом воздух. Он не был любителем спорта. Мокрые ветви кустарника по обеим сторонам дороги хлестали его по лицу, вся одежда промокла насквозь, и это, разумеется, не вызывало положительных эмоций.

 Вдруг после очередного крутого поворота, за густыми зарослями, Соффичи различил каменную ограду. Он остановился и, взглянув вверх, увидел за деревьями массивные каменные стены и башни громадного замка.

 — Господи Иисусе, — прошептал он. Вид строения с зубцами и эркерами вызвал в нем беспокойство. Соффичи представлял замок Лаенфельс более дружелюбным.

 Секретарь нерешительно направился к воротам замка. Приблизившись, он разглядел караульную будку, стоявшую возле решетчатой двери. В маленьком окошке горел свет, хотя было уже довольно светло. Все выглядело угрожающим и таинственным. Соффичи с трудом представлял, для каких целей был воздвигнут этот замок на высоком берегу Рейна и зачем он нужен Гонзаге.

 Из замка не доносилось ни звука: ни голосов, ни шагов — ничего. Поднявшись на цыпочки, Соффичи попытался заглянуть в окно будки. Крошечное квадратное помещение больше походило на келью монаха-отшельника. Голые стены, грубо отесанный стол, перед ним стул, напротив окна — простая деревянная лежанка без подушек, на стене — старомодный телефон. На неудобной лежанке дремал охранник. Яркая лампочка без абажура, висевшая под потолком, мешала ему окончательно уснуть. Нарушал идиллию только автомат, в боевой готовности лежавший на стуле.

 Соффичи хотел было постучать, по вдруг услышал звук мотора. Альберто все же удалось завести свой «фиат». С черепашьей скоростью автомобиль полз в гору.

 Охранник в будке всполошился и, прихватив оружие, подошел к окну. Соффичи посмотрел на бледное тощее лицо.

 — Кодовое слово! — требовательно произнес охранник.

 — Кодовое слово… — Соффичи запнулся, увидев перед собой дуло автомата, — «Апокалипсис 20:7».

 Охранник вяло кивнул и закрыл окно. Соффичи видел, как пи взял телефонную трубку и что-то в нее сказал. Через несколько секунд тяжелая стальная решетка со скрипом поднялась, будто вздымаемая демонами, и исчезла в верхней части ворот.

 Тем временем Альберто остановил машину у ворот. Охранник вышел к ним и попросил прибывших следовать во двор замка. Их уже ждали. Из крытой галереи, ограждающей внутренний двор своим пятигранником, высыпали люди, одетые в черное. В мгновение ока они окружили машину.

 Подошел Соффичи и помог кардиналу выйти из машины. Тот выглядел смущенным в виду такого количества народа.

 Высокий узкоплечий человек в черном сюртуке и с черными же длинными волосами, зачесанными назад, обратился к Гонзаге с вопросом, даже не поприветствовав его:

 — Все прошло хорошо?

 Его звали Аницет.

 Занимая пост государственного секретаря, Гонзага привык, что к нему обращаются почтительно. Положение обязывало его вести себя с большим достоинством, но как раз почестей ему почему-то не оказали.

 — Доброе утро, господин кардинал! — поздоровался Гонзага, не отвечая на вопрос. — Ужасное место.

 Оба кардинала были знакомы очень давно. И оба видели друг друга насквозь. Судьбоносным в этой ситуации было то, что кардинал Аницет не просто оказывал влияние на государственного секретаря, а держал его в кулаке. За это Гонзага его ненавидел. Аницет хвастливо называл себя магистром — это больше, чем полагалось христианину, а про кардинала уж и речи не могло быть.

 — Что касается вашего вопроса, — после паузы сказал Гонзага, — то все прошло по плану.

 Аницет уловил иронию в голосе кардинала, но вел себя так, будто не заметил этого. На его тощем лице появилось даже некое подобие вежливой улыбки, когда он сделал Гонзаге приглашающий жест рукой.

 Замок Лаенфельс в середине девятнадцатого века построил по образцу средневековых укреплений один сумасбродный англичанин. Строительные работы так до конца и не были завершены, поскольку Джеймс Томас Балвер (так звали того англичанина) в одну страстную пятницу перевалился через перила башни и в результате падения с тридцатиметровой высоты расстался с жизнью.

 Один прусский промышленник, который занимался производством пуговиц, купил недостроенное здание. Но и ему не посчастливилось увидеть замок во всей красе. Незадолго до окончания работ его из ревности пристрелила одна из любовниц — танцовщица берлинского кабаре.

 С тех пор и пошел слух, что на замке Лаенфельс лежит проклятие. Здание это через несколько десятилетий превратилось в руины, потому что так и не нашлось покупателя, который был готов выложить за него помимо цены еще и миллионную сумму на реставрацию и окончательное восстановление.

 Чиновники из муниципального совета города Лорх (замок на тот момент давно перешел во владение городской общины) были крайне удивлены, когда вдруг объявился некий итальянец по фамилии Тецина. Вид у него был презентабельный: дорогой костюм и темно-коричневый пятисотый «мерседес». Но на самом деле это оказалось единственным, что можно было сказать о нем.

 Одни утверждали, что Тецина — адвокат, представляющий какой-то неизвестный орден, другие говорили, будто он связан с русской мафией. Однако же доказательств ни тому, ни другому не было. Тецина выписал чек на оплату наличными — цену за покупку и реставрацию. Правда, вскоре встал вопрос о происхождении этих денег.

 Казалось, государственный секретарь догадывался о том, что таят стены старого замка. Он все время думал о том, что, возможно, происходит в Лаенфельсе, и эти мысли настолько волновали Гонзагу, что его даже тошнило, когда он в очередной раз вспоминал о братстве, обосновавшемся в замке. Он чувствовал себя униженным, оттого что Аницет приказал ему следовать за ним, но, тем не менее, семенил за магистром, как собака.

 Их путь проходил по внешней каменной лестнице, которая вела на второй этаж замка. Лестница круто возносилась вверх, но на ней не было поручней, за которые можно было бы взяться. Гонзага устал. Силы покинули его. Боясь упасть, он с трудом управлялся со своей драгоценной мантией, в которую был облачен.

 За кардиналом, подобно похоронной процессии, следовали люди в черном. Одни бормотали что-то невнятное, другие шли молча, полностью погрузившись в себя. Поднявшись наверх, кардинал увидел узкую кованую дверь, ведущую прямо в парадный зал. Над узкой комнатой вздымался громадный цилиндрический свод. В хорошо освещенном зале, кроме трапезного стола, не было никакой другой мебели.

 Кардинал Гонзага осмотрелся в поисках своего секретаря. В зале находились около ста человек. Соффичи пробрался к Гонзаге и помог ему раздеться. Люди окружили кардинала, как гончие псы, настигшие зверя, когда увидели, что он достал из-под мантии. Будто по команде, они вытянули шеи.

 Только Аницет мог противостоять той невидимой силе, которая исходила от кардинала Гонзаги. Он ждал. На лице отражались его чувства — смесь триумфа и любопытства. Он смотрел, как Соффичи разворачивает грубую ткань, которую кардинал намотал вокруг туловища в виде корсета.

 Гонзага был обернут ею трижды, и Соффичи, смотав полотно, уложил его на середину стола. Люди, наблюдавшие за всей процедурой, не проронили ни слова.

 — In nomine domini,[4] — самодовольно пробормотал Аницет и начал разворачивать полотно.

 Сотни глаз внимательно следили за каждым движением магистра. Хотя все в зале знали, что им предстоит увидеть, атмосфера накалилась до предела.

 Наконец Аницет развернул ткань, которая в длину достигала двух метров. Теперь кардинал подошел к другому концу, и вдвоем с магистром они развернули вдвое сложенную ткань.

 — Это начало конца! — торжественно объявил Аницет. До этого момента магистр старался сдерживать эмоции. Но теперь, когда ткань была расправлена, он вздохнул и еще раз произнес: — Начало конца.

 Люди за его спиной скептически переглядывались, некоторые казались обескураженными. Маленький лысый человек повернулся к соседу и уткнулся тому в грудь, будто не мог вынести этого зрелища. Другой качал головой, словно хотел сказать: «Нет, этого не может быть!» Третий, чья тонзура выдавала в нем монаха, хотя он не был одет в сутану, а всего лишь в темный костюм, бил себя в грудь, будто в экстазе.

 Перед ними лежала ткань, в которую был завернут Иисус из Назарета после смерти на кресте. На негативном снимке ткани был виден туманный образ умершего человека. На фото отчетливо проступали очертания передней части тела и спины. И нужно было долго смотреть на то место, где находилось лицо, чтобы увидеть трехмерное изображение.

 Государственный секретарь тяжело вздохнул. Он был так напряжен, что ненависть к Аницету смешалась с братским чувством.

 Магистр подошел к Гонзаге. Не взглянув на драгоценную реликвию и словно прочитав мысли кардинала, он шепнул ему на ухо:

 — Я могу вас понять, кардинал, если вы меня ненавидите. Но поверьте мне, другой возможности не было.

 

 

 

  Глава 5

 

 Спустя три дня Лукас Мальберг покинул клинику «Святая Сицилия». Это случилось против воли врачей, которые настоятельно рекомендовали Лукасу избегать перенапряжения и любых нервных потрясений и волнений.

 Это было легче сказать, чем сделать. В своем душном номере, как раз на феррагосто,[5] Мальберг в очередной раз попытался проанализировать ситуацию. Невольная причастность к таинственной смерти Марлены пагубно сказалась на его рассудке и способности логически мыслить. И спустя некоторое время Мальберг всерьез начал сомневаться, действительно ли все это произошло с ним, не привиделось ли. Он задумчиво гладил обложку записной книжки Марлены и думал: «Нет, это был не сон. Я должен узнать, что произошло на самом деле».

 Раздираемый сомнениями, Мальберг достал листок, на котором был записан телефон Марлены, и потянулся к телефону. Он набрал номер и, к своему удивлению, услышал длинный зуммер.

 — Алло?

 Мальберг до смерти испугался. Он не мог произнести ни слова.

 Женский голос повторил вопрос, теперь уже более настойчиво:

 — Алло? Кто это?

 — Это Лукас Мальберг, — начал заикаться он. — Марлена, это ты?

 — С вами говорит маркиза Лоренца Фальконьери. Так вы Мальберг? Антиквар из Мюнхена?

 — Да, — тихо ответил Лукас и растерянно посмотрел на бумажку.

 — Я должна вам сообщить трагическое известие, — нерешительно начала маркиза. — Марлена умерла.

 — Умерла, — машинально повторил Мальберг.

 — Да, полиция еще не знает, было ли это самоубийство или несчастный случай…

 — Самоубийство? — возмущенно произнес Мальберг. — Никогда в жизни!

 — Еще ничего не известно, — холодно сказала маркиза и продолжила: — Вы полагаете, что Марлена была из числа тех женщин, которые не могут совершить самоубийство? Может быть. Вероятно, я ее плохо знала. Впрочем, кто может сказать, что у другого человека на уме? Тогда, скорее всего, это был несчастный случай.

 — Это не был несчастный случай! — выпалил Мальберг. И испугался собственных слов.

 Маркиза на секунду замолчала.

 — Откуда вы это знаете? — насторожившись, спросила она.

 Мальберг потерянно молчал. У него появилось недоброе предчувствие, что он снова вляпался в историю, к которой не имел никакого отношения. В левой руке он держал бумажку с номером телефона Марлены. Внизу было написано слово «маркиза». От возбуждения он, очевидно, перепутал номера.

 — Так вы интересуетесь моими книгами? — услышал он голос маркизы.

 Ее вопрос был неожиданным и звучал по-деловому, как будто они и не говорили только что о смерти человека, которого знали лично.

 — Я антиквар, — ответил Мальберг. — Я существую на то, что покупаю и перепродаю ценные книги.

 — Я достаточно знаю о вашей профессии, синьор. Маркиз, упокой Господь его душу, покупал книги не только на аукционах, но и у антикваров в Германии. Он был одержим книгами.

 Некоторые экземпляры стоят целое состояние. Дилетанты никогда не смогли бы оценить эти книги по достоинству. Поэтому я надеюсь на вашу порядочность, если мы будем иметь с нами дело. Когда вы сможете приехать?

 — Когда вам будет удобно, маркиза?

 — Если это будет около пяти?

 — Мне удобно.

 — Адрес у вас есть, синьор Мальберг.

 — Я его записал.

 — Ах, вот еще что: вы не пугайтесь, когда увидите мой дом. На первых четырех этажах никто не живет. Я живу на пятом. Виип giorno!

 Дом стоял недалеко от Пьяцца Навона в маленькой боковой Виа деи Коронари, совсем рядом с гостиницей Мальберга. Он отправился пешком.

 На улице стояла нестерпимая летняя жара. Большинство жителей Рима уехали из города. Несло пылью и выхлопными газами. Мальберг шел по затененной стороне улицы.

 Хорошо, что маркиза предупредила его о состоянии дома, иначе он наверняка прошел бы мимо. Нет, здание не вызывало решительно никаких положительных эмоций и выглядело скорее убого для дома, в котором живет настоящая маркиза. Это строение видело времена и получше. Лепка в стиле барокко вокруг оконных рам кое-где отвалилась, с фасада осыпалась штукатурка, а входную дверь не красили уже лет сто.

 Мальберг вошел внутрь. На темной лестнице ему в лицо ударил влажный прохладный воздух, и он невольно вспомнил дом Марлены.

 Когда он поднялся на самую верхнюю площадку, в дверях его встретила изящная, одетая в черное женщина. Ее волосы были зачесаны назад, на лице — великолепный макияж. На ней были черные чулки и безупречные черные туфли-лодочки на высоком каблуке. Таким же строгим, как и одежда, было и выражение ее лица, когда она протянула Мальбергу руку и вежливо произнесла:

 — Синьора!

 Больше она ничего не сказала.

 — Мальберг, Лукас Мальберг. Очень рад, что вы меня приняли, маркиза!

 — О, какие манеры, — ответила маркиза и крепко пожала руку. У нее были темные заплаканные глаза.

 Мальберг смутился. Ее тон вселил в него неуверенность. Может, она хочет над ним посмеяться?

 — Следуйте за мной, синьор, — сказала хозяйка и прошла в квартиру.

 Лукас Мальберг представлял себе маркизу совсем другой: не маленькой, не изящной и, конечно же, не такой привлекательной. Ей было около сорока пяти, может, даже пятьдесят лет. Но в любом случае была видна порода, которая не зависит от возраста.

 Лоренца Фальконьери провела Мальберга в большую квадратную комнату. Он сразу отметил, что все четыре стены от пола до потолка, за исключением оконного и дверного проемов, были уставлены книжными полками. В центре комнаты, у большого круглого стола с львиными ножками, стояли потертый диван и гигантское кресло с подголовником.

 — Хотите кофе? — спросила маркиза, когда Мальберг уселся.

 — Охотно, если вас не затруднит.

 Маркиза удалилась, а Мальберг воспользовался возможностью, чтобы ознакомиться с библиотекой. Корешки книг говорили о многом.

 — Можете пока осмотреться, — донесся из кухни голос маркизы. — Вы же за книгами сюда пришли!

 Мальберг, подстегиваемый любопытством, поспешил к полкам напротив окна и взял с одной из них коричневый фолиант в переплете из телячьей кожи. Он посмотрел первую и последнюю страницу и уважительно кивнул. Потом он взял с полки второй, похожий на первый, том и проделал такую же операцию, затем — третий и четвертый.

 — Я думаю, вам известно, что у вас стоит на полках, — сказал Мальберг, когда маркиза внесла в комнату две чашечки кофе на серебряном подносе и поставила на стол.

 Лоренца села на диван и стала наблюдать за восторженным Лукасом, который держал в руках фолианты.

 — Честно говоря, нет, — ответила она. — Я лишь знаю, что маркиз выложил за них целое состояние. К сожалению, я ничего не смыслю в старинных книгах и вынуждена довериться такому эксперту, как вы.

 Мальберг двумя руками поднял над головой тяжелый том, как трофей.

 — Это четвертый том Кобергерской Библии, инкунабула от 1483 года, первоклассный раритет. Но самое поразительное, что остальные три тома тоже у вас есть. Такие книги — большая редкость и, конечно же, стоят немало. — Он открыл последние страницы фолианта и пальцем указал маркизе на абзац в самом конце: — Посмотрите, здесь выходные данные!

 — Выходные данные?

 — Запись печатника. В пятнадцатом веке, когда печатное искусство только зарождалось, печатник вносил в день готовности книги короткую запись на последней странице. Это все равно что подпись у художника. Вот здесь, взгляните: Explicit Biblia Anthonij Koberger anno salutis M. CCCC. LXXXIII. V. Decembris. Это значит, что данная Библия закончена Антоном Кобергером 5 декабря 1483 года от Рождества Христова.

 — Интересно, — удивилась маркиза. — Я же говорю, что никогда не интересовалась старинными книгами мужа. Сказать по правде, я их даже ненавидела.

 Мальберг подсел к ней за стол.

 — Ненавидели? Как можно ненавидеть книги?

 — О, я расскажу вам, синьор! — Глаза маркизы злобно заблестели. — Страсть к коллекционированию у моего мужа не совпадала с его финансовыми возможностями. И вот, чтобы предаваться одной страсти, мой муж отдался другой — он стал игроком. Казино Баден-Бадена, Монте-Карло и Вены стали для него родным домом. Иногда он выигрывал солидные суммы, но однажды признался, что проиграл все и мы теперь банкроты. Через три недели маркиз умер. Инфаркт.

 — Мне очень жаль, маркиза.

 — Все маркиза да маркиза! — возмутилась Лоренца. — Называйте меня синьора. Этот насмешливый титул мне в тягость, он для меня как ругательство. Вы же видите, в каком состоянии находится дом. Мне не хватает денег на реставрацию. Квартиросъемщики выехали. А на такой запущенный дом практически невозможно найти покупателей. Вот оно, печальное наследство маркиза. Так что зовите меня Лоренца.

 — Очень приятно, — ответил Мальберг и замялся. — Меня зовут Лукас.

 — Лукас? — У маркизы была привычка говорить таким тоном, будто она подшучивает над собеседником. Это смущало Мальберга. — Хорошо, Лукас. Сколько вы предложите за эту Библию?

 — Трудно сказать…

 — Сколько? — упорствовала маркиза.

 — Понимаете, — начал Мальберг, — в книге не пронумерованы некоторые страницы. Я должен вначале проверить, все ли страницы в этих четырех томах. Если все в порядке, я предложу вам за нее двадцать тысяч евро.

 Лоренца испытующе посмотрела на него.

 — Это неплохая цена, — заверил ее Мальберг. — В будущем мне, конечно, будут интересны и другие ваши книги.

 — Я верю вам. Марлена говорила, что я могу всецело положиться на вас. — Лицо маркизы внезапно помрачнело. — Как только такое могло случиться… Это ужасно.

 Мальберг участливо кивнул и, не сдержавшись, спросил:

 — Вы все еще думаете, что это был несчастный случай?

 — А вы — нет? Почему вы так уверены? — Лоренца оценивающе посмотрела на Мальберга.

 Лукас невольно протянул руку к нагрудному карману, в котором лежала записная книжка Марлены. Было бы глупо довериться совершенно незнакомой маркизе. Он пожал плечами и спросил:

 — Как вы узнали о смерти Марлены?

 — От полиции. Мой номер сохранился в ее телефоне. Комиссар полиции сказал, что ее нашли в ванной. И спросил, готова ли я дать показания. Я была готова, и комиссар задал мне пару безобидных вопросов. Я уж и не помню, что ответила. Он дал мне свой номер телефона — на тот случай, если я вспомню что-нибудь, что, возможно, прольет свет на это дело.

 — И?.. Вы что-нибудь вспомнили?

 Лоренца покачала головой. Потом она встала и подошла к окну. Ей не хотелось, чтобы Лукас видел ее слезы.

 Мальберг неловко поерзал в кресле. Он готов был сказать что-нибудь утешительное, но не знал, стоит ли это делать. Наконец он встал.

 — Могу я еще раз взглянуть на книги? — спросил он после паузы.

 — Да, конечно, — ответила Лоренца и вышла из комнаты.

 Вид бесценных книг, которые к тому же были в великолепном состоянии, заставил Мальберга на время забыть о смерти Марлены. Вскоре ему стало ясно, что цена всей коллекции намного превышает его финансовые возможности.

 Одна только «Всемирная хроника», фолиант доктора и историка Хартмана Шеделя из Нюрнберга от 1493 года, стоила столько же, что и респектабельный автомобиль среднего класса. В книге было более тысячи ксилографических клише всех средневековых городов. Коллекционеры выложили бы за нее целое состояние.

 В лихорадочное беспокойство повергла антиквара невзрачная книга в четверть листа. Мальбергу потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что перед ним было легендарное издание комедий Теренция, за которым уже полвека охотились коллекционеры и антиквары всего мира. В книге от 1519 года реформатор Филипп Меланхтон собственноручно ставил пометки для следующего издания. Со времен Меланхтона все данные о владельцах книги были задокументированы. За свою пятисотлетнюю историю книга перекочевала из Германии в Англию. Там на аукционе ее купил еврейский коллекционер и снова привез в Германию, уже в девятнадцатом веке. Убегая от нацистов, он контрабандой, спрятав книгу под одеждой, вывез ее в Нью-Йорк. Там из-за финансовых трудностей ему пришлось продать фолиант коллекционеру из Флориды. В свою очередь наследники американца выставили книгу на продажу. Но еще до того как библиофилы узнали об этом, книга обрела уже нового владельца. Ее купил какой-то европеец. Больше ничего не было известно.

 Мальберг заметил, что у него дрожат руки. Сперва он хотел рассказать маркизе, какое сокровище он откопал. Но уже в следующий момент Лукас понял, что хочет во что бы то ни стало заполучить эту книгу. Конечно, не сказать об истинной ценности книги было в высшей степени аморально, но разве они все не живут в высшей степени аморальном мире? В мире, где хитрецы обманывают невежд?

 Он был антикваром и жил за счет того, что выгодно покупал и продавал книги. Стоит ли делать предложение маркизе относительно сборника комедий Теренция? Какую цену дать? Десять тысяч евро? Двадцать тысяч? Наверняка она согласится на сделку. Он мог бы выписать чек. Это была бы первоклассная сделка. Сделка всей его жизни.

 — Еще кофе?

 Мальберг вздрогнул. Он был настолько погружен в свои мысли, что не заметил, как вошла Лоренца.

 — Простите, я вижу, вы целиком отдались делу.

 Мальберг выдавил из себя улыбку, наблюдая, как маркиза доливает кофе.

 — Действительно, очень впечатляющая коллекция, — заметил он и добавил: — Очень впечатляющая.

 Пронзительный звонок в дверь помог Мальбергу выйти из неловкого положения.

 — Простите, я на минутку. — Лоренца поднялась и вышла из комнаты.

 Мальберг краем уха слышал оживленный разговор. Какой-то мужчина говорил фальцетом. Но Лукаса мало интересовало, о чем они говорили. Преодолевая оцепенение, он поставил бесценную книгу на место. Как же ему теперь быть?

 Он задумчиво посмотрел на дверь, по бокам и сверху обставленную книжными полками. По левую сторону был вход в еще одну комнату. Не задумываясь, Мальберг открыл дверь, пока Лоренца была занята неизвестным гостем.

 Там он обнаружил отвратительно обставленный будуар, обтянутое золотой парчой кресло с высокой спинкой и полированный комод, покрытый лаком, с зеркалом цвета яичной скорлупы. Все это было не в его вкусе.

 Он уже собирался уйти, как вдруг заметил несколько больших фотографий, которые висели над кроватью. На них был один и тот же человек — Марлена: Марлена обнаженная, Марлена в нижнем белье.

 Мальберг, словно зачарованный, смотрел на дивную фотогалерею. Его мозг, казалось, отключился, и Лукас не мог сделать какой-либо логический вывод. Он был поражен. В любой момент могла вернуться маркиза. Мальберг поторопился выйти из комнаты.

 Едва он успел закрыть за собой дверь в будуар, как в библиотеку вошла Лоренца. Не вдаваясь в подробности, она вежливо извинилась за временное отсутствие и добавила:

 — Но я уверена, что вы тут без меня не скучали.

 Мальберг кивнул ей и улыбнулся. Осмотр будуара маркизы расставил все по своим местам. Открытие в спальне Лоренцы вдруг все изменило.

 Под равнодушным взглядом маркизы Мальберг продолжал рассматривать фолианты, делая заинтересованное лицо, и одновременно пытался понять, почему над кроватью Лоренцы висят откровенные фотографии ее подруги.

 Конечно, он мог только догадываться.

 Мальберг не имел ничего против, когда женщины любили женщин. Но в связи со смертью Марлены эта тесная связь двух женщин наводила на определенные мысли. Не в силах сосредоточиться на ценных фолиантах, он поставил их обратно на полку.

 Когда хозяйка вопросительно посмотрела на него, Мальберг растерянно сообщил, что не хочет больше задерживать маркизу и обратится к ней с конкретным предложением в ближайшие дни.

 

 

 

  Глава 6

 

 Уже начало смеркаться, когда Мальберг вышел на улицу. На Виа деи Коронари машин было мало. Ничего странного: многие жители Рима уехали из города к морю или на отдых в деревню. Но зато туристов в тратториях[6] на Пьяцца Навона и в районе Трастевере по другую сторону реки было хоть отбавляй.

 Лукас направился в гостиницу. Рубашка прилипла к спине, будто пленка. Но его бросало в пот не только от вечерней жары. Мысль о том, что убийство Марлены могло произойти на почве ревности, ужасала его.

 Еще раз прокрутив в памяти встречу с маркизой, он вспомнил ее лицо с заплаканными глазами, когда она вышла на лестницу. Но потом все очень быстро стало на свои места. Мальберг вдруг подумал, что она слишком резко реагировала на высказанное им предположение об убийстве. Но почему она утверждала, что плохо знала Марлену, в то время как над кроватью висели откровенные фото подруги? Что-то здесь было не так. И Мальберг все время задавался вопросом, что именно его тревожит.

 Лукас зашел в номер, снял легкие хлопковые брюки и спортивную рубашку и влез под холодный душ.

 Позже, спустившись вниз, Мальберг спросил у портье, нет ли здесь поблизости рыбного ресторанчика, но в ответ тот указал ему на молодую особу, которая ждала его во внутреннем дворике гостиницы.

 — Меня зовут Катерина Лима, — представилась красивая девушка, подойдя к Мальбергу. — Я пишу статьи для журнала новостей «Guardiano».

 Лукас не мог скрыть удивления.

 — И чем я могу вам помочь, синьора? Мне кажется, мы раньше не встречались. Такая замечательная встреча запомнилась бы на всю жизнь.

 Катерина самоуверенно улыбнулась. Такие комплименты ей говорили часто.

 — Маркиза Фальконьери сообщила мне, что вы дружите с Марленой Аммер… Извините, я хотела сказать «дружили». И еще она говорила, что я смогу найти вас в этой гостинице.

 — Что значит «дружил»? — Тон Мальберга резко изменился. — Мы учились два года в одном классе и потом потеряли друг друга из виду. И только недавно мы снова встретились… — Он на мгновение замолчал. — Но зачем вам все это?

 — Понимаете ли… Дело в том, — начала журналистка, — что я, как работник прессы, зарабатываю на жизнь, устанавливая контакты с важными людьми…

 — Об этом деле мне ничего не известно, синьора, — поспешил заверить ее Лукас.

 — Так вот, — продолжала девушка, не обратив никакого внимания на последние слова своего собеседника. — Один из таких людей намекнул мне, что я должна разобраться со смер тью некоей Марлены Аммер. Я могу рассчитывать на ваше молчание, синьор Мальберг?

 Лукас забеспокоился и жестом предложил журналистке выйти во внутренний дворик.

 — И маркиза посоветовала вам обратиться ко мне? — поинтересовался Мальберг, когда они уселись на плетеные стулья.

 — Да, — ответила Катерина. — Мне не следовало этого делать?

 Мальберг молча пожал плечами.

 — Мой осведомитель из полицейского управления объяснил мне, что расследование по делу Марлены Аммер прекращено по приказу, поступившему из высших инстанций. Хотя… — она наклонилась к Мальбергу и многозначительно посмотрела ему в глаза, — хотя все факты свидетельствуют об убийстве. На данный момент вердикт расследования таков: смерть в результате несчастного случая. Падение в ванну.

 — По указанию сверху?

 — Именно так.

 Мальберг на мгновение замолчал. Все это выглядело очень странно. Он взглянул на журналистку.

 — Вы ведь и сами сомневаетесь?

 Катерина кивнула:

 — Мой осведомитель был крайне серьезен!

 Лукас горько усмехнулся:

 — Понимаете, убийство это или несчастный случай со смертельным исходом — меня дело синьоры Аммер не касается. По правде говоря, я еще никогда не сталкивался с полицией. Какой прок человеку из полицейского управления возобновлять следствие по делу, о котором уже было заявлено, что это несчастный случай?

 — О, есть много причин. Может быть, он лично знал Марлену Аммер.

 — Согласен, но это маловероятно.

 — Либо соперничество в самом управлении…

 — Да, весьма возможно.

 — Нельзя также исключать месть мафии. В убийстве может быть замешан государственный секретарь в нынешнем министерстве или даже министр…

 — Я думаю, — перебил журналистку Лукас, — вы переоцениваете значение Ленки!

 — Ленки?

 — Так я называл ее в детстве.

 — Ленка! Звучит смешно. О, простите мои глупые комментарии, синьор. Могу я задать вам несколько вопросов?

 Мальберг кивнул, хотя в душе был недоволен. И зачем только маркиза навязала ему эту журналистку? Может, она знает о нем больше, чем он думает?

 — Что за человек была Марлена? — осторожно поинтересовалась журналистка.

 — Человеком, у которого еще было чем заняться в этой жизни, а не топиться в ванне. — Голос Мальберга звучал раздраженно. — Когда мы с ней последний раз встречались, она отнюдь не производила впечатления женщины, которая может упасть в ванну.

 — Если я вас правильно понимаю, вы тоже считаете, что это было убийство. Почему? Есть у вас какие-нибудь улики?

 Мальберг испугался. Конечно, он с самого начала думал, что Марлену убили. Вдруг он вспомнил двух мужчин, которые бежали ему навстречу по лестнице. Но этого, конечно, нельзя говорить журналистке. Он молча взглянул на девушку.

 Только теперь он увидел, какой красивой была Катерина Лима. Небрежный, даже неряшливый стиль одежды внес в ее облик свою лепту, именно поэтому Лукас не сразу заметил, насколько она привлекательна. На ней были розовые застиранные джинсы, блуза непонятного цвета, на которой лишь вверху сохранились три пуговицы, так что грудь смотрелась особенно притягательно. Катерина была высокой. Мальберг любил высоких женщин. Целые длинные волосы были собраны на затылке в хвост (у него возникло подозрение, что волосы крашеные). В любом случае по был неестественный цвет, потому что брови и волосы на голове, как правило, одного цвета. У Катерины был маленький нос и пухлые губки, как у молодой Софии Лорен. При взгляде на них Лукас даже забывал, о чем она говорила. К тому же ее речь казалась ему очень быстрой, как у всех жителей северной Италии. Несмотря на то что Мальберг хорошо говорил по-итальянски, он едва успевал вникать в смысл ее слов.

 Катерина не замечала оценивающего взгляда Мальберга, но в какой-то момент вдруг сказала:

 — Простите меня за неряшливый внешний вид. Когда я выходила из дому, я еще не знала, что у меня будет встреча с вами.

 Мальберг почувствовал, что его поймали на горячем, и попытался выкрутиться из щекотливой ситуации, со всей серьезностью ответив на ее вопрос:

 — Да, я думаю, что это убийство.

 — Понимаю. — Журналистка покачала головой. После небольшой паузы она продолжила беседу: — Простите за нескромный вопрос, в каких отношениях вы состояли с синьорой Аммер?

 — Вы хотите знать, была ли у нас связь? — Лукас выдавил из себя улыбку. — Ответ отрицательный. Она была моей старой школьной подругой. Больше ничего.

 — А синьора не была замужем?

 — Насколько я знаю, нет.

 — Удивительно. Она, вероятно, была очень привлекательной.

 — Да, верно. С ней произошли удивительные перемены. Она превратилась из гадкого утенка в лебедя. Пока мы с ней учились, ее нельзя было назвать красавицей. Но потом, когда я увидел ее через много лет, это был, конечно, сюрприз! Из неприметной Ленки получилась очень красивая Марлена.

 — У Марлены Аммер были родственники?

 — По-моему, нет. Мне известно, что ее мать умерла два года назад. Отец погиб еще раньше в автокатастрофе. Нет, у нее никого не осталось.

 Мальберг с трудом следил за четкостью своих мыслей. В вечернюю жару надоедливые вопросы журналистки едва ли могли прояснить ситуацию, в которой он оказался.

 — Послушайте, синьора Лима, когда люди встречаются после двадцати лет разлуки, им есть что рассказать друг другу. Вещи, о которых вы спрашиваете, уходят на задний план.

 — Я понимаю, — извиняющимся тоном произнесла Катерина. Но уже в следующую секунду задала новый вопрос: — Как вы узнали о смерти синьоры?

 Мальберг невольно вздрогнул. Он не был уверен, заметила ли его реакцию журналистка. Пытаясь скрыть волнение, он ответил:

 — Мне обо всем рассказала маркиза. Разве она не говорила вам?

 — Насколько я помню, нет! — Катерина коснулась указательным пальцем правой руки своих пухлых губ, как будто задумалась.

 Мальберг был не так прост, чтобы его загнала в угол какая-то журналистка. К тому же для этого не было причин. Но постепенно разговор превратился в допрос. Мальберг, чувствуя, что его вынуждают защищаться, заявил:

 — Сожалею, если я ничем не смог помочь. Все, что мне было известно о Марлене, я вам рассказал. А сейчас прошу прощения. У меня еще есть дела.

 — Что вы, синьор! Вы мне очень помогли. Простите, если вопросы были слишком прямолинейны. Я ведь только начинающая журналистка. Могу ли я вам оставить визитку на тот случай, если вы вспомните что-нибудь важное?

 Мальберг ответил больше из вежливости:

 — Конечно, я еще пару дней пробуду в Риме. Вы знаете, где меня найти.

 Он рассеянно сунул визитку Катерины в нагрудный карман спортивной рубашки.

 

 

 

  Глава 7

 

 Крупные капли дождя барабанили по стеклам круглых окон замка Лаенфельс. Деревянная кровать с простым шерстяным одеялом не располагала ко сну. Соффичи, секретарь кардинала, уставился в потолок, разглядывая толстые балки.

 Альберто, который тоже спал в этой крошечной комнате, ворочался на своей койке. Человек в черном привел их в комнату для ночлега — квадратное помещение с высокими потолками, площадью едва ли не в десять квадратных метров. Там стояли две деревянные лежанки, стул для вещей, в углу — умывальник с протекающим краном.

 — Вы тоже не спите, монсеньор? — донесся из полумрака шепот Альберто.

 — Инквизиция, наверное, с вероотступниками и то помягче обращалась, — саркастически ответил Соффичи, зевая.

 — А где кардинал? Он куда-то пропал.

 — Не знаю. Честно сказать, мне сейчас абсолютно все равно. Как Гонзага мог дойти до такого? Зачем он втянул нас в эту историю?

 — Если я не ошибаюсь, — ответил Альберто, — Церковь сама придумала целибат. Иисус, Господь наш, ничего подобного не говорил.

 — Браво! Все считают, что вы не обычный шофер, а состоите на службе у государственного секретаря.

 — Монсеньор, — рассердился Альберто, — вы забываете, что я три семестра учил теологию в Григорианской академии, прежде чем встретил Элизабетту.

 — Я знаю Альберто, знаю.

 — В любом случае, — после паузы продолжил Альберто, — я чувствую себя здесь в роли заключенного. Что это за люди, которые взяли нас под стражу? Нет, даже не люди, а нелюди — вот подходящее слово!

 — Тише! — зашипел секретарь. — Вы же знаете, что нам запрещено говорить о тайной акции и этих людях. Не забывайте, что и у стен бывают уши.

 — Вы думаете, за нами следят и подслушивают?

 Соффичи не ответил.

 Альберто встал и, на ощупь пройдя к умывальнику, открыл кран.

 — Это еще зачем? — поинтересовался монсеньор, когда Альберто снова растянулся на лежанке.

 — Нужно почаще смотреть триллеры, монсеньор, — ответил шофер, — тогда бы вы знали, как обезопасить себя от прослушки.

 — Ага.

 — Да-да. Шум воды заглушает разговор. Микрофоны улавливают сейчас только громкий звук, поэтому мы можем с вами тихо беседовать. Вы думаете, нам удастся выбраться отсюда невредимыми?

 — Могу вас успокоить, Альберто. Эти люди слишком хитры, чтобы убить в своих подземельях кардинала, секретаря и шофера. Это привлекло бы к ним излишнее внимание. Если эти Fideles Fidei Flagrantes чего-то и боятся, то только общественности.

 — Fideles Fidei Flagrantes! — Альберто улыбнулся. — Не смешите меня.

 — Вы знаете, что значит это название?

 — Если меня не подводят с таким усердием добытые знания в латыни, то это значит «Преданные слуги, пылающие за веру».

 — Совершенно верно. Звучит цинично и жутко, если взглянуть на то, что скрывается за рядами темных фигур: у них могут поучиться даже мафиози.

 За круглыми окнами начало светать. Альберто подошел к умывальнику и побрызгал на лицо водой. Потом он сел на край лежанки и пробормотал:

 — Если 6 только знать, что они замышляют. Как вы думаете, монсеньор? Зачем эти самозваные защитники веры посягнули на плащаницу нашего Господа Иисуса?

 — Еще неизвестно, подлинная она или нет. Может, это всего лишь средневековая подделка. Поверьте мне, Альберто, я не могу спокойно спать с тех пор, как Гонзага втравил меня в это дело.

 Подперев голову рукой, Альберто смотрел в окно. Он чертовски испугался, когда услышал, как кто-то снаружи взялся за дверную ручку.

 В тот же миг в комнату вошел человек в черном. В одной руке у него был поднос с завтраком, в другой — свеча. Мерцающий свет отбрасывал гротескные тени на его лицо. Он безмолвно прикрыл за собой дверь и поставил поднос на стул. Развернувшись, незнакомец хотел покинуть комнату, но неожиданно остановился.

 — Должно быть, вам показалось все это странным, — запинаясь, прошептал он. — Дело в том, что магистр не терпит электрического света. За исключением нескольких помещений, ни в одной личной комнате замка нет электрического света. Господь Бог меняет день и ночь по своему усмотрению и может в мгновение ока превратить ночь в день и день в ночь, если только пожелает. Электрический свет, как говорит магистр, — это выдумка дьявола.

 Соффичи первым отреагировал на слова незнакомца.

 — Но ведь это мнение явно противоречит вашим действиям, — заявил монсеньор. — В замке ведутся исследования, проведение которых было бы невозможно без электричества.

 Человек в черном одеянии нервно размял руки.

 — К сожалению, это не единственное противоречие, с которым приходится мириться Fideles Fidei Flagrantes…

 Соффичи испытующе посмотрел на монаха. Тот был среднего роста, и ему наверняка уже исполнилось тридцать. Но в его поведении чувствовалась какая-то неуверенность, будто он был послушником.

 — Звучит так, словно все вы здесь не в восторге от братства.

 Брат нервно сглотнул и с горечью в голосе произнес:

 — Вы правы…

 — Но вы ведь добровольно вступили в него. Или вас вынудили?

 — Конечно нет. Но меня привлекли обещаниями, которые в реальности превратились в полную противоположность. Обещанное Царство Небесное оказалось на деле чистилищем, если не сказать адом. Если вы понимаете, о чем я говорю.

 — Тут и понимать нечего, — ответил Соффичи. Он был удивлен, что молодой человек безоглядно доверился ему — Л почему вы просто не уйдете из братства?

 — Отсюда нет дороги назад. По крайней мере для меня!

 Монсеньор вскочил:

 — Что это значит?

 — Значит, что у замка Лаенфельс есть вход, но нет выхода. Во всяком случае для тех, кто вступил некогда в братство, Кто сюда приходит, должен забыть прошлую жизнь. Происхождение, образование, положение, даже имя забывается день ото дня все больше и больше. И ни для кого нет исключений. Меня зовут здесь Циферинус.

 — Циферинус?

 — Это имя принадлежит святому, которого уже не почитают и которого вычеркнул из календаря Второй Ватиканский Собор за то, что он скорее был легендарной личностью и не прошел исторической проверки.

 — Я не знал об этом, брат во Христе. Но почему «пылающие» вспомнили это старое имя?

 — Протест против либеральных тенденций папства. В этих стенах происходят такие вещи, которых никто не понимает, за исключением нескольких человек. И эти люди сохранили свои мирские имена. К сожалению, я не в их числе.

 — Почему же вас тогда приняли?

 — Почему? Я принес в братство неплохое состояние, которое получил в наследство. Признаться, я рассчитывал на спокойную жизнь.

 Циферинус протянул обоим гостям по старомодной чашке и куску черствого хлеба. Соффичи и Альберто не отказались бы от обильного завтрака, ведь они не ели уже больше двенадцати часов. Но мужчины были рады и сухому хлебу.

 — У вас нет предположений о том, что здесь происходит в настоящий момент? — стараясь говорить тихо, поинтересовался Соффичи.

 — Вы имеете в виду затею магистра с плащаницей?

 — Именно это!

 — Знаете ли, в замке Лаенфельс происходит много странных вещей, но тут не принято задавать вопросы. — Циферинус осекся, услышав шум в коридоре, и взволнованно прошептал: — Я прошу вас, закройте кран.

 Альберто быстро выполнил его просьбу. Все трое заметно напряглись. Но шаги стихли, и через пару минут Альберто вновь пустил воду.

 — Почему вы это делаете? — спросил Циферинус. Дрожащее пламя свечи освещало его лицо.

 — У нас есть свои причины, — уклончиво ответил Альберто, который, несмотря на искренность монаха, не доверял ему. — Расскажите-ка лучше, что с кардиналом? — спросил он и поставил пустую чашку обратно на поднос. — Где Гонзага?

 — Не беспокойтесь, он ночевал через две комнаты от вас. Он еще храпел, когда я принес ему завтрак.

 — Очень интересно, — задумчиво произнес монсеньор. — Значит, у «пылающих» есть невообразимые богатства, счета в Лихтенштейне и доходы от недвижимости?

 На бледном лице Циферинуса появилась горькая улыбка.

 — Не только это, — сказал он. — Под замком находится старое подземелье, которое хорошо охраняется. Там лежат кучи золотых слитков. Такой капитал составил бы честь центральному европейскому банку.

 — И вы лично видели это золото? — осведомился Альберто.

 Циферинус отрицательно покачал головой.

 — Я — нет. Никто из нас не спускался в подвал. Все только говорят об этом.

 Соффичи, пожав плечами, констатировал:

 — Не первое и не последнее братство, которое под маской веры служит дьяволу. Но я не хотел вас обидеть! — тут же добавил он.

 — Ничего страшного, — ответил брат. — «Пылающие» интерпретируют текст по своему усмотрению. Они читают «Апокалипсис» Иоанна,[7] где сказано: «Советую тебе купить у меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться».

 Монсеньор удивился:

 — Значит, «Откровение» Иоанна играет большую роль, по мнению «пылающих»?

 — И я скажу вам почему, — сказал монах. — В тексте «Апокалипсиса» зашифровано много загадок, которые можно толковать по-разному. А сейчас простите. Я думаю, что и так уже наговорил слишком много. Да поможет вам Бог!

 Циферинус исчез так же молча, как и появился, прихватив с собой поднос с посудой.

 Альберто открыл окно и вдохнул прохладный утренний воздух. В первых отблесках дня он увидел грунтовую дорогу, но которой они приехали. От Рейна до замка протянулась пелена тумана, накрывшая деревья и кусты. Пахло влажной листвой. На противоположном берегу реки слышался шум проходящего скорого поезда.

 Совершенно неожиданно в комнату вошел кардинал Гонзага. За его спиной стоял незнакомый брат.

 — Мы уезжаем, — тихо сообщил Гонзага. Он казался испуганным.

 После этой новости у Соффичи и Альберто будто камень с души свалился. Не задавая лишних вопросов, они быстро пошли за братом.

 Во внутреннем дворе их ждал старый «фиат». Альберто любил свою машину, как это бывает со всеми мужчинами. Но еще никогда ему так не терпелось поскорее сесть за руль. Он завел мотор. Соффичи сел на переднее сиденье, Гонзага — на заднее.

 Вокруг никого не было видно. Ворота были открыты. Альберто нажал на газ — раздался спасительный звук мотора.

 Сильный ночной дождь оставил на грунтовой дороге глубокие промоины. Альберто медленно съезжал с горы.

 За первым поворотом им навстречу выскочил человек и, растопырив руки, попытался загородить дорогу.

 — Это Циферинус! — растерянно вскрикнул монсеньор. — Откуда он тут взялся?

 В изорванной одежде, с широко разведенными руками, Циферинус больше походил на огородное пугало, чем на человека.

 — Кто это? Откуда вы знаете его имя? — недовольно рыкнул кардинал.

 Но прежде чем Соффичи успел ответить, Циферинус подбежал к водительской двери. Альберто опустил стекло.

 — Я прошу вас, — задыхаясь, произнес брат, — возьмите меня с собой!

 — Как вы сюда попали? — поинтересовался шофер.

 Циферинус показал наверх, и Альберто высунул голову из автомобиля. Из окна замка свисал канат.

 — Вы?..

 — Да, — почти беззвучно прошептал Циферинус.

 С заднего сиденья раздался нетерпеливый голос Гонзаги:

 — Чего хочет этот человек? Поехали дальше!

 — Я прошу вас во имя Господа, — умолял брат.

 — Мы должны ехать! — раздраженно закричал Гонзага.

 Альберто бросил на монсеньора вопросительный взгляд. Но тот никак не отреагировал. Альберто понимал, что будет с Циферинусом, если они оставят его здесь.

 — Поехали! — снова крикнул кардинал.

 Альберто поднял стекло, продолжая смотреть на испуганное лицо монаха. Внезапно прозвучал выстрел. Кровь брызнула на стекло. Циферинус молча упал на землю.

 Прошли секунды, которые показались вечностью, пока все не осознали, что произошло. Когда Соффичи увидел кровь, которая потекла по стеклу, его вывернуло наизнанку. Он высунул голову из машины, его рвало.

 Гонзага, негодуя, повторил:

 — Поехали, Альберто!

 Шофер медленно отпустил тормоз и дал газу.

 

 

 

  Глава 8

 

 Назойливый трезвон телефона разбудил Мальберга.

 Сквозь щель между шторами в номер пробивался тонкий солнечный луч. Часы над кроватью показывали без десяти девять. Мальберг ненавидел, когда звонили до десяти утра.

 — Мальберг! — угрюмо буркнул он в трубку.

 — Говорит Лоренца Фальконьери, — услышал он голос маркизы на другом конце провода.

 — Вы? — пробормотал Лукас, чувствуя, что еще полностью не проснулся. — Чем обязан в столь ранний час?

 — Надеюсь, что не разбудила вас. Сама я всю ночь не могла глаз сомкнуть. Эта жара! Я все время думала…

 — И к какому же выводу вы пришли?

 Мальберг ожидал, что маркиза начнет рассказывать что-нибудь о Марлене.

 — Я готова отдать вам всю коллекцию за двести пятьдесят тысяч евро. Но при условии, что сделка состоится в течение ближайших двух недель. Иначе я помещу объявление о продаже коллекции в специализированном журнале.

 — Двести пятьдесят тысяч евро! — У Мальберга сразу же прояснилось в голове, а сон как рукой сняло. После осмотра фолиантов он предполагал, что коллекция стоит в три, а то и в четыре раза дороже. Но было одно «но»: где за две недели достать двести пятьдесят тысяч евро?

 Мальберг неплохо зарабатывал. У него был магазин эксклюзивного антиквариата в Мюнхене на Людвигштрассе. Но его расточительный образ жизни и арендная плата за помещение магазина на большой улице, огромная квартира в престижном районе Мюнхена и зарплата служащим — все это входило в перечень издержек — обходились ему в тридцать тысяч евро в месяц. И в некоторые месяцы затраты превышали доход.

 — Мальберг! Вы все еще на проводе?

 — Да, да, — запинаясь, отозвался Лукас. — Я думаю, где можно быстро раздобыть четверть миллиона. Двести пятьдесят тысяч евро — это, согласитесь, нешуточная сумма.

 Я понимаю вас, — ответила маркиза. — Но мы ведь оба знаем, что эти книги стоят дороже. В общем, подумайте над моим предложением. У вас есть две недели. Две недели, считая с сегодняшнего дня, и не больше.

 — Хорошо.

 Лоренца Фальконьери быстро попрощалась, оставив Лукаса в растерянности.

 Мальберг был в ссоре со своим банкиром Харальдом Яником из HVB. Каждый раз, когда Мальберг хотел купить какую-нибудь дорогую вещь, банкир находил тысячу отговорок, чтобы не дать ему кредит, и заверял, что если он выдаст такую большую сумму без каких-либо гарантий, то лишится работы. Макулатуру с печатями, как выражался банкир, гарантией считать нельзя.

 Мальберг должен был действовать быстро. И он действовал.

 По телефону Лукас забронировал билет на рейс Рим—Мюнхен. Самолет вылетал в тринадцать часов и в четырнадцать пятьдесят пять делал посадку в Германии. Мальберг поехал к маркизе на такси, сделал пару снимков коллекции и через два часа сел в самолет.

 По прибытии в Мюнхен он первым делом поехал на Променаденплац, где находилось центральное управление банка НVB. В роскошном здании пахло деньгами, как и во всех больших банковских учреждениях. Еще в самолете Мальберг разработал стратегию поведения во время встречи с банкиром. Для этого ему пришлось распечатать в аэропорту сделанные утром фотографии размером тридцать на сорок.

 К удивлению Лукаса, Харальд Яник сопротивлялся меньше, чем он ожидал. Широкоформатные снимки, похоже, заинтересовали его. Вначале Мальберг не мог понять причину такой доброжелательности, хотя… Он ведь еще не назвал сумму, которая ему была срочно нужна.

 — Какова общая цена? — спросил Яник.

 Мальберг нервно сглотнул.

 — Вы спрашиваете о рыночной цене или о сумме, которая мне необходима для покупки?

 — Как банкира и как кредитора, меня интересует и то, и другое.

 — Реальная рыночная цена коллекции — два-три миллиона.

 Харальд Яник присвистнул:

 — За сколько же намерены купить ее вы?

 — Двести пятьдесят тысяч евро.

 — И вы хотите взять такой кредит.

 — Да, именно.

 — Подождите минуточку! — Банкир поднялся из-за своего сверкающего письменного стола и удалился.

 Мальберг обдумывал, как ему поступить в случае отказа. Но прежде чем он успел прийти к какому-либо решению, Яник вернулся.

 — Я знаю вас как серьезного бизнесмена, — начал банкир с необычной для него приветливостью. — И хотя в данный момент мы не можем подтвердить услышанную от вас информацию, я верю вам на слово. Посовещавшись, правление решило дать вам кредит в двести пятьдесят тысяч евро на двенадцать месяцев с ежедневным процентом от полученной ссуды. Но при одном условии!

 — Ив чем оно заключается?

 — Вы продадите лучшие экземпляры приобретенной вами коллекции нашему банку. Разумеется, по льготной цене.

 Мальберг не знал, как ему поступить. Он испытующе посмотрел на Яника, проверяя, насколько тот серьезен.

 Банкир, заметив пристальный взгляд Лукаса, сказал:

 — Вы, должно быть, удивлены моей щедростью.

 — Честно говоря, да.

 — Понимаете ли, банк HVB занимается вложением средств в антиквариат и предметы искусства. Времена, когда резко росли цены на недвижимость, уже давно прошли. Самые значительные произведения искусства сейчас принадлежат либо государству, либо банкам. И помимо вложения денег немаловажную роль для нас играет имидж. Как вы хотите получить четверть миллиона — чеком или наличными?

 — Чеком, — все еще пребывая в раздумье, ответил Мальберг. Он и не предполагал, что ему столь легко удастся раздобыть такую сумму. Вспоминая, как неохотно Яник выписывал ему кредиты, он не мог поверить своему счастью.

 Спустя полчаса Лукас Мальберг вышел из банка с чеком на четверть миллиона евро в кармане.

 Но прежде чем снова вылететь в Рим, он заглянул в магазин на Людвигштрассе, чтобы забрать свою помощницу. Пожилая библиотекарша, которой недолго осталось до пенсии, фрейлейн Кляйнляйн была правой рукой Мальберга. Она вела его дела вот уже десять лет. Ее внешность не привлекала покупателей, зато она была непревзойденным экспертом-профессионалом. Она легко определяла всех печатников пятнадцатого века по шрифтам и знала все тома, изданные в течение первых пятидесяти лет книгопечатания. А их было около двух тысяч.

 Когда Мальберг зашел в магазин, у фрейлейн Кляйнляйн (она настаивала, чтобы ее называли именно так, по-старомодному) как раз находился клиент, который интересовался иллюминированным миссалом шестнадцатого века. Мальберг за три или четыре года до этого приобрел его на аукционе в Голландии и, как ни странно, до сих пор не смог найти покупателя.

 Пока фрейлейн Кляйнляйн сладкоречиво рассказывала посетителю о раскрашенной медной гравюре и тексте, Мальберг проверил баланс. В августе, как обычно, прибыль резко падала: музейные работники и коллекционеры отправлялись в отпуск. Спроса практически не было. Лукас краем уха слушал разговор, и ему показалось, что клиента оттолкнула цена на раритет — четыре тысячи евро.

 — Простите, что я вмешиваюсь. — Мальберг вышел из-за конторки. — Но в этом случае речь идет о прекрасно сохранившейся вещи — миссале в оригинальном переплете. Посмотрите на эту роскошную гравюру. Колорирование сохранилось со времени издания. Мы ее проверяли с помощью кварцевой лампы А что касается цены, то я охотно пойду вам навстречу и предложу, скажем, три с половиной!

 Осторожно, страницу за страницей, Мальберг листал драгоценный фолиант. Скорее подсознательно он отмечал для себя даты евангелий: Sexagesima, Oculi, Laetare. Не отдавая себе отчета, он вдруг остановился и, помедлив, вытащил из кармана пиджака записную книжку Марлены. Фрейлейн Кляйнляйн вопросительно посмотрела на шефа. Посетитель, похоже, созрел для покупки, но Мальберг уже утратил интерес к сделке.

 Как же он сразу не догадался! Странными записями в книжке были зашифрованы определенные календарные даты. Мальберг быстро захлопнул записную книжку и, не говоря ни слова, вернулся за конторку. Сев за потертый бидермейеровский секретер, который служил письменным столом, и подперев голову руками, Лукас внимательно рассматривал записи в книжке Марлены.

 Какая тайна скрывалась за странными зашифрованными записями? Вдруг Мальберг подумал, что этот почерк вообще не принадлежит Марлене. То, что он нашел книжку в ее квартире, еще не означало, что эти записи сделаны ее рукой. Мальберг вздохнул. Ему лучше бы вовсе забыть об инциденте в Риме, в котором он не играл первую скрипку. Но Лукасу казалось, что его преследовал дух Марлены.

 Продав гравюру, фрейлейн подошла к конторке и положила семь пятисотенных купюр на стол. Она была слишком сдержанной, чтобы спрашивать Мальберга о причинах его странного поведения.

 — Фрейлейн Кляйнляйн, — наконец заговорил Мальберг, не отрывая глаз от записей, — вы хорошо разбираетесь в Библии, во всяком случае в Ветхом Завете вы сильнее меня. Что вы можете сказать об этих записях?

 Кляйнляйн, не привыкшая к похвалам, покраснела. Пожилая фрейлейн легко смущалась. Она водрузила большие очки в роговой оправе на нос и начала листать записную книжку.

 При этом, прежде чем перевернуть страницу, она каждый раз слюнила указательный палец.

 Мальберг не сводил с нее глаз, наблюдая, как она, просматривая страницу за страницей, едва заметно качала головой. Наконец библиотекарша спросила:

 — Что это такое? У Мартина Лютера я ничего подобного не встречала.

 — Конечно нет, — возмутился Лукас. — . Меня интересует только содержание.

 — Мне кажется, апокриф очень странный. Laetare, Sexagesima, Reminiscere, Oculi — это даты христианского церковного календаря. И все это воскресенья.

 — А имена? Там указаны какие-нибудь имена?

 — Несомненно. Если я не ошибаюсь… — Фрейлейн Кляйнляйн взяла с полки истрепанный библейский словарь и начала быстро листать. — Память меня не подвела, — с победоносным видом произнесла она и сдвинула очки на кончик носа. — По еврейским канонам, — начала она читать, — от исторических произведений Иисуса Навина и до второй книги Царей эти книги называются ранними пророками. В противоположность им появилась группа поздних пророков, которых делят на «больших» и «малых». «Большие» пророки — это Исайя, Иеремия, Иезекииль и Даниил. Двенадцать «малых» пророков — Осия, Иоиль, Авдий, Иона, Амос, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария, Малахия.

 — Наум, Захария, Малахия… — тихо пробормотал Мальберг. — Имена, которые встречаются и в записной книжке.

 — Именно так. И если позволите, замечу: смысла в этом никакого нет. Вот только…

 — Что?

 — Не обращайте внимания, эта идея абсурдна. Нет, забудьте об этом!

 Мальберг не хотел давить на фрейлейн Кляйнляйн. Он боялся, что она может задать ненужные вопросы, но в то же время надеялся, что в будущем ему удастся выяснить, о чем хотела сказать его помощница.

 

 

 

  Глава 9

 

 Они ехали вверх вдоль Рейна в гнетущем молчании: ни кардинал Гонзага, ни монсеньор Соффичи не проронили ни слова. Альберто тоже молчал. Он просто смотрел на дорогу.

 События последних суток глубоко взволновали троих мужчин. Они не любовались романтическим рейнским ландшафтом, обласканным лучами августовского солнца.

 На перекрестке у Висбадена Альберто свернул на шоссе А-3, ведущее в аэропорт. Ему пришлось сбавить скорость: люди ехали на работу в город. С северо-запада приземлялись и взлетали самолеты; они шли так низко, что Альберто невольно втягивал голову в плечи.

 Обычно Соффичи не переносил молчания, но теперь оно длилось уже более часа. Он думал о том, почему они все словно языки проглотили. Был ли это стыд, который они таили в душе, или на них повлияли непонятные события.

 Соффичи облегченно вздохнул, когда Альберто остановил «фиат» на узкой парковочной площадке у зала ожидания. Гонзага молча вышел из машины. Даже когда Альберто открыл багажник и подал ему небольшую дорожную сумку, кардинал просто кивнул и исчез за стеклянными дверями зала. Альберто и Соффичи продолжили путешествие на машине.

 У Гонзаги было два билета в один конец. Один на имя доктора Фабрици, другой на имя господина Гонзаги. Первый был на рейс из Франкфурта до Милана, а второй — из Милана в Рим. Гонзага действительно все продумал. Стюардесса «Алиталии»[8] торопила пассажиров. На табло замигала зеленая надпись «Вoarding».[9] Гонзага спешил. Он не мог опоздать на рейс. В последнюю минуту он добрался до посадочных ворот № 36 и прошел в бизнес-класс «Боинга-737».

 Оставшиеся до взлета минуты тянулись невыносимо медленно. Наконец наполовину заполненный самолет тронулся с места. Когда машина поднялась в воздух, Гонзага облегченно вздохнул. Напряжение последних дней заметно ослабло. Кошмар, похоже, закончился.

 Набрав высоту, «боинт» взял курс на юг. Гонзага равнодушно смотрел в иллюминатор. Над его креслом шипел кондиционер. Теперь ремни можно было отстегнуть. Кардинал задремал. После того как с его плеч спал груз последних дней, он смог заснуть.

 — Простите, что я к вам обращаюсь, — сквозь дремоту услышал он слова человека с соседнего кресла. Гонзага не обратил на него внимания, потому что кресло при взлете оставалось свободным. Взглянув на мужчину, он ужаснулся. На незнакомце была шляпа, на лице — красные пятна от ожогов. Ресниц и бровей не было.

 — Я хочу предложить вам сделку, — тихо произнес человек с обезображенным лицом.

 — Сделку? — Гонзага удивленно поднял брови. — Нет, спасибо, я не…

 — Если вы хотите, — перебил его незнакомец, — спасти Церковь от хаоса, вам необходимо выслушать меня, господин кардинал.

 — Я не знаю, чего вы от меня хотите и почему так странно обращаетесь ко мне: «господин кардинал». Оставьте меня в покое, пожалуйста!

 Но краснолицый лишь покачал головой, будто не понимал, о чем ему говорят. Он взмахнул чем-то, что Гонзага чуть раньше принял за кусок синтетической пленки.

 — Давайте не будем обманывать друг друга, господин кардинал. Фланелевый костюм от Черутти не может скрыть личность государственного секретаря. — Он нахально оскалился.

 За доли секунды Гонзага попытался провести параллели между событиями прошлой ночи и человеком в соседнем кресле. Но попытка не удалась.

 — Кто вы такой и чего вы хотите? — обреченно спросил кардинал.

 — Мое имя здесь ни при чем. Я всего лишь хочу предложить вам сделку.

 — Ну хорошо. Я слушаю.

 — Вот крошечный кусочек плащаницы Господа нашего.

 Через тело Гонзаги будто пропустили ток. Теперь он увидел, что в целлофановом пакете, который держал незнакомец, находится крошечный, не больше почтовой марки, кусочек материи, запаянный между двух пленок. Охряный цвет и переплетение нитей были такими же, как и у Туринской плащаницы, которую кардинал отвез в замок Лаенфельс.

 Учитывая ситуацию, Гонзага с трудом сдерживал эмоции.

 — Предположим, это действительно образец ткани со святой плащаницы Господа, — волнуясь, произнес он. — Но тогда возникает вопрос: для чего она мне?

 — А это, кардинал Гонзага, на ваше усмотрение. Вы можете положить ее в тайный архив Ватикана, в сейф «Альфа», а можете просто уничтожить, что было бы, наверное, лучше всего.

 Гонзага почувствовал, как его охватывает беспокойство. Человеку с обожженным лицом была хорошо известна не только его наружность, — вероятно, он знал что-то об акции «Апокалипсис 20:7». Иначе как могла состояться эта встреча в самолете?

 Но больше всего кардинала поразило то, что незнакомец был прекрасно осведомлен о тайных архивах Ватикана. Откуда ему известно, что архивы содержатся в сейфах, которые названы литерами греческого алфавита? Откуда у него информация о том, что в сейфе под литерой «Альфа» хранятся величайшие секреты христианской церкви — документы, которых официально не существовало, как, например, и результатов вскрытия Иоанна Павла I, которого нашли мертвым в своей постели через тридцать три дня после избрания на папский престол? Или подделанный в средние века документ Constitutum Constantini,[10] по которому Церковь стала богатейшим землевладельцем Западной Европы?

 — Нужно еще провести исследование на подлинность объекта, — заметил кардинал. — Это, вероятно, вас удивит, но в Туринской плащанице не хватало нескольких небольших кусочков ткани, которые потом восполнили искусные монашки.

 — Господин кардинал, вы не открыли мне ничего нового. Этот кусочек тем и отличается от всех предыдущих, что на нем есть следы крови. И будет излишним объяснять вам, что это значит.

 Словно завороженный, Гонзага неотрывно смотрел на трапециевидный кусочек материи. На нем отчетливо выделялось желто-коричневое пятно. Да, он хорошо помнил, как восстанавливали недостающую часть плащаницы, имевшую трапециевидную форму. «Бог мой, как этот увечный завладел такой реликвией?»

 Кардинал не осмелился задать свой вопрос незнакомцу. Он был уверен, что тот соврет или вовсе не ответит. Растерявшись, Гонзага искал связь между всеми событиями последних дней и появлением незнакомца. Но, загнанный в тупик, кардинал никак не мог найти этому хоть какое-то объяснение. К тому же он был слишком взволнован, чтобы делать логические выводы из запутанных событий.

 — Но вы так и не спросили о цене, — сказал незнакомец, вернув Гонзагу к действительности.

 Тот бросил на него вопросительный взгляд.

 — Ну да, — продолжил мужчина, — у этой своеобразной реликвии, конечно же, нет рыночной цены, как и у картин Тициана или Караваджо. Но о цене вышеназванного предмета мы уж с вами договоримся. Как вы думаете?

 Гонзага не имел ни малейшего понятия, сколько стоят картины Тициана или Караваджо. Он не мог об этом думать. Как можно сравнивать каплю крови Господа с картинами, написанными людьми?

 — И все же, — продолжил незнакомец, — я мог бы продать реликвию и «пылающим», но я хочу быть справедливым и предложить ее вначале Ватикану. Я думаю, что для Церкви этот кусочек материи намного ценнее, чем для кого бы то ни было.

 Что ж, он был хороню осведомлен. Гонзагу бросало то в жар, то в холод. Разумеется, все это могло быть простым блефом. Но для обычного мошенника незнакомец был явно посвящен в детали. С тем, кто знал обозначения сейфов в Ватикане, шутить не стоило.

 — Я вас не знаю, — угрюмо начал Гонзага. — Вы думаете, я тут же выпишу вам чек?

 — Господин кардинал, — разозлился незнакомец, — вы должны со всей серьезностью рассмотреть наше предложение!

 — Наше? Если я вас правильно понимаю, вы не одиноки и за вами стоит криминальная организация?

 Незнакомец рассердился и, чтобы успокоиться и выйти из затруднительного положения, провел рукой по прозрачному пакету. Какое-то время он просто молчал.

 — Назовите же свою цену! — холодно произнес кардинал.

 — Сделайте нам предложение и сразу умножьте сумму на два!

 Гонзага закашлялся от переполнившего его возмущения. Мужчина был совершенно уверен в успехе своего дела. После довольно продолжительной паузы он поднялся, поклонился Гонзаге, отчего его появление показалось еще более угрожающим, и бросил на прощание:

 — Вы можете обстоятельнее обдумать мое предложение. Я позвоню вам через несколько дней.

 С этими словами обезображенный мужчина исчез за серебристой занавеской, отделявшей бизнес-класс от эконом-класса.

 Гонзага отстраненно посмотрел в иллюминатор. Его как будто парализовало. В пяти тысячах метров под ним раскинулась цепь швейцарских Альп. Самые высокие вершины были покрыты снегом. Гонзага понял, что его втянули в опасную игру, чертовски опасную игру.

 

 

 

  Глава 10

 

 Когда Лукас Мальберг на следующий день приехал в Рим, ему в отеле вручили срочное сообщение от Катерины Лимы: «Пожалуйста, перезвоните. В деле Марлены Аммер открылись новые обстоятельства».

 Расшифровку загадок записной книжки Марлены Лукас решил отложить. Он хотел осуществить свою самую грандиозную сделку еще сегодня. Мальберг специально разработал договор, по которому при передаче банковского чека от UVB на четверть миллиона евро вся коллекция книг маркизы Фальконьери переходила в его собственность.

 Существенной проблемой, которую еще предстояло решить, являлась дорогостоящая перевозка бесценных книг из Рима в Мюнхен.

 Как только Мальберг вошел в свой номер, он тут же поднял трубку и набрал номер Лимы.

 Катерина была крайне возбуждена, что, в общем-то, характерно для всех репортеров. Она предложила встретиться в ресторане «Colline Emiliane». Поскольку Катерина обладала известным шармом, а это для Мальберга играло не последнюю роль, он без колебаний согласился и отправился на встречу.

 Ресторанчик на Виа дельи Авиньонези, маленькой тихой улочке, был неплохим заведением с первоклассной кухней Эмилии Романьи.[11] Мальберга уже ждали.

 В его памяти Катерина осталась небрежно одетой (если не сказать неряшливой) девушкой, с хвостом на макушке и абсолютно без макияжа. Неожиданно она предстала перед ним в мини-юбке и белой блузе с вызывающим вырезом «кармен». Полосы были распущены, на губах — неброская помада.

 И в отличие от первой встречи, когда поток слов Катерины просто невозможно было остановить, сейчас она вела себя скромно. Она говорила нарочито медленно, вдумчиво и очень тихо, то и дело осматривая полупустой зал и проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь их беседу. Во всяком случае, Мальберг еще не видел ее такой.

 — В деле Марлены что-то нечисто, — негромко произнесла Катерина. — Я бы даже сказала, очень нечисто. — Оглянувшись, она через стол протянула Мальбергу фотокопию.

 — Что это?

 — Это результаты вскрытия в Институте судебной медицины при Римском университете. Компетентный патологоанатом, доктор Мартино Вебер, обнаружил на затылке женщины гематому. Кроме того, перелом носовой кости, вырванные волосы и остатки седативного препарата в крови. Под ногтями Вебер нашел частички кожи, что является свидетельством со противления жертвы.

 Мальберг молча кивнул. Пока Катерина говорила, у него перед глазами снова всплыл образ Марлены, ее обнаженное тело под водой. Он глубоко вздохнул, будто хотел разом все объяснить. По крайней мере это совпадало с тем, что он видел собственными глазами. Но он предпочел смолчать.

 — И несмотря на это, следствие было прекращено! — возмущенно воскликнула Катерина. — Вы можете себе такое представить, синьор?

 Мальберг и журналистка заказали пасту и бутылку «Vino della Casa». Катерина ждала ответа. Но Лукас молчал. «Двое мужчин на лестнице!» — пронеслось у пего в голове. То, что между маркизой и Марленой произошла ссора, Мальберг теперь исключал. Но то, что между ними была какая-то особая связь, — нет.

 От Лоренцы Фальконьери веяло холодом, который привлекал как мужчин, так и женщин. Марлену он не видел целую вечность. Что он знал о ней? За эти годы она стала другой.

 Однако что мешает детективам расследовать убийство? Почему следствие было прекращено?

 Безрадостно ковыряя пасту, Мальберг вдруг понял, что журналистка наблюдает за ним. Он просто чувствовал ее взгляд. Лукас был уверен, что Катерина Лима рассказала не все, что ей было известно. Сомнений не оставалось: она ему не доверяет.

 Мальберг хотел открыться ей и уже собрался сказать, что именно он первым обнаружил убитую Марлену, но Катерина Лима опередила его:

 — Я не знаю, что мне об этом и думать. Мы с вами, возможно, больше не увидимся.

 — Почему? Я думал, что вы расследуете дело Марлены.

 — Да. До недавнего времени. Но вчера меня грубо отстранили от этого дела. Вчера в одиннадцать, после редакционного совещания, меня вызвал главный редактор Бруно Бафиль и сообщил, что отбирает у меня рубрику. Я теперь веду не криминальную хронику, а занимаюсь «общественной жизнью». История «Марлена Аммер» умерла.

 — Умерла?

 — Так говорят у нас в журнале, когда частное журналистское расследование прекращают.

 — Я не могу этого понять.

 — Я тоже, синьор.

 — У вас так принято?

 — Да, конечно. Если в ходе расследования выясняется, что убийство вовсе не убийство, а несчастный случай, каких сотни, тогда расследование прекращают и ищут другое подходящее дело.

 — Но ведь произошел не несчастный случай, а убийство!

 — Это вы так думаете, — сказала Катерина. — Впрочем, то же самое думаю и я. Тем загадочнее мой перевод в другую рубрику. У меня создается впечатление, что меня просто убрали с дороги, чтобы я не была помехой. И это, согласитесь, делает случай с вашей бывшей одноклассницей еще более интересным.

 — И что же вы теперь намерены предпринять?

 — Я буду продолжать расследование. Неофициально, разумеется. Когда я вела рубрику криминальной хроники, у меня завязались неплохие контакты, и было бы глупо сдаваться. Статьи, которые пишут в рубрике «Общественная жизнь», меня действительно не интересуют. Ну что интересного может быть в том, например, что Джина Лоллобриджида завела себе любовника, который младше ее на тридцать лет, или что у Марио Андретти десять внебрачных дочерей? Я хочу окунуться в водоворот человеческой жизни. На следующей неделе я ищу себе новую работу. Basta.

 Прямолинейность Катерины поразила Мальберга. Очевидно, этот случай задел ее за живое. У нее явно было предчувствие, что это большое дело. Оно, вероятно, было даже больше, чем она предполагала.

 — И кого вы подозреваете в убийстве Марлены Аммер? — осторожно поинтересовался Мальберг.

 — Может, это связано с мафией? — сказала Катерина и засмеялась. — А может, здесь даже замешаны КГБ или ЦРУ! Если честно, у обычных преступлений чаще всего эмоциональный мотив. Большинство убийств совершаются на почве различных чувств: любви, ревности, ненависти, зависти, мести… И это именно то, что больше всего привлекает меня в моей профессии. Хм… Наверное, лучше сказать привлекало.

 Мальберг кивнул и сделал вид, будто бы его заинтересовала фотокопия. На самом деле он искал ответ на вопрос, почему журналистку так захватил случай с Марленой. В вечном городе Риме, где всегда был высокий уровень криминалитета, убийства происходят каждый день. И пока Мальберг краем уха слушал, что говорит Катерина, у него появилось странное чувство.

 Когда он смотрел на девушку, ему было трудно поверить, что она, возможно, ведет двойную игру. Он с большей охотой отвешивал бы ей комплименты. Она выглядела просто потрясающе. Но между ними как будто стоял образ Марлены. Катерина замолчала.

 — И что вы теперь собираетесь делать? — поторопился спросить Мальберг.

 — Мы должны побольше узнать о жизни Марлены Аммер. Это единственная возможность пролить свет на столь запутанное дело.

 Мальберг подсознательно отметил, что журналистка говорит «мы». Значит, она не сомневается, что втянет его в расследование.

 — Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

 — Само собой разумеется. Для меня самого очень важно понять, почему Марлена должна была умереть.

 Катерина пригубила вино.

 — Ваша знакомая дружила с маркизой, — задумчиво произнесла она. — Я думаю, Фальконьери сейчас единственная, кто может нам помочь. Вы хорошо знаете маркизу?

 — Ну что значит «хорошо»? — Мальберг пожал плечами. — Я с ней встречался только один раз. Она произвела на меня приятное впечатление. Хотя, вероятно, ее лучшие дни уже позади. Меня, откровенно говоря, очень заинтересовала коллекция книг ее супруга, и я уже сделал маркизе предложение о покупке, на которое она согласилась.

 — Выгодная сделка?

 — Конечно. Я же антиквар. Такие люди, как я, живут на то, что покупают коллекции целиком, а потом продают книги в розницу и на этом зарабатывают деньги.

 Журналистка улыбнулась.

 — И что здесь смешного? — спросил Мальберг.

 — Простите меня, синьор. Я представляла себе антикваров совсем по-другому.

 — Неужели? И как же?

 — Ну, такими своенравными, сухими и немного пыльными, как старые книги.

 Мальберг усмехнулся.

 — Я надеюсь, что теперь ваше мнение изменится!

 — Если честно, этот образ вам совсем не подходит.

 Как и любому мужчине, Мальбергу очень нравилась лесть.

 Он был довольно привлекательным мужчиной: высокий, спортивного телосложения (хотя спортом он и не занимался), с густыми черными волосами. Как говорила одна из его бывших подружек, Лукас походил на Джорджа Клуни.

 — Вы не могли бы вместе со мной навестить маркизу? — спросила Катерина.

 — Я все равно хотел к ней зайти.

 

 Спустя полчаса они отправились в путь.

 Ночью гнетущая жара прошлых недель сменилась приятной прохладой. Уже чувствовалось далекое дыхание осени.

 Такси свернуло с Виа деи Коронари в узкую боковую улочку, где стоял дом маркизы. Катерина забеспокоилась.

 — Притормозите, — попросила она водителя, указав на противоположную сторону улицы: у входа в дом маркизы была припаркована полицейская машина. У подъезда, широко расставив ноги, стоял один из полицейских.

 Мальберг вопросительно посмотрел на журналистку:

 — Что бы это значило?

 Катерина пожала плечами и сказала:

 — Подождите меня в машине!

 Она вылезла из такси, подошла к полицейскому и после короткого разговора быстро вернулась назад.

 — Он говорит, что сейчас проходит полицейская операция. Он не стал распространяться, что там и как, поэтому мне не удалось выяснить подробности. Один момент!

 Пока Мальберг расплачивался с таксистом, Катерина отошла в сторону и выудила из заплечной сумки мобильник. Она говорила по телефону, сопровождая свою речь театральными жестами, что присуще всем итальянцам. Но вдруг девушка удивленно замолчала.

 Когда она вернулась, вид у нее был растерянный.

 — Маркизу арестовали, — задумчиво произнесла она.

 — Все-таки арестовали! — вырвалось у Мальберга.

 — Что значит «все-таки»?

 — Маркиза убила Марлену. Боже мой!

 Катерина закричала, отчаянно жестикулируя:

 — Синьор, о чем вы говорите? Мой осведомитель в полиции минуту назад сообщил о неоспоримых доказательствах того, что Лоренца Фальконьери после смерти мужа возглавляла международную организацию, которая занималась укрывательством и торговлей краденого: инкунабул и древних рукописей.

 — Маркиза?.. — Мальберга, казалось, это сообщение больше развеселило, чем удивило. — Маркиза уверяла меня, что абсолютно ничего не смыслит в старинных книгах. И при этом сложилось впечатление, что она действительно говорит правду.

 — Так ведут себя профессиональные мошенники. Но не убийцы. А вот укрывателям краденого, да еще тем, которые заключают миллионные сделки, выгоднее всего играть роль простофили. Сразу видно, что вы не вращались в этих кругах.

 Пока они разговаривали, из подъезда вышла маркиза. Ее сопровождали двое полицейских. Она была в босоножках на высоком каблуке и светлом льняном костюме с короткими рукавами. Увидев Мальберга, Лоренца остановилась, склонила голову набок и пожала плечами, будто хотела сказать: «Очень жаль. Теперь наша сделка не состоится». Она спокойно прошла к полицейской машине и села в нее.

 — Один коллекционер из Монте-Карло заключил с ней сделку, — сказала Катерина, глядя на уезжающую полицейскую машину. — Маркиза продала ему древний фолиант с подписью реформатора Меланхтона за полмиллиона. Но она не знала, что эту же книгу у него украли два года назад. Фокус не удался.

 Мальберг рассмеялся. Он хохотал так громко и неестественно, будто хотел избавиться от кошмара. Когда Лукас заметил вопросительный взгляд Катерины, он полез во внутренний карман пиджака и вытащил банковский чек, чтобы показать журналистке.

 — Четверть миллиона? Не слишком ли… — пробормотала Катерина.

 — Слишком. И я рассчитывал, что мне удастся заключить сделку всей моей жизни. По странному стечению обстоятельств я, похоже, избежал краха.

 — Тогда вас можно поздравить с тем, что сделка не состоялась.

 — Да, можно. — Мальберг невесело покачал головой. — Я сам себя не понимаю. Меня должно было насторожить, что маркиза собирается продать коллекцию всего за четверть миллиона. Но перспектива прибыли затуманила мне разум. Слава богу, что все обошлось.

 Мальберг погрузился в свои мысли, но Катерина отвлекла его, задав неожиданный вопрос:

 — Вы можете себе представить, что между убийством Марлены Аммер и темными делами маркизы существует какая-то связь? Они ведь были хорошо знакомы.

 — На самом деле, — произнес Мальберг, — это не единственное убийство из-за драгоценной книги.

 

 

 

  Глава 11

 

 Девушка казалась невесомой, как перышко, когда летела вдоль набережной Рейна в Кельне. На ней была легкая одежда для пробежки; длинные волосы, стянутые в хвост, прыгали из стороны в сторону. От реки, по глади которой скользили солнечные зайчики, веяло прият ной прохладой.

 Девушка время от времени останавливалась и звала:

 — Шекспир! Шекспир!

 Потом из ниоткуда выныривал белый клубочек, вестхайлендский терьер, и присоединялся к своей хозяйке. Почему девушка назвала собаку именем великого драматурга, никто сказать не мог — причины этого были настолько непонятны и загадочны, как само «Откровение» Иоанна.

 У причала, где обычно стоит экскурсионный пароход, совершающий рейсы по Рейну из Кельна в Дюссельдорф, Шекспир начал истерически лаять, будто за ним гналась дюжина ротвейлеров. Окрики хозяйки не успокоили пса, и когда она подошла к нему, то обнаружила страшную находку.

 Ночью течением прибило к берегу обнаженный труп. Он зацепился за плавающие сходни и покачивался на волнах, раскинув руки.

 Обнаруженный труп (именно о нем шла речь) поставил перед полицейскими Кельна трудную задачу. О несчастном случае не могло быть и речи, потому что сорокалетний мужчина погиб в результате пулевого ранения в голову: левую половину черепа практически снесло, и за этим последовала мгновенная смерть.

 Но состоянию тела, а также учитывая скорость течения реки, в полиции пришли к выводу, что мужчину, возможно, убили где-то между Бингеном и Нойвидом. Вскрытие, которое было проведено двумя днями позже, подтвердило это предположение: мужчину застрелили с большого расстояния, выстрел был произведен из крупнокалиберного оружия, скорее всего из автомата российского производства. Было извлечено две пули. Следов сажи не обнаружили.

 Патологоанатомы университетской клиники Кельна отметили также повреждения на правом бедре, не связанные с убийством. Но поскольку они были старые, никаких предположений по поводу их возникновения сделать не удалось. Эксперты внесли все это в протокол, и на основании их обследования, с вероятностью в восемьдесят процентов, можно было утверждать, что с момента убийства до сброса тела в реку прошло не менее двенадцати часов. Поскольку в легких не оказалось следов речной воды, было решено, что мужчину убили до того, как он оказался в реке. Анализ крови не подтвердил наличия алкогольных и наркотических веществ.

 Прокурор присвоил делу номер К-0103-2174.

 На следующий день на первой полосе газеты «Кельн экспресс» появилась фотография убитого. Над ней был большой заголовок:

 

  Загадочное убийство.

  Помогите опознать мужчину.

 

 

 

 

  Глава 12

 

 Было раннее утро, но государственный секретарь Гонзага уже сидел перед двумя аккуратно сложенными стопками бумаг. Его кабинет располагался в Апостолическом дворце, непосредственно под приватными комнатами Папы. Из кабинета открывался вид на площадь Святого Петра. Через открытое наполовину окно доносились голоса болтливых францисканских священников, которые пришли из Палаццо дель Трибунале к исповедальням собора Святого Петра. Гонзага машинально расписывался на документах. Казалось, он совершенно не думал о работе и задумчиво смотрел в окно, а куча бумаг на столе абсолютно его не касалась. Наконец он отложил в сторону перьевую ручку, откинулся на спинку стула и развязал красный пояс своей мантии.

 В комнату без стука вошел секретарь кардинала.

 — Доброе утро, ваше преосвященство! Утренняя почта.

 — Что-нибудь важное? — хриплым голосом спросил Гонзага, начав просматривать письма.

 — Насколько я могу судить, ваше преосвященство, нет. Только вот…

 — Да?

 Соффичи вынул лист из стопки.

 — Довольно глупо, вы не находите?

 — Идея была не моя, а сестры Юдифи из ордена Franciscan Sisters of the Eucharist,[12] которая возглавляет интернет-отдел. Они дали компьютерам имена архангелов Михаила, Рафаила и Гавриила.

 Гонзага устало улыбнулся. Смех был чужд ему. Смех, как он говорил, — это маска дьявола.

 За семь лег пребывания в должности государственного секретаря Гонзага понял, что такую работу можно выполнять только с изрядной долей цинизма. Но вдруг он замер. Текст на распечатке гласил:

 

  «Ваше преосвященство! Был очень счастлив и получил огромное удовольствие, общаясь с Вами так близко к Небу. Что касается моего предложения по поводу продажи вам капли крови Господа нашего, то мне кажется уместной цена в сто тысяч долларов. В ближайшие дни обращусь к Вам для уточнения условий. Обожженное лицо».

 

 Еще больше, чем нескромное содержание письма, кардинала шокировала подпись.

 — Какой-то сумасшедший, — отметил Соффичи. — Ежедневно на ваше имя приходят такие письма. Единственное, что отличает данное послание от остальных, — особое искусство формулировок. Что бы это могло значить— «…общаясь с Вами так близко к Небу»?

 Гонзага поднялся, сцепил руки за спиной и беспокойно заходил по кабинету. Затем он закрыл окно, будто боялся, что их разговор могут подслушать, и сказал:

 — Соффичи, вы мой преданный секретарь, и у меня не было повода жаловаться на вашу работу. Я необдуманно втянул вас в историю со святой плащаницей.

 — Я не понимаю. К чему вы клоните, ваше преосвященство? У вас есть повод обвинить меня в излишней болтливости? — спросил Соффичи, предчувствуя плохие новости.

 — Нет. Конечно нет. Я только хотел в очередной раз обратить ваше внимание, насколько опасна эта ситуация. Итак, я прошу вас: ни слова, ни одного замечания при посторонних! В этом случае посторонними можно считать даже кардиналов из курии.

 Соффичи молча кивнул.

 — Когда я летел из Франкфурта в Милан, — тихо начал Гонзага, — ко мне подсел незнакомец и показал запаянный в целлофан трапециевидный кусочек материи, размером не больше почтовой марки.

 — Господи, смилуйся над нами. Я предчувствую самое страшное. Это недостающий кусочек материи из плащаницы!

 — Предчувствие вас не обмануло, Соффичи. Но дело намного серьезнее, чем вы думаете. На этом кусочке ткани отчетливо видна капля крови…

 — О нет! А я-то думал, что о нашем визите в замок Лаенфельс уже можно забыть.

 — Я тоже так думал.

 — У вас есть предположения, кто этот таинственный про давец?

 — Незнакомец не назвал имени. А если бы он и представил ся, то наверняка бы солгал. Но у него есть особые приметы. У этого мужчины страшно обожженное лицо, которое он пытался скрыть под шляпой с широкими полями.

 — И что же вы теперь намерены делать, ваше преосвящен ство? Вы же не собираетесь выполнить его требования? Я имею в виду, что сто тысяч долларов — это колоссальная сумма за такой кусочек материи, о котором нельзя даже сказать, настоящий ли он. Хотя с другой стороны…

 Гонзага не ответил. Наконец, запинаясь, кардинал произнес:

 — Что такое сто тысяч долларов по сравнению с теми бедами, которые может принести эта реликвия? Вы понимаете, о чем я говорю?

 — Я знаю! — Соффичи уверенно кивнул. — Но в данном случае это чистой воды шантаж…

 Не успел произнести Соффичи это слово, как на письменном столе кардинала зазвонил телефон. Секретарь поднял трубку, послушал и передал ее Гонзаге:

 — Это вас!

 — Вы получили мое сообщение? — прозвучал голос, который кардинал узнал сразу.

 — Да, — тихо ответил Гонзага.

 — Хорошо. Я буду ждать вас. Положите всю сумму в целлофановый пакет. Завтра с наступлением темноты, в девять часов.

 — Но где?

 — На Пьяцца дель Пополо. Я думаю, вы, как всегда, приедете на машине вашего шофера и будете сидеть на заднем сиденье справа. Шофер должен выбрать крайний ряд и ездить по кольцевому движению вокруг обелиска до тех пор, пока я не помигаю фонариком. Я буду описывать фонариком крест. Тогда ваш шофер должен остановиться. И через десять секунд сделка состоится.

 — Но…

 — Никаких «но». Деньги — за товар. Доверие — за доверие. Второй встречи не будет.

 Незнакомец повесил трубку.

 — Ваше преосвященство! — Соффичи озабоченно смотрел на кардинала. — Вы же не согласились?

 — Согласился, Соффичи, согласился!

 — Сто тысяч…

 — …долларов.

 — Но где вы раздобудете такую сумму, ваше преосвященство?

 — Это уже мои проблемы. На этот случай есть секретный фонд. Так что вам не нужно лишний раз ломать голову.

 Соффичи покорно склонился. Он знал, что существует тайный фонд для особых нужд Церкви. В курии вращались фантастические суммы, которые вносились на тайные счета и использовались при особых случаях. Говорили, что эти деньги поступали как пожертвования, благодаря которым высокопоставленные личности получали право на признание их браков недействительными. Фонд существовал без бухгалтерского учета, и доступ к нему имел только государственный секретарь, кардинал Гонзага.

 — Ситуация небезопасная, — серьезно заметил монсеньор. — Кто стоит за этим незнакомцем? Судя по всему, он посвящен в подробности. Как объяснить, что звонок поступил прямо на ваш телефон? Монахини на телефонной станции никогда бы не пропустили анонимный звонок.

 Гонзага бросил на Соффичи внимательный взгляд.

 — То есть вы полагаете, что у кого-то из Ватикана есть связи с преступным миром? — спросил он и вынул большой платок, чтобы вытереть пот с лысины.

 Лицо монсеньора Соффичи приобрело скорбное выражение. Рассматривая ноготь мизинца на правой руке, он ответил вопросом на вопрос:

 — Кому это нужно, ваше преосвященство?

 

 

 

  Глава 13

 

 На следующий день Мальберг отправился к дому Марлены на Виа Гора, 23. Арест маркизы выбил его из колеи. Он попрощался с журналисткой, в ближайшей винной лавке купил бутылку «Барбареско» и отправился в гостиницу. Благодаря крепкому красному вину Мальберг погрузился в пучину грез на целых десять часов.

 Грезы были неясными и путаными, как и вся ситуация, в которой он очутился не по своей воле. Но внутренний голос говорил ему, что он должен начать свое расследование там, откуда все началось.

 Мальберг удивился, когда обнаружил, что парадная дверь была заперта. Но ему повезло. Хорошо одетая синьора как раз выходила из подъезда и оставила перед ним открытую дверь.

 На лестнице пахло свежей краской. Стояла мертвая тишина. Хотя Лукас собирался поговорить с консьержкой и узнать что-нибудь о посетителях Марлены, его сразу потянуло на пятый этаж.

 Как и в предыдущий раз, Мальберг не захотел воспользоваться лифтом и предпочел подняться по лестнице. Пока он неторопливо шел по ступенькам, перед глазами стояла картина: плавающее в ванне тело Марлены. Казалось, что это был снимок, навсегда отпечатавшийся у него в памяти.

 Внезапно Лукас остановился. Сначала ои подумал, что ошибся этажом. Но потом заметил, что лестница закончилась. Он вспомнил двустворчатую белую дверь и утопленную в стену кнопку звонка. Вместо этого перед Мальбергом оказалась сплошная белая стена. Слева, по другую сторону площадки, была маленькая стальная дверь, которая вела на чердачный этаж, забитый всякой рухлядью.

 В этот момент лифт стал подниматься, и снизу раздались жалобный стон и поскрипывание, которые были знакомы ему по прошлому разу.

 «Все это для тебя чересчур, — подумал Мальберг. — Очевидно, ты уже не в состоянии отличить мираж от действительности». Он покачал головой, не веря своим глазам. Может, память сыграла с ним злую шутку? Его еще с детства пугали лестницы. Может, эта фобия привела его к такому замешательству, что он перепутал этаж?

 Мальберг спустился на пару пролетов ниже. На четвертом этаже было две квартиры, слева и справа. Двери тоже были окрашены в белый цвет, но они выглядели иначе, чем дверь в квартиру Марлены. Мальберг позвонил в одну квартиру. Ни чего. Потом позвонил в другую — там лаем отозвалась собака. Раздались шаги. Открыл пожилой мужчина с растрепан ными волосами. Он с трудом усмирил лающего дога. А когда увидел Мальберга, то тут же захлопнул дверь, прежде чем тот успел сказать хоть слово.

 Лукас в оцепенении отправился вниз. Он остановился у двери консьержки и прислушался. По радио за дверью играла классическая музыка. Звонка не было. Он постучал.

 Мальберг ожидал увидеть консьержку с короткой стриж кой. Поэтому, когда дверь открылась, он остолбенел. Перед ним стояла пожилая монахиня с унылым строгим лицом, в ко ричневом платье с черной накидкой.

 — Вы что-то хотели? — спросила женщина низким хриплым голосом. Очевидно, она устала приветливо общаться с посетителями.

 Не в силах что-либо ответить, Мальберг смотрел мимо нее на обстановку комнаты. Насколько он мог заметить, в комнате все было тщательно прибрано.

 — Я хотел бы поговорить с консьержкой, — запинаясь, произнес Лукас.

 — Консьержкой? Здесь нет никакой консьержки! — ответила женщина и снисходительно добавила: — Сын мой.

 Напрасно Мальберг искал на двери табличку с именем.

 — Но когда я заходил сюда в последний раз, здесь жила консьержка, полная женщина лет сорока с короткой стрижкой!

 Донна сунула руки в рукава платья, что придало ей независимый вид. Прищурив глаза и оглядев незнакомца с головы до ног, она поинтересовалась:

 — Когда это было?

 — Не так давно, — ответил Лукас и уточнил: — Неделю назад, не больше.

 — Вы, должно быть, ошиблись. — Монахиня сдержанно улыбнулась. От нее веяло цинизмом, будто она хотела сказать: «Бедный заплутавший путник».

 — А квартира на пятом этаже? Тут я тоже ошибся? — разозлился Мальберг.

 Лицо женщины омрачилось, и она сурово ответила:

 — Я не знаю, о чем вы говорите, синьор. На пятом этаже этого дома находится чердак. И ничего больше. Вы себя хорошо чувствуете?

 Понимая, что над ним издеваются, Мальберг вдруг подумал, что с удовольствием заехал бы этой монахине и сказал бы: «Тупая коза, я видел эту квартиру собственными глазами. Там жила женщина по имени Марлена Аммер. И какая-то сволочь ее убила. А все, что здесь происходит, — просто жалкая инсценировка, организованная для того, чтобы замять дело».

 Но он сумел взять себя в руки. Возможно, это всего лишь западня. Возможно, кто-то хочет вывести его из себя, чтобы проверить, насколько он осведомлен. А если за ним следят и в полиции уже знают, что он видел Марлену убитой?

 У него не было алиби, да и не могло быть, потому что он зашел в квартиру Марлены сразу после убийства. Мальберг все больше осознавал, в каком опасном положении он находился.

 Будто откуда-то издалека послышался голос монахини.

 — Вы себя хорошо чувствуете? — повторила она.

 — Да, конечно, — ответил Лукас. — Простите за беспокойство. По всей вероятности, я ошибся домом.

 Монахиня понимающе кивнула. Мальберг быстро попрощался с ней и исчез.

 Добрую четверть часа он ходил взад и вперед по противоположной стороне улицы. При этом он не выпускал из виду подъезд дома № 23 по Виа Гора. Лукас и сам не мог сказать, чего ожидал. Просто он не знал, что делать дальше. В конце концов он решил отправиться обратно в гостиницу.

 Когда он переходил Тибр по Понте Систо, зазвонил мобильник.

 — Это Катерина. Хорошо, что я до вас дозвонилась. У меня новости!

 — У меня тоже! — Мальберг остановился и взглянул с моста на коричнево-зеленую воду.

 — Тогда рассказывайте! — нетерпеливо закричала журналистка.

 — Я заходил в дом, где жила Марлена.

 — И что? Ну говорите же!

 — И ничего. Вообще ничего.

 — Что, черт возьми, это значит?

 — Это значит, что квартиры, в которой жила Марлена, больше нет. Ее как будто никогда и не было, как будто Марлена в этом доме не жила.

 — Может, вы ошиблись с адресом? Похоже, этот случай выбил вас из колеи, вы переволновались и поэтому допустили ошибку. Такое вполне могло произойти. Тем более что дома в большинстве районов Рима похожи друг на друга как две капли воды.

 — Я понимаю, что вы хотите сказать, но я узнал этот дом. Я знаю квартиру, где жила Марлена. Я ее видел собственными глазами!

 — Когда?

 — В день, когда Марлену убили…

 После этого наступила бесконечная, как показалось Лукасу, пауза. Наконец Катерина серьезно произнесла:

 — Вы имеете в виду, что..

 — Да, я видел Марлену. Она лежала мертвая в ванне.

 — Это неправда.

 — Правда.

 — Почему вы об этом ничего не сказали мне?

 Мальберг колебался.

 — Вы хотите, чтобы я был честен с вами?

 — Конечно, — ответила Катерина и, не услышав ответа, спросила: — Вы еще на связи?

 — Да. Я не знал, можно ли вам доверять. Извините.

 Через секунду Катерина сказала:

 — Я понимаю. А что вас заставило изменить свое мнение? — В ее голосе слышалось разочарование.

 — Мне кажется, сейчас неподходящее время для признаний. Но как хотите… Я прошу у вас прощения.

 — Это необязательно, — оживившись, ответила Катерина, а затем сообщила: — Прокурор разрешил похороны. Я случайно узнала, что они состоятся сегодня в два часа на кладбище Кампо Верано.

 — Все происходит на удивление быстро, вы не находите?

 — Слишком быстро. Я в любом случае буду там, понаблюдаю издали.

 — Вы что, серьезно считаете, что можете увидеть на кладбище убийцу Марлены?

 — Нет! Конечно нет! Просто мне интересно, как все будет происходить. Кстати, на похоронах можно познакомиться с интересными людьми.

 Лукас уловил в словах Катерины иронию.

 — Я бы тоже охотно поприсутствовал, — после паузы сказал Мальберг. Он взглянул на часы. Было около часа дня. — Так где, вы говорите, состоятся похороны?

 — На Кампо Верано, у базилики Святого Лаврентия, за городской стеной. Но тогда вам нужно немедленно выезжать. Я буду ждать вас недалеко от главного входа.

 Мальбергу пришлось ехать на такси через весь центр, мимо вокзала Стационе Термини, где образовалась пробка. До места он добрался за час.

 У кладбища было много народа. Похороны начинались через полчаса. Катерина заметно нервничала. Мальберг не мог понять почему.

 — Я хочу вам кое-что показать. — Катерина взяла Мальберга под руку и подвела к табличке, висевшей у главного входа. На ней было написано, где и когда состоятся погребения. — Вы видите? — спросила Катерина, пока Мальберг пытался отыскать имя Марлены в списке.

 Мальберг кивнул.

 — Вы уверены, что похороны будут именно здесь?

 Указательным пальцем журналистка ткнула в надпись:

 «14.00, неизвестный, 312 Е».

 — Неизвестный? — Мальберг вопросительно взглянул на Катерину. — Почему неизвестный?

 — Значит, кто-то заинтересован в том, чтобы похоронить Марлену Аммер тайно. Пойдемте!

 Квадрат 312 Е находился в дальнем конце кладбища. Пройдя мимо роскошных фамильных склепов богатых римских семей и мимо множества памятников, они нашли нужное место.

 Катерина крепко схватила Мальберга за рукав.

 — Вон там!

 Метрах в пятидесяти они увидели более десятка одетых в черное людей, собравшихся у открытой могилы. Святой отец в стихаре, в сопровождении двух причетников, куривших ладан, произносил елейную речь. Издалека трудно было разобрать слова.

 До Лукаса и Катерины, стоявших за памятником, долетали отдельные фразы:

 — Она не была плохим человеком, даже если ее облик говорил обратное… Разве Мария Магдалена, грешница, не была верным спутником Господа нашего?.. Кто из вас без греха, пусть первым бросит камень…

 Краем глаза Мальберг заметил, как Катерина достала из сумки фотоаппарат и вставила карту памяти. Потом она навела объектив и, установив корреспондентскую съемку, сделала несколько десятков фотографий.

 — Не спрашивайте меня, зачем я это делаю, — прошептала она, предвосхитив вопрос Мальберга.

 Лукас внимательно разглядывал людей, провожавших Марлену в последний путь. И вдруг он занервничал. Двое из похоронной процессии бросились ему в глаза.

 — Я не пойму, — сказал Лукас. — Я такого еще никогда не видел.

 — Будет лучше, если мы уйдем отсюда, прежде чем нас заметят.

 Катерина обернулась и оцепенела: перед ней стоял долговязый молодой человек в темном костюме с треугольным лицом. Он угрожающе смотрел на них.

 Катерина молниеносно спрятала фотоаппарат за спину.

 — Я хочу, чтобы вы немедленно прекратили снимать, — сказал мужчина высоким голосом, который совсем не соответствовал его внешности.

 — Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответила Катерина, справившись с волнением.

 — Это сугубо личное мероприятие, — настаивал незнакомец, — и я не хочу, чтобы вы здесь фотографировали. Дайте немедленно карту памяти!

 Катерина не спешила. Но, взглянув на Мальберга, который утвердительно кивнул, она не торопясь открыла камеру и передала чип мужчине. Тот зажал его большим и указательным пальцами и раздавил, а остатки положил в карман пиджака. Потом он скрестил руки на груди и заявил:

 — А сейчас убирайтесь отсюда, пока я лично не позаботился об этом!

 Мальберг и Катерина подчинились приказанию, тем более что участники похоронной процессии уже обратили на них внимание.

 Уходя, они услышали, как незнакомец прошипел им вслед:

 — И запомните раз и навсегда: иногда правду лучше похоронить вместе с человеком!

 — Как вам это нравится? — спросил Мальберг, когда они покинули кладбище и вышли на улицу.

 Со стороны Катерины не последовало никакой реакции. Но спустя какое-то время она сказала, покачав головой:

 — Меня не покидает чувство, что это репортаж всей моей жизни.

 

 

 

  Глава 14

 

 Лаборатории замка Лаенфельс были оборудованы различными приборами и инструментами так, что любой университет мог бы позавидовать: высокоскоростная вычислительная машина размером с платяной шкаф, электронный микроскоп и центрифуги, компьютерный томограф последнего поколения, термолюминесцентная опытная установка и дюжина мониторов с высоким разрешением во всех комнатах, соединенных между собой. Лаборатории плавно переходили одна в другую и занимали весь верхний этаж неприступного замка.

 В это утро все было не так, как обычно: никакой спешки, никакой работы — только покой и тишина, царившие повсюду.

 В средней лаборатории перед монитором компьютера сидел профессор молекулярной биологии Ричард Мьюрат, возле которого собрались все остальные: цитолог Дулацек, занимающийся генеалогией Джо Вилленборг, токсиколог профессор Мазик, химик Эрик ван де Беек и гематолог Ульф Груна.

 Войдя в лабораторию, Аницет бросил взгляд на Мьюрата, потом быстро, не говоря ни слова, уселся за свой компьютер. Никто, казалось, не заметил его появления. Как завороженные, мужчины продолжали смотреть на экран.

 Плотно сжатые губы выдавали напряжение Мьюрата. Профессор пытался сопоставить два почти бесконечных ряда штрихкодов. И каждый раз, терпя неудачу, он мотал головой. Все видели, что Мьюрат был в отчаянии, потому что новые попытки не приносили результата. Наконец он отодвинул мышку в сторону и повернулся в хромированном кресле.

 — А вы уверены, что это не мошенничество? — тихо спросил он, обращаясь к Аницету.

 Впалые щеки магистра вмиг покраснели. Казалось, он вот-вот лопнет от злости. Аницет глубоко вздохнул. Но прежде чем он успел ответить, специалист по генеалогии Джо Видденборг положил руку на его запястье и спокойно произнес:

 — Не поймите вопрос Мьюрата превратно. Профессор — один из тех ученых, которые оценивают свою специальность выше, чем реальность. Я уверен, что он смог бы доказать вам родство ежа с зайцем или наоборот, если бы только нашел для этого молекулярную гипотезу.

 Доктор Дулацек, исследователь клеток, громко рассмеялся. Все как но команде посмотрели на него.

 — Наука, — сказал Дулацек, — становится интересной и начинается там, где она для большинства людей заканчивается.

 А Мазик, токсиколог, которому была адресована фраза и который держал в памяти тысячи смертоносных формул и мог даже хлебные крошки превратить в смертоносное оружие, добавил:

 — Где заканчивается наука, начинается вера, и это, как известно, самая большая проблема человечества.

 С этими словами Мазика согласились все присутствующие. Только Аницет оставался безучастным и по-прежнему смотрел на монитор. Каждый из ученых знал, что молчание Аницета опасно. Значит, в любой момент он может разразиться припадком бешенства. Этим и был знаменит магистр.

 Аницет был единственным из «пылающих», о котором здесь знали достаточно много. Будучи кардиналом и одним из кандидатов на папский престол, он в последний раз проиграл, ибо выбор был сделан в пользу консервативного кандидата. Аницет не мог простить этого и поклялся отомстить Церкви.

 Впрочем, о других жителях замка Лаенфельс можно было сказать то же самое: каждый из них, несмотря на высочайшие достижения в своем деле, оказался непризнанным и разочарованным. Все они потерпели неудачу в карьере и теперь были готовы посчитаться с человечеством по-своему.

 Самый суровый закон, а в замке Лаенфельс были невероятно строгие законы, обязывал всех «пылающих» держать в абсолютной тайне свое прошлое.

 О Мьюрате, которому дали прозвище Мозг, было известно, что он затаил обиду вследствие того, что его не наградили Нобелевской премией. Оставив университетскую карьеру, он по непонятной причине бросил жену и сбежал, присоединившись к братству. Однако во всех газетах писали о революционном открытии в исследовании генов, открытии, которое превзошло самые смелые предположения, но было проигнорировано Нобелевским комитетом.

 Несмотря на то что Аницет и Мьюрат были разными, как белое и черное, они подружились. Жажда науки спаяла их, как два куска раскаленного металла, хотя у них были разные мотивы. По этой причине Аницет всегда отвечал на вопросы Мьюрата сдержанно, даже миролюбиво.

 — Да, я уверен, что у нас в руках оригинал плащаницы Иисуса из Назарета, а не подделка. Перед началом проекта я тщательно, всеми доступными средствами отследил историю плащаницы. Будьте спокойны, профессор, я был тогда кардиналом курии и главой тайного архива Ватикана и мог использовать такие средства и возможности, о которых другие только мечтают.

 — Кто бы сомневался, — с неприкрытой иронией заметил химик Ван де Беек. Он был самым старшим, и его острого языка побаивались.

 Аницет пропустил мимо ушей реплику химика и продолжил:

 — Когда в пятидесятых-шестидесятых годах двадцатого века молекулярная генетика праздновала первые победы, в Римскую курию пришло письмо от профессора из Гарварда, Джона Тайсона. Он был фанатично верующим человеком и писал, что его наука может причинить вред Церкви. При этом он упомянул Туринскую плащаницу и описал страшный сценарий будущего Церкви. Я не хочу вдаваться в подробности. Профессор заверял, что будет лучше, если все самые значительные реликвии Церкви признают подделками.

 — Довольно абсурдно, — отозвался генеалог Вилленборг. — Но могу себе представить зачем!

 — Я тоже, — присоединился Ульф Груна, гематолог.

 — Это нам всем хорошо известно, — перебил гематолога Аницет.

 Дулацек кивнул.

 Но Ульф Груна не унимался и, повернувшись к Аницету, спросил:

 — Почему вы так уверены, что кардинал Гонзага нас не обманул?

 Вопрос ученого вывел Аницета из себя.

 — Я не знаю! — рыкнул он. — Я и не предполагал, что вы будете преследовать меня своими нападками. До этого мне казалось, что мы все в одной упряжке. Может, вам все-таки стоит вспомнить, что кардинал Гонзага — государственный секретарь!

 — Точно! Ведь у государственного секретаря есть все возможности, чтобы изготовить фальшивку!

 Аницет надменно улыбнулся.

 — Господь спасет пас от обмана. Мне не нужно объяснять вам, что это значит для карьеры Гонзаги. Один только факт, что он привез нам плащаницу лично, опровергает все ваши абсурдные домыслы. А впрочем, я знал эту плащаницу как свои пять пальцев еще в то время, когда она хранилась в тайном архиве Ватикана…

 — Вы хотите сказать, — перебил его Вилленборг, — что вам знаком объект, который вы считаете оригиналом, и что вы досконально изучили его? — Доктор сделал паузу и, посмотрев на своих коллег, продолжил: — Тогда почему у вас до сих пор нет доказательств, что это оригинал, а не копия, выполненная по заказу Ватикана?

 Аницет чувствовал, что все взгляды обращены на него. Подергивающиеся уголки рта выдавали его неуверенность. Он промолчал.

 — Все знают, — добавил Мьюрат, — что под Санкт-Петербургом есть склады, где хранятся невероятные вещи, мумии времен Иисуса. На основе их тканей с помощью натрия хлорида любой одаренный мошенник сможет сделать правдоподобную копию. Так же, очевидно, был изготовлен и этот предмет. — Он пренебрежительно посмотрел на экран монитора, где все еще оставались два длинных штрихкода.

 Аницет высморкался. Подняв вверх указательный палец, который заметно дрожал, он возразил профессору:

 — Предлагаю вам вначале поискать ошибки у себя, они могут быть и в ваших методах исследования. У вас есть самые современные и самые дорогие приборы, но вы не в состоянии сделать каких-либо выводов относительно этой плащаницы. Если вы сомневаетесь в подлинности реликвии, тогда я потребую ответа и с вас. Но пока вы не предъявите доказательств, мы будем считать, что именно в эту плащаницу было завернуто тело Иисуса из Назарета. Я понятно выражаюсь?

 Мьюрат недовольно пробурчал:

 — Что ж, тогда повторим все сначала. — А потом громко и отчетливо произнес: — Следуя нашему плану, нам придется вернуться на много недель назад. Я надеюсь, вы это понимаете?

 Аницет поднял руки.

 — Мы должны брать пример с курии. В Ватикане вопросы решают не за день, не за неделю и даже не за месяц. И я думаю, если бы господа кардиналы оперировали другими величинами, то они не справились бы и за годы. Какое значение имеет для нас пара лишних недель!

 Доктор Дулацек, привыкший дискутировать с Мьюратом, так как их науки соприкасались в особо спорных моментах, в ту же секунду задал провокационный вопрос:

 — А кто-нибудь уже думал над тем, насколько вообще верна теория Мьюрата? Я хочу сказать, не ищем ли мы решение проблемы, для которой нет предпосылок, а это, собственно, и есть проблема?

 Мьюрат, гордый, как павлин, тяжело вздохнул и снова посмотрел на монитор. Но прежде чем он подобрал нужные слова, Дулацек продолжил:

 — Поймите меня правильно, я очень уважаю своих коллег. Но Мьюрат не первый, у кого важная научная гипотеза ведет себя подобно атому расщепленного ядра.

 — А как, позвольте спросить, ведет себя атом при расщеплении ядра? — поинтересовался Аницет.

 — Он разваливается. И ничего больше.

 Мьюрат мгновенно вскочил и набросился на Дулацека.

 — Жалкий цитолог, убогий! — в гневе закричал он и вцепился в горло Дулацеку.

 Ни Дулацек, ни окружающие не успели помешать профессору, и тот, повалив противника на пол, начал душить его. Вскоре лицо Дулацека приобрело темно-красный оттенок, он задыхался. Токсикологу, профессору Мазику, довольно крепкому мужчине, удалось их разнять в последнюю секунду и тем самым спасти Дулацека от разбушевавшегося молекулярного исследователя.

 

 

 

  Глава 15

 

 Уже два дня от Катерины ничего не было слышно. Мальберг догадывался почему. Своим молчанием она его наказывала. Катерина считала, что Лукас обманул ее доверие: не сказал о том, что он был в квартире Марлены после убийства. Мальберг вынужден был признать, что допустил ошибку. Он не мог винить Катерину, которая, очевидно, связывала его с тем, что произошло в доме на Виа Гора.

 Домашнего адреса журналистки он не знал. Лукас не нашел ее имени и в телефонной книге Рима. Мальберг решил поискать Катерину в редакции «Guardiano» на Виа дель Корсо.

 Вход в роскошный дом в стиле барокко охраняли два швейцара, одетые в черное. Они внимательно осматривали каждого посетителя. Портье, ухоженная женщина средних лет, дружелюбно кивнула Мальбергу и вежливо осведомилась:

 — Чем могу помочь, синьор?

 — Я бы хотел поговорить с синьорой Лимой.

 — Вы записаны, синьор?

 — Нет. То есть… — Мальберг запнулся. — Я по личному делу. Но, собственно…

 Портье повела бровью.

 — Присаживайтесь! — сказала она тоном, не допускающим возражений, и указала на серые стулья. — Как вас представить?

 — Моя фамилия Мальберг.

 Некоторое время Лукас наблюдал за людьми, которые заходят в парадный холл, и не заметил, как перед ним появилась Катерина. Она, казалось, очень волновалась. По ее испуганно му взгляду Мальберг понял, что явился сюда некстати.

 — Мужайтесь, — тихо произнесла девушка, прежде чем Лукас успел что-то сказать. Он растерянно посмотрел на нее. — Прокурор сегодня утром подписал постановление о вашем аресте.

 Мальберг истерически засмеялся, но Катерина прикрыла ему рот рукой.

 — Тише, ради бога. Это действительно серьезно. Вы под подозрением, это связано с убийством Марлены Аммер.

 — Я?..

 — Во время расследования полиция нашла письмо с вашим именем, в котором вы сообщаете дату вашего приезда в Рим, а это день убийства. Как вы знаете, в Италии очень строгий закон о даче свидетельских показаний. Полиция узнала из опроса свидетелей, что вы в день убийства прибыли в Рим и остановились утром в гостинице «Cardinal» и незадолго до убийства выходили в город.

 — Но откуда вы все это знаете?

 — Как я вам уже говорила, у репортера криминальной хроники, пардон, бывшего репортера, есть хорошие связи в полиции.

 — Значит, убийца я, — цинично констатировал Мальберг.

 — Но это еще не все! Вы ведь взяли кредит в банке на четверть миллиона евро и ездите с чеком в кармане. Это совсем нехорошо для вас, Лукас.

 Мальберг отсутствующе смотрел сквозь Катерину. Ему тяжело было осознавать свое теперешнее положение.

 — И вы считаете, что обвинение справедливо? — глухо спросил он.

 Катерина склонила голову набок, будто хотела сказать: «А что бы вы думали на моем месте?» Наконец она ответила:

 — Должна признаться, до сегодняшнего утра, пока я не узнала об обвинении, у меня были подозрения, что именно вы убили Марлену Аммер. Образованному, опытному мужчине не составило бы труда выдумать историю, обеспечивающую ему алиби. Я сознаюсь, что даже злилась на себя, что так слепо доверилась вам. Однако эта невероятная история заинтересовала меня. А теперь еще случилось нечто странное. — Она пристально посмотрела на Мальберга.

 — Нечто странное? — тихо повторил Лукас и побледнел.

 В этот момент Мальберг выглядел так беспомощно, что казалось, он вот-вот произнесет: «Да, это был я. Я убил Марлену Аммер».

 Катерина осмотрелась по сторонам и, убедившись, что их никто не подслушивает, серьезно сказала:

 — Когда мне сегодня утром положили на стол газету…

 Она не успела договорить, потому что откуда-то из громкоговорителя раздался голос: «Катерина Лима, срочно подойдите в кабинет сорок семь. Катерина Лима, срочно подойдите в кабинет сорок семь».

 — Простите, я на минутку. — Девушка кинулась к телефонному аппарату и набрала 4730. После короткого разговора она вернулась.

 — Мой шеф, — пояснила она извиняющимся тоном. — Если вы не против, давайте пообедаем где-нибудь в городе, только подальше отсюда. Скажем, на остановке такси возле вокзала Термини около часа дня. И еще: будет лучше, если вы не вернетесь в гостиницу.

 Мальберг молча смотрел, как Катерина вошла в лифт.

 

 В начале второго Катерина появилась в назначенном месте. Мальберг с облегчением устремился ей навстречу. Он уже сомневался, придет ли она вообще. Но то, что она ему второпях рассказала в редакции, совсем не вызывало доверия. По дороге на вокзал он долго ломал голову, что же прочитала в газете Катерина.

 Сидя в углу ресторанчика на Виа Ковур, они заказали пасту. Мальберг без настроения ковырял вилкой лингуине, пока Катерина доставала из сумочки утреннюю почту. Она развернула газету и указала на страницу. Там была статья в две колонки и фотография, под которой было написано: «Несчастный случай с государственным секретарем кардиналом Филиппо Гонзагой».

 Катерина тихо прочитала сообщение: «На Пьяцца дель Пополо произошла авария, в которой легко пострадал государственный секретарь. Кардинал Гонзага ехал вместе со своим водителем в его личном автомобиле. Водитель резко остановился без видимой причины. Ехавшая сзади машина экспресс-почты не успела вовремя затормозить и врезалась в автомобиль кардинала. При этом Гонзага, который не был пристегнут ремнем безопасности, вылетел с заднего сиденья вперед и потерял сознание. Кардинал и водитель были доставлены в клинику „Гимелли“. При эвакуации автомобиля был найден пластиковый пакет, в котором находились сто тысяч долларов США. О цели поездки и о происхождении денег пока ничего не известно. На вопрос, почему государственный секретарь ехал не на служебной машине, Ватикан не дал разъяснений. Кардинал и его водитель уже выписаны из клиники».

 Мальберг, ничего не понимая, смотрел на Катерину.

 — В сложившейся ситуации, — рассерженно сказал он, — меня, честно говоря, мало интересуют подобные новости.

 — Это все меняет, — холодно ответила Катерина и молча положила на стол фотографию, на которой были запечатлены похороны Марлены. Девушка указала на дюжину людей в черном и вопросительно посмотрела на Лукаса.

 — Я думал, вы отдали карту памяти тому долговязому типу на кладбище.

 Катерина хитро улыбнулась:

 — Ах, знаете ли, репортеры умеют пользоваться некоторыми маленькими трюками. Журналист сразу учится прятать чипы с важными снимками в сумке, а на их место ставить в фотоаппарат другие.

 — Но я все равно не вижу связи между фото и газетной статьей.

 — А теперь? — В одну руку Катерина взяла снимок, а в другую — увеличенную газетную вырезку.

 — Это, — Мальберг начал заикаться, — это же…

 — …государственный секретарь, кардинал Гонзага!

 — Но что понадобилось кардиналу на похоронах Марлены?

 — Я бы тоже не прочь узнать об этом.

 Мальберг отодвинул тарелку с пастой в сторону и закрыл руками лицо. Потом он взглянул на довольное лицо Катерины. Девушка смотрела на него так же, как карточный игрок, который неожиданно выложил козырь.

 — Присутствие кардинала на похоронах — это не случайность! — воскликнула она.

 — Конечно нет. Между Марленой и кардиналом наверняка была какая-то тайная связь.

 — Ну, если вы меня спросите…

 — Естественно, я вас спрошу!

 — У этой женщины тайная связь могла быть не только с государственным секретарем. Приглядитесь к людям, одетым в черное. — Катерина протянула Мальбергу другое фото.

 — Вы считаете, что этих людей с восковыми лицами можно скорее представить в сутанах, чем в постели с женщиной? — спросил Лукас.

 — Именно так я и думаю.

 — Но какие дела могли быть у Марлены в Ватикане, если такие высокопоставленные чиновники пришли к ней на похороны?

 — Это как раз тот вопрос, которым нам с вами предстоит заняться.

 Мальберг долго смотрел на Катерину, потом наконец произнес:

 — Судя по вашим словам, недоверия ко мне больше нет?

 — Ну, можно и так сказать. — Она рассмеялась, но потом серьезно добавила: — Не забывайте, что приказ о вашем аресте еще не отменен.

 — Но ведь у нас теперь есть доказательства, что Марлена была замешана в каких-то махинациях!

 — Каких-то махинациях? — Катерина усмехнулась. — То, что на ее похоронах присутствовала половина курии, еще ничего не доказывает. Это косвенная улика, которую следствие вряд ли будет учитывать. С другой стороны, очень странно, что Марлену Аммер похоронили без указания фамилии и имени.

 Что это вообще значит — «похороны неизвестного»?! Все эти странные обстоятельства, а также связь между ними вызывают подозрения.

 — Кстати… — Мальберг полез в карман и вытащил записную книжку Марлены. — Взгляните-ка.

 Катерина вопросительно посмотрела на Лукаса:

 — Что это?

 — Записная книжка Марлены. Я нашел ее в квартире на Виа Гора.

 Катерина с интересом перелистывала страницы.

 — Тут какие-то странные имена. Что бы это значило?

 — Я вам скажу. Вначале я подумал, что это даты церковного календаря, например, Oculi — первое воскресенье летнего поста.

 Катерина внимательно слушала его.

 — А что означают имена? — спросила она.

 — Это пророки Ветхого Завета.

 — Другими словами, — начала Катерина, которая сразу же обнаружила связь.

 — …лица, с которыми встречалась Марлена, очевидно, как-то связаны с Церковью, — закончил фразу Мальберг.

 — Тогда, по всей вероятности, мы не ошиблись в наших предположениях, — сказала девушка и на мгновение замолчала. — Боюсь, нам одним не справиться с расследованием.

 — Вы боитесь, Катерина?

 — Конечно. Только идиоты бесстрашно идут напролом.

 — Что же мне делать? Пойти в полицию и сказать: «Да, я там был, в этой самой квартире, но к убийству не имею никакого отношения»?

 — Едва ли это поможет. Вас наверняка тут же арестуют, не оставив ни малейшего шанса доказать невиновность. А тюрьмы Рима пользуются дурной репутацией. Я предлагаю поступить иначе: на первое время вам нужно укрыться у меня. Там немного тесно, но пока, к сожалению, я не вижу другого выхода.

 — Вы готовы ради меня на такое?

 — У вас есть предложение получше? — Катерина усмехнулась. — Я уверена, что более безопасного места вам сейчас не найти. Пойдемте со мной!

 Катерина Лима жила в районе Трастевере, на Виа Паскара, недалеко от вокзала. Здесь все дома выглядели одинаково: высокие пяти- и шестиэтажные здания позапрошлого века. А некоторые были постарше, с красивыми, чего не скажешь об их лестницах, окнами.

 Что же касается жителей Трастевере, то нигде в Риме нельзя было найти такого разношерстного населения, как здесь. Богатство и бедность, шик и упадок, молодежь и старики — все здесь смешалось. Изначально в этом районе жили неимущие, но потом, в пятидесятых годах, Трастевере постепенно превратился в популярный спальный район. Пентхаус с видом на излучину Тибра у базилики Святой Сицилии стоил баснословные деньги. Однако наряду с шикарными квартирами и дорогими ресторанами здесь по-прежнему располагались жилища тех, кто каждое лето праздновали Festa de Noantri.[13]

 По дороге в Трастевере, куда они ехали на такси, Катерина рассказывала Мальбергу об этом районе, но он слушал ее вполуха. Лукас, мысленно планируя свои дальнейшие действия, прекрасно понимал, что сейчас он полностью зависит от Катерины. Новый поворот событий превратил его, охотника на убийц Марлены, в беспомощного, загнанного зверя. Еще недавно он не мог смириться с мыслью, что Марлены больше нет, и только теперь осознал, что ему во что бы то ни стало необходимо пролить свет на это темное дело.

 — Мы на месте! — голос Катерины испугал его, и он невольно вздрогнул.

 Судя по ее рассказам, Мальберг готов был увидеть более страшное место и даже был несколько разочарован видом дома неопределенного цвета, в котором жила Катерина.

 — Второй этаж! — сказала она, поднимаясь по лестнице, обложенной белым кафелем. К его удивлению, она постучала в дверь. Открыл молодой темноволосый человек атлетического телосложения.

 Катерина поцеловала его в щеку.

 — Это Паоло, — представила она Мальбергу молодого человека. — А это синьор Мальберг из Мюнхена. Он поживет у нас некоторое время.

 Паоло протянул Лукасу руку, как будто в том, что Катерина привела в дом незнакомого мужчину, не было ничего необычного.

 «Как глупо было надеяться, — подумал Мальберг, — что такая красивая девушка живет одна».

 

 

 

  Глава 16

 

 Соффичи бежал по лестнице на третий этаж Апостолического дворца, держа под мышкой пачку газет. Чтобы не споткнуться, он приподнимал сутану правой рукой и перепрыгивал сразу через две ступеньки.

 Достигнув цели, монсеньор остановился и перевел дух, а затем с подчеркнутой медлительностью прошел по длинному коридору до кабинета государственного секретаря. Бесшумно, никем не замеченный, он скрылся за массивной дубовой дверью с табличкой:

 

  Кардинал Филиппо Гонзага государственный секретарь

 

 Соффичи бросил газеты на стол, рывком снял очки и вытер лицо платком, будто хотел удалить из памяти увиденное. Потом он стал раскрывать одну газету за другой и вырезать ножницами статьи, в которых описывалось таинственное происшествие с государственным секретарем Гонзагой.

 В том, что в курию доставлялись газеты на рецензирование, не было ничего удивительного. Зачастую вырезки ограничивались откровенными фотографиями, на которых были видны вторичные половые признаки (первичные — само собой разумеется), а также фотографиями красивых юношей — бог его знает почему.

 Соффичи еще не закончил работу, когда в дверях кабинета появился сам государственный секретарь.

 — Я не ждал вас так рано, ваше преосвященство! — волнуясь, сказал монсеньор. — Как ваше самочувствие?

 Гонзага был одет в сутану с красным поясом, пелериной, капюшоном и темно-серым жабо, над которым лысая голова выглядела, как шампиньон. Окутанный ароматом «Pour Monsieur», кардинал заметил, как Соффичи в спешке спрятал вырезки из газет под стопку документов.

 — Не утруждайтесь, монсеньор, — сказал он, не ответив на вопрос своего секретаря. — Какой-то внимательный член курии уже положил мне на стол утреннюю почту. Я надеюсь, это не вам я обязан столь тонким намеком?

 — Ваше преосвященство, ради Пресвятой Девы Марии и всех святых…

 — Ну ладно. Я полагаю, вы не способны на такую низость. — Гонзага сцепил руки за спиной и взглянул на кессонный потолок — такие потолки были во всех комнатах третьего этажа. Потом снова повернулся к Соффичи и сказал: — В идиотскую историю мы вляпались. Даже молитва Святому Духу не помогла мне придумать убедительное объяснение тому, что случилось. Может, вам что-нибудь придет на ум, Соффичи?

 — Вы имеете в виду, почему государственный секретарь в вечернее время ехал в машине своего шофера и внезапно остановился на участке с круговым движением?

 — И это тоже. Но еще больше необходимо объяснение, для чего мне понадобились сто тысяч долларов в пакете. Если бы я только перевозил деньги в кейсе! Я себя выставил каким-то неаполитанским мафиози.

 — А куда подевались деньги?

 — Не переживайте, монсеньор, комиссариат вернул всю сумму до последнего цента по квитанции. Но не в этом дело. Речь сейчас о том, при каких обстоятельствах произошел этот несчастный случай. Как бы то ни было, я не удивлюсь, если газеты раздуют из этого большой скандал.

 Соффичи мрачно читал газеты, разложенные на письменном столе. Он молчал.

 Гонзага покачал головой и после недолгой паузы вновь заговорил:

 — Только безбожное отродье может распространять такие сплетни. Бог накажет их за высокомерие. «За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда!»

 — Евангелие от Матфея, 12:36.

 — Кто?

 — Евангелист Матфей!

 — Не важно. «Тогда-то и будет плач и скрежет зубовный»!

 «Евангелие от Матфея, 13:50», — подумал Соффичи, но не стал произносить это вслух, зная вспыльчивость своего начальника. То, что Гонзага говорил фразами из Нового Завета, было известно всем.

 В этот момент в кабинет ворвался Джон Дука. Задыхаясь от гнева и размахивая газетой, будто знаменем, он крикнул:

 — Ваше преосвященство, мне кажется, вы должны нам все объяснить!

 Соффичи испуганно взглянул на Гонзагу. Было в высшей степени необычно, что к государственному секретарю врывались столь нахально. Джон Дука, профессор канонического права и, кроме того, почетный доктор университетов Болоньи, Женевы и Эдинбурга, возглавлял IOR, Institute per le Opere Religiоse.[14] Учреждение с таким благородным названием было не чем иным, как банком Ватикана, где вращались миллиардные средства. Он находился за стенами замка, который, будто любовница, прижался к Апостолическому дворцу. Если смотреть на здание сверху, оно напоминало букву D, что означало Diablo — дьявол.

 Джон Дука, одетый в скромный фланелевый костюм с серебристо-серым галстуком, считался профессиональным банкиром. В отличие от своего предшественника, он приобрел славу очень серьезного человека — репутацию, несвойственную его профессии. При этом он никогда не учился на банкира и у него даже не было опыта. Он просто вступил в должность и за год сделал государство Ватикан, у которого ежегодно насчитывалось до тринадцати с половиной миллионов евро убытков, одним из самых доходных предприятий. С тех пор Джон Дука слыл чудотворцем и первым претендентом на канонизацию.

 — Поймите меня правильно, — сказал Дука, подходя к государственному секретарю, — я беспокоюсь не о сумме, которую вы взяли для своих тайных дел. Для этого вы найдете какое-нибудь объяснение. Я беспокоюсь о том, чтобы ваши дела не вызвали негативной реакции у общественности.

 Гонзага отвернулся. Со своим жабо он теперь походил на деревянную скульптуру.

 — Вы думаете, что я нарочно так сделал? — вспылил кардинал. — Может, тут вмешалось божественное провидение! — закричал он с пеной у рта.

 Джон Дука наморщил лоб. Весь его вид свидетельствовал о том, что он не собирается уступать.

 — Ваше преосвященство, — снова обратился он к Гонзаге, — нам потребовалось более десяти лет изрядных усилий, чтобы люди забыли о темной финансовой деятельности Римской курии. Может, мне стоит напомнить вам, что я вынужден был ради этого сделать?

 Государственный секретарь с презрением взглянул на банкира, будто хотел сказать: «Вы? Что такого могли сделать вы?»

 Дуку, естественно, возмутил этот взгляд, и он запальчиво продолжил:

 — Или вы уже забыли, какую кашу заварил несчастный монсеньор Пол Марцинкус из Чикаго, откуда родом сам Аль Капоне? Или мафиози Микеле Сидона из Пасти, что близ Мессины? А Папа Павел VI, который ненавидел золото как страшный грех и доверил отмывание такого количества денег нью-йоркскому клану Гамбино, что на них можно было разобрать и снова построить собор Святого Петра?

 — Молчите, я не желаю больше вас слушать! — Гонзага нервно провел рукой по лысине, и в кабинете появился легкий запах нота.

 — Вы хотите помешать мне сказать правду? — громко спросил Дука. — Ни для кого не секрет, что в Ватикане никогда не умели обращаться с деньгами. А те, кто это понимал, всегда выбирали негодных советчиков. После того как в семидесятых годах прошлого века Пол Марцинкус перестал сотрудничать с Микеле Сидоной, он доверил деньги курии не меньшему преступнику — Роберто Кальви, который возглавлял «Банко Амброзиано» в Милане и получил от Церкви один миллиард четыреста миллионов долларов инвестиций. Мы с вами прекрасно знаем, чем все это закончилось. Кальви нашли повешенным на лондонском мосту «Черные братья». Микеле Сидона почил после вкусного обеда в тюрьме городка Вагера, где его пасту приправили крысиным ядом. А монсеньор Пол Марцинкус? Его выдвигали в кардиналы. Но он так и не смог пощеголять в пурпурной мантии за стенами Ватикана, потому что на территории Италии его бы тут же арестовала полиция.

 — Да, — согласился Гонзага, — это было смутное время, за которое я не несу ответственности. Но почему вы мне все это рассказываете?

 Соффичи, с невозмутимым видом-слушавший банкира, энергично закивал.

 — Потому что эта история, — Дука похлопал рукой по газете, — может воскресить в памяти события минувших дней! Вы помните, чем все закончилось? Помните, сколько людей отвернулось от Церкви? К тому же все это негативно сказалось на нашем финансовом положении.

 Кардинал, не удостоив Дуку даже взглядом, обратился к секретарю:

 — Монсеньор, составьте опровержение и разошлите его во все газеты, которые напечатали эту статью!

 — Ради Бога, ваше преосвященство! — закричал Джон Дука. — Это только усугубит ситуацию.

 — Усугубит? Каким образом? Газеты обязаны печатать все опровержения независимо от хода истинных событий, разве не так?

 Соффичи подошел к Гонзаге и прошептал:

 — Это значит, что вы будете отрицать все факты? Ваше преосвященство, есть свидетели, которые видели аварию и пакет с деньгами! Опровержению просто никто не поверит. Кроме того… это ведь грех по аподиктическим законам — нельзя давать ложных показаний.

 — Избавьте меня от своей болтовни, монсеньор. Богословская теория морали принесла Церкви уже достаточно вреда. Напомню вам о смуте Мартина Лютера. Сам Петр не исполнил заповедей, когда трижды отрекся от Христа, прежде чем два раза пропел петух.

 — Евангелие от Марка, 14, — не отдавая себе отчета, прошептал усердный Соффичи.

 А Гонзага продолжил:

 — И несмотря на это, Господь избрал его своим наместником на земле.

 Джон Дука снова вмешался:

 — Что это значит, ваше преосвященство? Насколько мне известно, в Святом Писании нет такого места, где бы поощрялась ложь наместников Господа на земле.

 — Конечно нет. Я хотел только сказать, что слабый человек иногда попадает в такие ситуации, в которых он вынужден солгать. В первую очередь это касается моего случая, когда с помощью лжи можно избежать большого вреда для святой Церкви.

 Банкир покачал головой. Затем, в бешенстве бросив газету на стол, он вышел из кабинета. Громко хлопнула дверь.

 — Тсс! — прошипел в негодовании государственный секретарь. Потом он повернулся к Соффичи и пробормотал: — Он недостоин такой должности. Вы не находите, монсеньор?

 

 

 

  Глава 17

 

 Целые сутки Мальберг не мог понять, в каких отношениях состояла Катерина с этим Паоло. На следующее утро, за скромным завтраком, между Катериной и Паоло, как это принято в Италии, разгорелась жестокая перебранка.

 Спор шел из-за денег. Паоло, по профессии автослесарь, из-за каких-то махинаций потерял место. Но парень не соглашался с этим и объяснял свое увольнение тяжелым финансовым положением фирмы. В пылу спора, за которым молча наблюдал Мальберг, Катерина бросило Паоло в лицо:

 — Я бы тебя уже давно вышвырнула, если бы ты не был моим братом!

 Сперва Мальбергу показалось, что он ослышался, хотя четко разобрал слово «fratello». Наконец он решил вмешаться в спор и спросил:

 — Я вас правильно понял? Вы брат и сестра?

 — Да, — резко ответила Катерина, — разве я вам не говорила?

 — Я такого не припоминаю.

 В один момент настроение Катерины поменялось, и она с улыбкой сказала:

 — Принимая во внимание вашу ситуацию, это ведь несущественно? Не правда ли?

 Мальберг кротко кивнул, а Паоло поднялся из-за стола и вышел из кухни. Через минуту они услышали, как захлопнулась входная дверь.

 Словно желая извиниться за поведение брата, Катерина пожала плечами.

 — Знаете, мои отношения с Паоло всегда были напряженными. Мы держимся за один канат, по тянем его в разные сто роны. Я — журналист криминальной хроники, правда, бывший, а Паоло… ну, скажем, мелкий жулик. Но он неплохой человек, можете мне поверить. Он только общается с дурной компанией.

 Было видно, что Катерина переживает за парня.

 — Вы не должны извиняться за своего брата, — примирительно произнес Мальберг. — Я надеюсь, что не доставлю вам больших хлопот.

 — Не переживайте, — улыбнулась Катерина. — О своем пропитании вы будете заботиться сами. Здесь, на углу, есть замечательная пиццерия. Вот, держите ключ от квартиры. А сейчас извините. Я вернусь домой около шестнадцати. Это единственный плюс при моей новой должности. Теперь у меня строго нормированное рабочее время и я должна быть всегда на посту. Ну, до скорого!

 Мальберг предпочел провести этот день в квартире Катерины. Не потому что ему было страшно выходить из дому, нет! Лукас чувствовал себя достаточно уверенно, поскольку ему казалось, что он не оставил улик, которые могли бы вывести полицию на его след.

 У Катерины была двухкомнатная квартира с кухней и старомодной ванной, где в стенной нише помещался такой же старомодный душ. Окна зала и спальни Катерины выходили на улицу. А окна кухни и ванной — во двор, где до обеда сплетничали матроны, а после обеда играли шумные дети.

 Обстановка квартиры словно была взята из каталога «Товары почтой», за исключением черного секретера девятнадцатого века. Все это никак не могло поднять его скверное настроение, и Мальберг, сев за секретер, подпер голову руками и стал думать.

 Теперь, в полном спокойствии, он еще раз вспомнил все события, которые произошли после смерти Марлены. Мальберг родился под знаком Девы при восходящем созвездии Льва, поэтому ему было свойственно детально анализировать все происходящее и действовать соответственно выводам. Но как он ни старался найти ключ к разгадке — деталь, которая прояснила бы события последних дней, — все его мысли заходили в тупик. У Мальберга было ощущение, что он заблудился и ходит по кругу.

 Какую роль играл государственный секретарь Филиппо Гонзага в жизни Марлены? Или, лучше сказать, в ее смерти? Почему похороны проходили анонимно? Почему замуровали квартиру Марлены? Кому мешало ее прошлое и почему его решили стереть, не оставив следов?

 Почему? Почему? Почему?..

 Неожиданно для себя Мальберг начал рисовать на листке бумаги план квартиры Марлены по памяти. Неверными линиями он обозначил лестничную клетку, большую дверь в квартиру, ванную, в которой он нашел труп Марлены, дверь, ведущую на чердак. Внезапно Лукас остановился.

 Хотя его чертеж был весьма приблизительным, у него возник вопрос: нет ли между гостиной Марлены и чердаком еще одной комнаты или коридора? Конечно, во время второго визита Лукаса мало интересовала планировка квартиры. И когда он осматривал дом и заглядывал на чердак, среди всей рухляди, которая там находилась, ему запомнился ужасный платяной шкаф времен Виттория Эманнуэля.

 Целый день Мальберг думал о том, не обыскать ли ему дом, в котором еще недавно была квартира Марлены Аммер, а теперь она как сквозь землю провалилась. Замуровав квартиру Марлены и уволив консьержку, кто-то пытался убрать все следы Марлены — и Мальберг это прекрасно понимал.

 Но он так и не нашел ответа на вопрос, как ему незаметно пробраться в дом, а потом и на чердак. Лукас понимал, что не может рисковать, что его не должны увидеть ни при каких обстоятельствах.

 Катерина опаздывала, а поскольку Мальберг не хотел оставаться наедине с Паоло, который вот-вот должен был прийти, он вышел на улицу, купил газету и присел в маленьком кафе под навесом. Лукас молча листал газету с обзором дневных новостей и пил кампари. В какой-то момент ему начало казаться, что за ним следят. И действительно, через несколько минут Мальберг заметил мужчину, который, прищурив глаза, наблюдал за ним. Средних лет, с загорелым лицом и коротко стриженными седыми волосами, он имел слегка потрепанный вид и пил один макиато за другим. Незнакомец не вызывал раздражения, но навел Мальберга на вполне определенные мысли. Принимая во внимание события последних дней, нервы у Лукаса, безусловно, начали сдавать. Кроме того, он понимал, что его разыскивает полиция. С нарочитой медлительностью отложив газету в сторону, Мальберг оплатил счет и уже хотел уйти, но тут незнакомец встал и подошел к нему.

 — Scusi, Signore,[15] — сказал мужчина и сел напротив Лукаса. — Не хочу быть навязчивым…

 — Мы знакомы? — перебил его Мальберг с наигранным безразличием.

 Незнакомец протянул через стол руку:

 — Меня зовут Джакопо Барбьери. Вы немец?

 — Да. А почему вы спрашиваете?

 — Вы хорошо говорите по-итальянски. Вы уже давно здесь живете?

 Мальберг отрицательно покачал головой:

 — Я здесь по делу.

 — Понимаю.

 — Но почему это вас интересует?

 — Вы правы, мне бы стоило вначале немного рассказать о себе. Итак, я детектив, мальчик на побегушках или девочка по вызову. Называйте, как вам будет угодно. Еще год назад я работал в полиции, платили так себе. Но потом я допустил ошибку. Или, лучше сказать, позволил себя застукать. Моя вина. Меня уволили на следующий же день. Теперь перебиваюсь непостоянными заработками. А вы?

 — Я приехал сюда, чтобы купить старинные книги. Знаете, Рим во время войны пострадал намного меньше, чем большие города Германии, в которых сгорело две трети всех книг. И это произошло в стране, где зародилось книгопечатание! А в Риме, где столько церквей и монастырей, больше книг и библиотек, чем в любом другом городе.

 — Но ведь книги, за которыми вы сюда приехали, продаются не на блошином рынке? — улыбнувшись, заметил незнакомец.

 — Понимаете ли, на самом деле у каждого специалиста есть, так сказать, свои налаженные контакты. В моей профессии хорошие контакты — это главное. Но почему вы этим интересуетесь?

 — Потому что мне это весьма любопытно. Возможно, я даже смогу вам помочь, синьор Мальберг.

 Лукас испугался. Он не помнил, называл ли он незнакомцу свое имя, и поэтому не торопился продолжить разговор. Наконец, стараясь скрыть волнение, Лукас спросил:

 — Чем же вы хотите мне помочь?

 — Мне кажется, у вас возникли серьезные трудности.

 — Трудности? Что вы имеете в виду?

 Незнакомец пожал плечами и опустил глаза.

 — На что вы намекаете? — настаивал Мальберг. — Откуда вам известно мое имя?

 Собеседник широко улыбнулся, и Лукас занервничал еще больше. Ответ мужчины прозвучал загадочно:

 — Я великий незнакомец.

 Мальберг с недоумением посмотрел на него, и тогда мужчина вкрадчивым голосом произнес:

 — Как вы думаете, откуда Катерина Лима получает информацию? — Он сделал паузу, как бы давая Лукасу время на раздумье. — Да, я уволен из полиции, но для меня еще открыты двери всех инстанций. Я знаю, что вы в розыске.

 Лицо Мальберга окаменело. Может, Катерина приказала следить за ним? Какую роль играла эта девушка в деле об убийстве Марлены? Была ли их встреча действительно случайной? А теперь еще этот Джакопо Барбьери… Можно ли ему доверять? Кому он вообще мог еще довериться?

 — Вы за мной давно наблюдаете? — поинтересовался Мальберг после безуспешных размышлений.

 Барбьери поморщился.

 — Я ожидал этого вопроса. Нет! Катерина попросила присмотреть за вами. Она боялась, что вы можете наломать дров и все пойдет прахом. Это звучит странно, но поверьте, синьор Мальберг, Катерина права.

 — Наломать дров — что это значит?

 — Прежде всего вам нужно избежать ареста.

 — Вы считаете, что мне можно выходить на улицу только ночью и то в маскарадном костюме?

 — Чепуха. Рим — гигантский город. Даже если вас объявили в розыск, но при этом вы соблюдаете определенные правила, вам едва ли стоит бояться. Прежде всего вам нужно постараться не оставлять следов для оперативников.

 — Вы не могли бы выражаться точнее?

 — Конечно. Например, вам ни в коем случае нельзя возвращаться в гостиницу.

 — Это понятно. Что дальше?

 — Я надеюсь, что последние два дня вы никому не звонили со своего мобильного телефона.

 — Нет. Только из гостиницы. Почему это так важно?

 — Для полиции не составит труда определить ваше местоположение с точностью до двадцати метров.

 — Я этого не знал!

 — Поэтому я вам и говорю. Вам также нельзя получать по вашей кредитке деньги в автоматах. Все автоматы оснащены камерами. И они снимают каждого, кто получает деньги. В магазине расплачиваться кредиткой можете без проблем. Кроме того, вам лучше не ездить на красный свет и избегать мест в городе, которые могут быть связаны с вашим делом.

 — С моим делом! — возмутился Мальберг. — Дела Мальберга нет. Есть дело об убийстве Марлены Аммер, а также причины, по которым это дело замяли.

 — Вы, конечно, правы, — заметил Барбьери. — Но в данный момент вам это не поможет. Вы должны следовать всем моим советам. Кроме того, вам необходимо помнить, что в ходе следствия могила и дом синьоры Аммер находятся под наблюдением. То же самое касается и дома маркизы.

 «Без сомнения, — думал Мальберг, — этот Барбьери посвящен во все детали».

 — Тогда вы, наверное, знаете, — медленно начал Лукас, — что на похоронах Марлены присутствовал государственный секретарь Гонзага.

 — Вот что я вам сейчас скажу, — ответил Барбьери, качая головой. — Я почти двадцать лет проработал в полиции, но мне еще ни разу не попадалось такое запутанное дело. Судя по всему, существуют взаимосвязи, о которых мы с вами даже не догадываемся. События, происшедшие после смерти Марлены Аммер, позволяют предположить, что за этим убийством скрывается еще большее преступление.

 «И именно мне суждено было впутаться в это дело», — подумал Мальберг. Он вдруг снова увидел лицо Марлены, какой она была на их последней встрече одноклассников: темные глаза, пухлые губы и высокие скулы. Он слышал ее низкий бархатный голос, который так изменился со времен школьной скамьи. Перед его глазами возникли узкие переулки баварского городка, каменная лестница возле ратуши и старая иезуитская школа с гулкими коридорами, река, которая делила город на две части. Мальберг вспомнил все это, как будто видел только вчера. Он спрашивал себя, как судьба Марлены могла выбросить ее из этой идиллии в смертельный хаос, где она и нашла свой конец.

 Во время последней встречи они долго общались, но теперь Лукас понимал, что тогда он намного больше рассказывал о себе, чем Марлена. Как часто бывает после долгих лет разлуки, разговор касался в основном анекдотичных случаев и воспоминаний. Сейчас Лукас корил себя за это.

 После сиесты, которая в Травестере была намного продолжительнее, чем в любом другом районе Рима, на улицы вновь возвращалась жизнь: шумные дети, открывающиеся ролеты в маленьких магазинчиках, громкие голоса на верхних этажах.

 Наконец Мальберг нарушил долгое молчание и снова обратился к Барбьери:

 — Даже если вы сочтете это слишком рискованным, я решил еще раз пойти в дом Марлены. Ее квартиру попросту замуровали. Кто-то позаботился о том, чтобы у всех сложилось впечатление, будто она там вовсе не жила. На это должны быть причины. Может, мне удастся найти какую-нибудь зацепку…

 — Вы говорите, квартиру замуровали? Вероятно, вы хотите пойти туда с отбойным молотком? И что вы ожидаете увидеть в пустой квартире? Я вас прошу! Не следует подвергать себя излишнему риску!

 Барбьери взял у Мальберга газету и нацарапал на ней номер телефона, пояснив:

 — На тот случай, если я вам понадоблюсь.

 

 

 

  Глава 18

 

 Никто не заметил, как около полуночи в замке Лаенфельс приоткрылось окно. Из щели показался стальной наконечник стрелы. Она была направлена на соседнее здание. Стрела просвистела почти беззвучно, тускло блеснув в бледном лунном свете. Через долю секунды она попала в какое-то маленькое существо, сидевшее на вершине водосточной трубы. Оно издало предсмертный писк и упало на булыжную мостовую, пролетев три этажа. После этого вновь наступила тишина.

 Спустя десять минут гематолог Ульф Груна и исследователь клеток доктор Дулацек вышли во двор замка через узкую стрельчатую дверь. У Дулацека была темная продолговатая ботанизирка тридцати сантиметров в длину и десяти в поперечнике.

 — Я и не предполагал, что вы так хорошо стреляете из лука, — пробормотал Дулацек, всматриваясь в темноту двора.

 — Еще пару лет назад, — шепотом ответил Груна, — когда я учился в Англии, я был членом спортивного клуба. Мы тренировались два раза в неделю. С тех пор я никогда не переставал заниматься стрельбой.

 — Стрела — опасная штука!

 — Конечно. В большей степени все зависит не от стрелы, а от лука. С помощью точного лука с хорошо натянутой тетивой можно убить человека с расстояния в двести метров.

 — И абсолютно бесшумно!

 — Конечно, если сравнивать с огнестрельным оружием, — тихо произнес Груна и указал рукой в угол двора. — Там!

 Стрела Груны попала в голубя, который ночевал в водосточном желобе.

 Дулацек вынул из коробки обернутую в белое полотенце стеклянную пипетку и скальпель и передал пустую ботанизирку Груне. Тот поднял стрелу с голубем и бросил птицу в коробку.

 — Нам нужно торопиться, — прошептал Ульф Груна, который оставался на удивление спокойным.

 Дулацек кивнул.

 Освещая путь фонариком, они поднялись по винтовой лестнице в лабораторию. Во второй комнате находился гематологический кабинет. Груна все подготовил. Он затемнил единственное окно, которое выходило во двор замка, и включил свет. На короткое время яркий неоновый свет ослепил его. Доктор Дулацек отрезал голову голубя скальпелем. Потом Груна набрал в пипетку сочившуюся кровь. Едва пипетка наполнилась кровью, как кровотечение остановилось.

 — Нам этого должно хватить, — довольно сказал Груна и снова бросил голову и тело голубя в ботанизирку. Потом он погасил свет и убрал светомаскировку.

 Дулацек схватил Груну за руку:

 — Кажется, я слышал шаги.

 — В это время?

 — Вы же знаете, что Эрик ван де Беек и Аницет работают по ночам. Но я никогда не видел, чтобы в это время горел свет.

 Оба напряглись, вслушиваясь в темноту. Через какое-то время Дулацек покачал головой и сказал:

 — Пойдемте, у нас все равно мало времени.

 Пляшущий луч фонарика указывал им дорогу к лаборатории профессора Мьюрата. Эта комната была больше, чем все остальные, и располагалась в конце ряда лабораторий. Тут было три окна, из которых, в отличие от других лабораторий, открывался прекрасный вид на долину Рейна.

 Груна закрыл за собой дверь и включил свет.

 На длинном белом столе, накрытом матовым стеклом, стояли приборы для опытов, с помощью которых ученый хотел «перевернуть мир». Так сам Мьюрат говорил о своем открытии, которое подвигло братство Fideles Fidei Flagrantes на охоту за предполагаемым оригиналом Туринской плащаницы.

 Четыре дня назад первые результаты исследования Мьюрата оказались провальными, поэтому братство раскололось на две части, что происходило уже не в первый раз. Одни за глаза называли его авантюристом, жаждущим денег, в то время как другие были убеждены, что Мьюрат — главный в проекте и ему просто необходимо время, чтобы получить окончательное подтверждение своей гипотезы.

 Чтобы не оставлять следов, Дулацек надел резиновые перчатки. Затем он осторожно вынул пипетку с кровью, закрывая верхний конец стеклянной трубки указательным пальцем.

 — Едва ли вы сможете этим помешать нашему Мозгу, — тихо сказал Груна, задумчиво наблюдая за каждым движением Дулацека.

 — Давайте не спорить! — Исследователь клеток бросил беглый взгляд на Ульфа. — Я ни во что не ставлю ученых, которые ведут себя, как Господь Бог. И я говорю это как приверженец агностицизма!

 — Если я вас правильно понял, вы считаете теорию Мьюрата мистификацией?

 — Мистификацией? Нет, напротив. Я боюсь, что теория Мьюрата найдет подтверждение. Он одержим ею и не прекратит исследований, пока не отыщет доказательство. А потом… Помилуй нас Бог.

 — Бог?

 — Да, если хотите. Не важно, как называть: Бог или абсолют, добро или дух, разум или свет. Все равно.

 Груна наблюдал, как профессор снимает стеклянные крышки с плоских прозрачных чашечек размером с ладонь, и, не удержавшись, сказал:

 — А я-то думал, что вы естествоиспытатель, но никак не философ!

 — Да? — без намека на иронию переспросил Дулацек. — Может, просто ваша наука, гематология, не пересекается с философией, как моя. Что касается цитологии и молекулярной биологии, то ученые почти каждый день сталкиваются с проблемами религиозной философии. — Дулацек бросил пронзительный взгляд на Ульфа. — Я не знаю, наблюдали ли вы за Мьюратом раньше.

 — Наблюдал? Зачем? То, что профессор — странная незаурядная личность, видно невооруженным глазом. И для этого не нужно пристально наблюдать за ним. Это и так известно всем «пылающим» в замке Лаенфельс.

 — Я не это имел в виду. Вы не пытались свести его специфические странности в систему, то есть упорядочить их?

 Ульф Груна недоуменно посмотрел на профессора.

 — По правде говоря, — сказал гематолог, — до теперешнего времени Мьюрат, как личность, меня практически не интересовал. Единственное, что меня привлекало, это его исследования.

 Дулацек пинцетом вынул из прозрачной чашки лоскуток материи длиной в два сантиметра. Держа пипетку в правой руке, а лоскуток в левой, он выпустил едва заметную каплю крови голубя на ткань. Точно так же он поступил с маленьким катышком материи и крошечным кусочком льна, не больше ногтя, которые лежали в двух других чашках.

 — Но почему все-таки кровь голубя? — спросил Дулацек, хотя и не ожидал услышать ответ.

 Груна промолчал, но после короткой паузы все же ответил:

 — Дело в том, что кровь голубя быстрее всего окисляется кислородом. Так что потом невозможно установить возраст кровяной пробы. Как я уже говорил, этому пока не нашли объяснения.

 Дулацек широко улыбнулся. Это была хамская ухмылка. Наконец он сказал:

 — Я надеюсь, Мьюрат вынужден будет прекратить исследование после очередного провала. Вы видели его лицо, когда он сидел перед монитором и оправдывался перед всей командой за неудавшееся исследование?

 — Да, конечно. Мне кажется, все получили от этого моральное удовлетворение. Как ученый, он, конечно, светило, но как человек — сволочь.

 — Кстати, такое сочетание встречается не так уж редко, — заметил Дулацек.

 — Но вы говорили о странностях Мьюрата, за которыми скрывается система.

 — Ну да, у каждого в замке Лаенфельс есть свои странности. Иначе нас бы здесь не было. Мы все в какой-то мере страдаем от себя самих. Но к Мьюрату это относится больше, чем к кому бы то ни было. Если вам интересно, я считаю профессора психопатом. Я не знаю, может, вы и не обратили внимания, но он избегает солнечного света. Мьюрат не любит мясо, вино, отказывается от всех видов собственности и физического труда, как манихей или катар.

 — Так же, как и Аницет!

 Дулацек кивнул.

 — В этом, возможно, и кроется причина, почему они так хорошо понимают друг друга. Вот только… — Профессор на миг замолчал, будто хотел собраться с мыслями. — Все это не имеет ничего общего с их темными планами. Потому что эти планы вынашивают агностики, которые ни во что, кроме себя, не верят…

 Груна поднял обе руки, словно защищаясь:

 — Постойте, для меня это слишком! С этими вашими манихеями… Вы не могли бы гематологу-недоучке объяснить все по подробнее? Я думал, что мы все — члены братства Fideles Fidei Flagrantes. И правила здесь достаточно строгие. Иногда не очень приятно подстраивать жизнь под требования братства.

 Дулацек подготовил все, что хотел, стянул резиновые перчатки и сказал:

 — Что касается манихеев, то это невежественная религиозная секта раннего средневековья. Катары пришли из юго-восточной Европы в двенадцатом веке. Они себя называли «чистыми» или «хорошими людьми» и нашли здесь, в долине Рейна, много последователей. Это течение получило распространение и в Англии, и в Южной Франции, и в Северной Италии. Церковь их преследовала как еретиков, потому что они не признавали Ветхий Завет и католическую иерархию. Но самое плохое, что они утверждали, будто у Иисуса не было земного тела, потому что все земное есть зло.

 — Могу представить, как все это не нравилось Папе в Риме. А манихеи?

 — Манихеизм возник еще в ранний христианский период. Началось все с некоего Манихея из Вавилона, который в третьем веке сделался просветленным. — Его так же, как Иисуса, распяли. Он создал новую религию из смеси христианства и буддизма, в которой царь тьмы, своего рода дьявол, играл немаловажную роль. Его радикальное смешение Востока и Запада привело к тому, что он даже ставил воздержание выше, чем продолжение рода. Иисус для манихеев был только посланником повелителя света. Такие еретические настроения тоже не понравились Церкви, и она в средние века запретила это религиозное течение. Однако, несмотря ни на что, последователи манихеизма возникали снова и снова. Эти организации были тайными, как и «Откровение».

 — От них и пошел Богослов!

 — Я знаю, — не скрывая иронии, заметил Дулацек. — Я хочу рассказать вам одну тайну: прежде чем стать исследователем клеток, я был монахом бенедиктинского ордена.

 — Вы ходили в сутане и с тонзурой?

 Дулацек наклонил голову, и Груна увидел седоватые волосы, а на макушке — нежный отросший пушок в форме круга.

 — Это остается на всю жизнь, — тихо пробормотал Дулацек.

 — Но почему?..

 — Вы спрашиваете, почему я снял сутану?

 Груна кивнул и внимательно посмотрел на Дулацека.

 — Дело в том, что после полугодичного пребывания в ордене бенедиктинских монахов я понял, что избрал неверный путь. Монастырь был подобен громадному магазину с испорченными продуктами, в котором каждый в той или иной степени пытается решить свои психические проблемы. У большинства ничего не выходит. Следуя установленному распорядку дня, ч должен был много времени уделять религиозной философии. И чем больше я занимался этим предметом, тем больше понимал, что христианская вера — это утопия. Религия с псевдонаучной подоплекой, которая не выдерживает проверки. Вот по этому пути я и пришел в естествознание. Моя докторская степень — это не doctor rerum naturalium, все более просто — doctor theologiae. Но об этом здесь никто не догадывается. Вы меня не выдадите?

 — Конечно нет! — негодующе воскликнул Груна.

 Освещая дорогу фонариком, они спускались вниз по винтовой лестнице. На площадке второго этажа их пути разошлись: комнаты Дулацека и Груны находились в разных концах замка. Груна остановился и шепотом спросил у Дулацека:

 — Простите меня за любопытство, какую цель вы преследуете, саботируя исследования Мьюрата? Вы знаете, что я на вашей стороне. Вы можете мне открыть всю правду.

 — Правду? — Дулацек ухмыльнулся. — Все очень просто. Я не хочу, чтобы Мьюрат добился успеха. — Голос Дулацека звучал твердо и неумолимо.

 

 

 

  Глава 19

 

 Последующие дни Лукас Мальберг провел в квартире Катерины. И тут начали возникать первые проблемы совместного проживания. Было не просто ужиться в такой маленькой квартире. К тому же Мальберг с трудом мирился с тем хаосом, который оставлял после себя Паоло.

 Ситуация осложнялась еще и тем, что, едва за Катериной закрывалась дверь, к Паоло приходили друзья и с самого утра начинались попойки. К нему являлись безработные актеры, автомеханики, которые мнили себя автогонщиками, типы с золотыми перстнями на пальцах… Мальберг даже не осмеливался подумать, чем они зарабатывают себе на жизнь. Незадолго до возвращения Катерины весь этот сброд выметался из квартиры, оставив после себя пелену сигаретного дыма и гору немытой посуды.

 У Мальберга эти люди едва ли вызывали доверие, хотя среди них была симпатичная девушка — актриса дубляжа. Пораз мыслив, он решил, что нужно искать новое жилье.

 Когда Катерина узнала о его намерениях, она вначале не поняла, в чем причина.

 — Хорошо, ситуация непростая, — сказала она, — но, принимая во внимание все обстоятельства, это, вероятно, един ственная возможность оставаться незамеченным. Я знаю, что вы привыкли к лучшим условиям, но большего я вам предложить не могу.

 — Ерунда, — ответил Лукас, пытаясь успокоить Катерину. — Мне вполне хватает маленькой комнаты. Просто сейчас я хотел бы пожить в более спокойной обстановке. Поэтому, как мне кажется, нам нужно разъехаться, прежде чем мы не выцарапали друг другу глаза. Не сомневайтесь, это разумное решение.

 Катерина обиженно пожала плечами:

 — Что ж, если вы так хотите…

 Паоло, который смотрел телевизор и, казалось, совершенно не слушал их разговор, неожиданно вмешался:

 — Я думаю, что смогу помочь.

 — Ты? — удивилась Катерина, которая никогда не принимала брата всерьез. — Синьору Мальбергу нужна комната или квартира, в которой он мог бы не беспокоиться о конфиденциальности.

 — Вот именно, — кивнул Паоло, — одну секунду. — Он снял трубку и после короткого разговора сказал Мальбергу: — Всего в двух кварталах отсюда синьора Папперитц сдает комнаты художникам и писателям…

 — Да, но и всяким подозрительным типам тоже, — перебила его Катерина. — Мне кажется, это плохая идея.

 Мальберг не мог отделаться от впечатления, что Паоло был рад от него избавиться.

 — Синьора Папперитц? — переспросил он. — Она немка?

 — О нет, она уроженка Рима, — ответил Паоло. — Впрочем, она дочка какого-то немецкого художника, который переехал в Рим сто пятьдесят лет назад. — И, лукаво подмигнув, парень пояснил: — По крайней мере, она так говорит. Вы сможете посмотреть комнату утром. Скажете, что ей передает привет Паоло. Адрес: Виа Лука, 22.

 

 Вечером, еще до того как Мальберг выехал из квартиры Лимы, случилось нечто странное. И произошло это совершенно неожиданно, во всяком случае, Лукас на это уж точно не рассчитывал.

 Как всегда, Паоло непонятно где провел полночи. Мальберг и Катерина немного выпили. Не так, чтобы алкоголь затуманил рассудок, но его вполне хватило, чтобы оба расслабились. Завязался оживленный разговор.

 Мальберг едва ли что-нибудь знал о Катерине, зато она сумела его разговорить. Было это намеренно или случайно, но возникла раскрепощенная атмосфера, которая предшествует магии сексуального притяжения.

 До этого между ними проходила незримая граница отстраненной вежливости, поскольку для недоверия, которое возникло первоначально, были вполне определенные причины. Постепенно Лукас и Катерина сблизились, тем не менее, несмотря на то что они преследовали одну цель, им пока не удавалось подобрать ключи к внутреннему миру друг друга.

 На прямолинейные вопросы девушки Мальберг отвечал охотно. С женщинами он научился обращаться с юных лет. Шикарная парикмахерша, крашеная блондинка из салона, расположенного напротив их дома, была вдвое старше Лукаса, которому тогда исполнилось шестнадцать. Он уже не помнил, то ли она его соблазнила, то ли он ее. Любовью там и не пахло. Скорее пахло сексом. Но они встретились не больше пяти раз. Ее звали Эльвира.

 Когда Мальберг изучал филологию в первом семестре, он познакомился со Зденкой — интеллигентной брюнеткой с темными глазами. Она была дочерью югославского эмигранта. Лукасу казалось, что он нашел настоящую любовь. Им было но двадцать два года, когда они сыграли свадьбу. Брак оказался бездетным, молодые люди прожили вместе три с половиной года. С тех пор женщины у Лукаса менялись одна за другой. Дольше всего — пять лет — Лукас встречался с одной женщиной, о которой у него остались только хорошие воспоминания.

 Во всех неудачах он винил самого себя. Он часто слышал упреки в свой адрес: мол, женился на своих книгах, способен только на морганатический брак.[16] Пока Мальберг рассказывал о своей жизни, Катерина серьезно смотрела на него. Наконец она огорченно сказала:

 — Вы в какой-то мере меня даже обидели.

 После непродолжительной паузы Лукас спросил:

 — И чем же я вас обидел?

 — Вы всегда владеете своими чувствами?

 — Конечно. Но это, я думаю, никак не могло вас обидеть.

 Он самоуверенно посмотрел на Катерину. В ее глазах читаюсь меланхолия. Но уже в следующую секунду в них сверкнула необузданная страсть. В один момент все изменилось. Его чувства мгновенно смешались, когда Катерина неожиданно сказала:

 — Лукас, хотите со мной переспать?

 Мальбергу показалось, что он ослышался. Теперь он уже не понимал, происходит ли это во сне или наяву. Он не знал, как ему ответить на такой необычный вопрос. «Есть вопросы, — подумал он, — которые просто не задают, поскольку они совершенно неприличные». И этот был как раз одним из них. На него нельзя было ответить «нет» или «да». С его стороны было бы невежливо, например, сказать: «Я совершенно свободен» или «Ну, если вы хотите…»

 Прежде чем Мальберг успел придумать, как ответить, Катерина его опередила. Она встала, подняла вверх мини-юбку и села на него. Когда их взгляды встретились, девушка начала расстегивать его брюки. Лукас закрыл глаза и отдался чувствам.

 Ее смех, полные губы и кокетливый взгляд вызывали в нем беспокойство с первой встречи. И хотя Мальберг не был застенчивым, он подавлял все фантазии, которые осознанно или неосознанно возникали у него, когда он думал о Катерине. Они вместе хотели раскрыть опасное дело. Секс был бы в этом только помехой.

 Но эти мысли быстро исчезли, когда Лукас почувствовал нетерпеливый язык Катерины во рту. Они целовались долго и страстно. Ее теплая рука нашла путь сквозь все складки одежды. Мальберг застонал и схватил Катерину за волосы.

 В какой-то момент она отстранилась от него, раздвинула ноги и произнесла только одно слово:

 — Давай!

 Мальберг стремительно притянул ее к себе и вошел.

 Легкий стон возбудил Лукаса до предела. У Мальберга, как ему показалось, никогда не было такого хорошего секса. Возникло ли это чувство от того, что он давно не занимался любовью, или, возможно, всему виной была неожиданность происшедшего. Во всяком случае, в тот момент Лукас не мог объяснить причину этого.

 Уставшие, они повалились на пол, жадно хватая ртом воздух. Катерина перевернулась и, опершись на локти, снова заговорила.

 — Надеюсь, тебе было приятно? — спросила она, убирая прядь волос с его лица.

 Лукас взглянул на нее, потом снова закрыл глаза. На его губах появилась улыбка. Он так ничего и не сказал.

 

 

 

  Глава 20

 

 Когда Лукас Мальберг проснулся на следующее утро, ему было тяжело сориентироваться. Он лежал на кушетке, которая служила ему постелью вот уже несколько дней. Как обычно, Паоло ночью не появился, а Катерина уже ушла на работу.

 «Что за женщина», — подумал Мальберг и протер глаза. Он тут же увидел записку в своем правом ботинке. Лукас поднял ее и прочитал: «Я надеюсь, что не слишком спутала твои жизненные планы. Чмоки, Катерина».

 Он не мог не улыбнуться.

 

 Несмотря на все, что произошло, Мальберг решил строго придерживаться своего плана и отправился к синьоре Папперитц.

 Дом на Виа Лука отличался от всех остальных прежде всего тем, что у него был подозрительно ухоженный виц. Даже лестницы, которые во всех домах в Трастевере наводили ужас, здесь, с первого взгляда, выглядели вполне прилично.

 На двери второго этажа висела табличка пансиона:

 

  Комнаты у Папперитц

 

 Мальберг нажал на кнопку звонка.

 Открылась дверь, в сумраке прихожей появился силуэт пол ной женщины, которой было около шестидесяти. Яркий макияж, очевидно, должен был отвлечь внимание от двойного подбородка. И хотя был сентябрьский четверг и никакого праздника по григорианскому календарю не намечалось, синьора была одета в дорогой темным костюм, как будто собралась на воскресную службу. Она недоверчиво смотрела на незнакомца и молчала. Не дождавшись ни приветствия, ни вопроса, Мальберг заговорил первым:

 — Меня зовут Лукас Мальберг, я ищу комнату на пару недель. Меня направил к вам Паоло Лима.

 — Ах вот как! Паоло Лима, этот простодушный лентяй? — Лицо синьоры прояснилось в одно мгновение. — Входите!

 Хозяйка прошла внутрь, Лукас последовал за ней но темному коридору. Стены были обтянуты красной материей с узорами и увешаны большими картинами в рамах. В просторной гостиной было три гигантских окна, выходивших на улицу. Тут пахло мастикой для полов и старой мебелью. Тяжелые шторы, аккуратно подвязанные по бокам окон, защищали от солнца. Бледные утренние лучи, которые проникали в комнату, падали на восточный ковер размером пять на шесть метров.

 Завершали картину четыре стола. Все темные, они были выполнены в разных стилях: два круглых и два квадратных. Здесь также стояли черный сервант и комод. Вся обстановка наводила на мысль, что эта комната служила столовой для постояльцев пансиона.

 Тяжело дыша, синьора Папперитц опустилась на один из стульев и, не предложив Мальбергу присесть, спросила:

 — Вы сможете заплатить за четыре недели вперед?

 Мальберг обалдело кивнул и выпалил:

 — Конечно.

 — Хорошо, — ответила синьора. — Вы должны меня понять, я вас совершенно не знаю. И я уже изрядно натерпелась от тех людей, которых присылает сюда Паоло.

 — Конечно, — повторил Мальберг. Он не был уверен, что сможет дольше выдержать пребывание в этой слегка запыленной комнате.

 — Не могу не рассказать вам, кто жил в моих комнатах, — начала домовладелица, при этом ее бесцветные глаза заблестели. Мальберг ожидал услышать имена Лукино Висконти, Клаудии Кардинале или Клауса Кипски. Но она назвала совершенно незнакомые Лукасу имена, о которых он никогда не слышал и о которых, вероятно, не слышали даже коренные жители Рима. — С регистрацией, — продолжила она, — сто пятьдесят в неделю, без регистрации — двести. Если вас прислал Паоло Лима, могу предположить, что вас ищет полиция.

 — Да… Но позвольте вам объяснить…

 — Ах, оставьте ваши объяснения при себе, синьор. Так как, говорите, вас зовут?

 — Мальберг. Лукас Мальберг из Монако ди Бавьера.[17]

 — Хорошо, синьор Лукас. Этим и ограничимся. Считайте, что я уже забыла ваше имя. Если хотите, я покажу вам комнату. Она единственная, которая подходит мужчине с вашими потребностями. Пойдемте со мной.

 Повелительный тон синьоры и криминальный налет пансиона не нравились Мальбергу, и он уже придумывал, как вежливо отказаться. Но тут неожиданно он увидел убранную комнату с дорогой антикварной мебелью и отдельной ванной. Два ее окна выходили на маленькую квадратную площадь с фонтаном посередине. Комнату освещало приятное утреннее солнце. Мальберг даже и не мечтал увидеть такое.

 — Вы принимаете чеки? — деловито осведомился Лукас.

 — Почему нет, если, конечно, чек покрыт, — ответила синьора Папперитц, строго посмотрев на него. — Посещение дам только до двадцати двух часов! — добавила она. — А теперь самое важное.

 — Самое важное? — Мальберг задумался, что же она еще не успела сказать.

 Синьора указала на настенную лампу над дверью.

 — Если она мигает, это означает «опасность». Как вы знаете, у нас очень строгие законы о свидетельских показаниях, и нередко здесь бывают проверки без предупреждения. Если придут проверяющие, я подам с входа сигнал.

 — И что потом? Я же не могу раствориться в воздухе.

 Впервые на лице, покрытом толстым слоем косметики, появилось подобие улыбки, чего Лукас уже и не ожидал от старой дамы.

 Синьора Папперитц подошла к шкафу в стиле барокко, который стоял у стены и сразу поразил Мальберга. Прекрасный образец изысканного римского барокко с витыми толстыми ножками и инкрустацией на обеих дверцах.

 Лукасу казалось, что шкаф предоставлен в его распоряжение, но когда синьора Папперитц открыла правую дверцу, он увидел, что он забит ее вещами. Папперитц, должно быть, не носила их уже много лет. Одним уверенным движением руки домовладелица отодвинула в сторону поношенные куртки, юбки и костюмы. Мальберг обомлел: за вещами оказалась дверь, запертая на старую задвижку. Синьора отперла дверь. За ней была маленькая комната, в которую, очевидно, не было другого хода.

 — Пойдемте, — сказала синьора и, пригнувшись, прошла сквозь шкаф.

 В комнате три на шесть метров было узкое окно, в два раза уже, чем все остальные окна пансиона. Стены были выкрашены в белый цвет, скудная меблировка состояла из стола, пары стульев, потертой лежанки и старого шкафа в метр шириной.

 — В экстренном случае здесь вы будете в безопасности. Только не забудьте запереть за собой шкаф и дверь в эту комнату, а также повесить на место одежду.

 Мальберг был удивлен смекалкой хитрой синьоры.

 — Вы наверняка слышали о Лоренцо Лоренцони, — сухо заметила она, подняв вверх брови.

 — Вы имеете в виду крестного отца, тело которого выловили пару лет назад в Тибре?

 Синьора демонстративно кивнула в сторону потертой лежанки.

 — Нет! — возмущенно вскрикнул Мальберг.

 — Да. Он три месяца гостил у меня. За последний месяц он все еще должен мне. Однажды он сказал, что хочет подышать свежим воздухом. Но потом так и не вернулся. Утром его тело нашли в Тибре.

 Мальберг почувствовал себя неуютно. Стоило ли ему останавливаться в мафиозном пансионе? Он уже хотел попрощаться, как вдруг осознал, что ему ничего другого не остается, как поселиться у синьоры Папперитц. Ведь его разыскивали по подозрению в убийстве. Даже если он откажется от поисков настоящего убийцы Марлены, ему все равно некуда деваться. Он должен был учитывать, что в любую минуту его могли арестовать. Здесь же он мог чувствовать себя в относительной безопасности.

 Хотя комнату, должно быть, давно не проветривали, Мальберг глубоко вздохнул, а затем вынул из внутреннего кармана пиджака чековую книжку, черкнул пару цифр и быстро расписался. Потом Лукас протянул его синьоре.

 Папперитц внимательно рассмотрела чек и поцеловала его — так у нее было заведено. Она целовала и банкноты, которые ей давали, что с точки зрения гигиены было чудовищным фактом. Но тем самым она проявляла пылкие чувства к чеку. Наконец она исчезла, напоследок крикнув из глубины шкафа:

 — Телефон, естественно, оплачивается сверх этого!

 После того как Лукас покинул потайную комнату и закрыл шкаф, он огляделся в своем новом убежище. Конечно, антиквар Мальберг привык к более комфортным условиям, но, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, он готов был смириться с тем, что предложила ему синьора Папперитц. Мальберг с наслаждением улегся на диван, забросил руки за голову и задумался.

 После ночи с Катериной Марлена ушла на второй план. Снова и снова он мысленно возвращался к переживаниям прошлой ночи. Прежде всего его интересовал вопрос, как быть дальше? Он понимал, что в любом случае ему предстоит что-то делать. Чувства, которые он испытывал к Катерине, были сильнее, чем мимолетное увлечение.

 Так продолжалось до обеда, и Мальберг начал считать часы, когда Катерина вернется домой. Странно, он обнаружил, что спал с двенадцатью женщинами, хотя, конечно, точных подсчетов у него не было — Лукас не вел дневник. Но теперь, когда он встретил Катерину, у него появилась неуверенность в себе, которую, видимо, порождали две вещи. Во-первых, необычные обстоятельства, которые их свели. Во-вторых, он совсем не знал эту девушку.

 Пока Мальберг размышлял о своих чувствах, он неотрывно смотрел на платяной шкаф с потайным ходом. Вдруг на его губах появилась улыбка. Во что он только ввязался! Странный пансион с не менее странной хозяйкой. Шкаф с потайной дверью и таинственной комнатой за ней. Мальберг вдруг понял.

 У него появился новый план.

 

 

 

  Глава 21

 

 Под видом порядочного бизнесмена Аницет приземлился в римском аэропорту «Фиумичипо». Таксист тунисец привез его в отель «Хасслер» на Пьяцца Ринита деи Монти, который живописно расположился над Испанской лестницей. Там был забронирован номер с фантастическим видом.

 После того как Аницет освежился и насладился панорамой из окна, он решил пешком пройтись до кафе «Араньо» близ Пьяцца Колонна. Там, при соблюдении высочайшей секретности, ему была назначена встреча.

 В «Араньо» Аницета уже ждали. Джон Дука, глава банка Ватикана, был, как всегда, одет в серый фланелевый костюм. Они холодно поздоровались. И неудивительно: эти двое никогда не были друзьями. Единственное, что их сближало, общий враг. Но этого было вполне достаточно.

 — Что будете пить? — вежливо поинтересовался Дука.

 — Кофе, — коротко отозвался Аницет.

 Заказав кофе, Дука продолжил:

 — Могу я называть вас Аницет?

 Кардинал угрюмо кивнул.

 — Да, конечно. Так меня стали называть после того, как я снял митру, — сказал он и поспешил добавить: — А теперь к делу.

 — Вы по телефону делали намеки, — напомнил Дука.

 — Совершенно верно. Дело касается Туринской плащаницы.

 — Как интересно!

 Замечание Дуки разозлило Аницета.

 — Оставьте вашу иронию при себе, — прошипел он. — Дело обстоит кот как: несколько дней тому назад члены моего братства думали, что заполучили плащаницу Иисуса из Назарета.

 — Неужели? — язвительно произнес банкир. — К сожалению, мне придется разочаровать вас, Аницет. Насколько я знаю, плащаница хранится в тайном архиве Ватикана. Это было сделано по инициативе кардинала Моро во избежание подделок, а значит, копня хранится в Турине, а оригинал — в Ватикане.

 — Это вы так думаете! — со всей серьезностью заявил Аницет.

 — Что вы хотите этим сказать?

 — Сейф в Ватикане, в котором находился запечатанный пакет с плащаницей, пуст.

 — Простите, Аницет, но откуда вам это известно?

 — Туринская плащаница передана во владение братству Fideles Fidei Flagrantes.

 — Я уверен, что это невозможно.

 Аницет надменно рассмеялся.

 — Думайте как хотите. Но государственный секретарь лично доставил нам плащаницу, так сказать, на дом.

 — Гонзага?

 — Да, так зовут его преосвященство.

 — Погодите! — перебил собеседника Джон Дука. — Мы боремся с общим врагом. Мне кажется, нам лучше сражаться с открытым забралом и не обманывать друг друга. Так вы утверждаете, что Гонзага привез плащаницу вам, то есть вашему братству? Это полный абсурд!

 — Я не собираюсь вас переубеждать! Но должен заметить, что еще абсурднее тот факт, что плащаница, которая хранилась в тайном архиве Ватикана, не оригинал, а всего лишь чертовски хорошая копия.

 — Но это значит, что плащаница, которая хранится в Турине, все же оригинал!

 — Нет, это один из вариантов.

 — А другой?

 Аницет криво улыбнулся:

 — Я хотел бы узнать об этом от вас!

 — Вы думаете, что на самом деле речь идет о еще одной копии?

 — Это, дорогой мой Джон, было бы крайне глупо. Потому что риск обнаружения фальшивки возрастает до ста процентов. Нет, я думаю, Гонзага не настолько глуп. Мне кажется, в любом логическом объяснении есть нечто, противоречащее логике.

 Джои Дука растерянно помешивал кофе. После недолгого молчания он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. У него и раньше бывали подобные встречи. Особо щекотливые финансовые дела никогда не обсуждались в дорогих ресторанах или в Ватикане, где за всем следили тысячи глаз и даже у стен были уши. В подобных случаях, где третий всегда лишний, нужно было смешаться с толпой.

 — Насколько я понял, — снова заговорил Дука, — это не реликвия нашего Господа?

 — Вы правильно поняли.

 — Тогда позвольте спросить, почему вам обязательно нужен оригинал? Оригинал ведь нельзя продать. Как можно обозначить цену духовного объекта?

 Аницет молчал, задумчиво глядя куда-то в сторону.

 — Тогда я вынужден задать другой вопрос, — продолжил банкир. — Что вы конкретно хотите от меня? Или вы думаете, что я как-то замешан в этой истории?

 — Ради бога! Конечно нет! — Аницет воздел руки, но его жест выглядел не очень убедительно.

 — Не нужно постоянно демонстрировать, что я вам несимпатичен, — едва сдерживая раздражение, попросил Дука. — Итак, чего вы хотите?

 — Информация, просто информация.

 — И какая же?

 — Назовите мне имя и адрес человека, который так мастерски подделал плащаницу.

 Джон Дука угрюмо смотрел на Аницета.

 — Этот человек, — продолжил Аницет, — гений, мастер высокого класса, археолог, алхимик и естествоиспытатель — все в одном лице. Но мне кажется, у него еще есть и теологическое образование. Если бы меня попросили сравнить его с кем-то из великих, я бы назвал Леонардо да Винчи. Но он уже пятьсот лет как почил, и с тех пор не было пи одного, кто бы достиг его высот.

 Джон Дука ответил несколько высокомерно:

 — Дорогой друг, зачем мне выдавать вам имя гения? — Помедлив, банкир добавил: — И вообще, с чего вы взяли, что я его знаю?

 Аницет отбросил длинные волосы назад, что было знаком беспокойства и напряжения, и запальчиво воскликнул:

 — Теперь ваша очередь открыть карты! Мне кажется, вы переоцениваете свои и недооцениваете мои возможности. Но если вы будете вести себя неразумно, мы можем поработать на коротком поводке. Скажу только одно название — «Ордо JP». — Аницет самодовольно улыбнулся и, заметив, как у Дуки дрогнул уголок рта, продолжил: — Конечно, вы сейчас можете спросить: «Что такое это „Ордо JP“?» Klo прежде чем вы это сделаете, хочу вам кое-что показать.

 Аницет не спеша вытащил из кармана пиджака сложенные листы и протянул их Дуке.

 — Откуда у вас это? — взволнованно спросил банкир.

 Не ответив на его вопрос, Аницет стал пояснять:

 — «Ордо JP» — это четко прописанный план убийства Папы Иоанна Павла I,[18] в котором были замешаны многие члены Римской курии. И в их числе, — он сунул под нос Дуке лист, — мелькает имя, которое должно вас заинтересовать, — Джон Дука. Здесь все подробно описано с 8 по 28 сентября 1978 года, а также день, когда Папа лег в постель и больше не проснулся…

 — Прекратите, — сдавленным голосом прошипел Джон Дука и отодвинул бумаги, которые положил перед ним Аницет.

 Какое-то время мужчины молча смотрели друг на друга, потом Дука сказал:

 — Должен признать, что вас превосходно информировали, хотя уже тогда вы перешли в другой лагерь. Вероятно, вам известно, чем все это закончилось. Когда Иоанна Павла избрали Папой, он пригрозил покончить с финансовыми махинациями, в которых погряз Институт по делам религии, и тем самым подписал себе приговор. У многих в курии и за ее пределами рыльце было в пушку. Они боялись за свою карьеру и состояние, за вклады, которые хранились на счетах в банках Швейцарии, Лихтенштейна и Сан-Марино. Чтобы город-государство не стал банкротом, было принято только одно верное решение: Иоанн Павел, честный и смиренный человек, должен ныл замолчать. Гонзага разработал план «Ордо JP». Сегодня мне кажется, что Гонзага использовал намерения Иоанна Павла как предлог для достижения иных целей. Я уверен, что Гонзага, так же как и вы, надеялся стать Папой. Только этим можно объяснить его озлобленность.

 — Кто знал о заговоре?

 — Очень важные люди курии и большинство кардиналов, но не все. Почему выбрали никому не известного поляка Войтылу? Он был родом из страны с коммунистическим строем и понятия не имел о каких-либо денежных аферах. В той ситуации он был самой подходящей кандидатурой. Но зачем я вам все это рассказываю?

 — Может быть, потому что вас мучает совесть, — невозмутимо ответил Аницет.

 Джон Дука пожал плечами и продолжил:

 — Я лишь достал коварный яд, сульфат никотина, одной капли которого достаточно, чтобы убить человека. Гонзага знал, что Папа каждый вечер перед сном выпивает стакан воды. Потом все получилось само собой. И поскольку тела понтификов после смерти из благих побуждений никогда не вскрывали, риск, что убийство обнаружат, был минимален.

 — Замечательно, — подытожил Аницет с дьявольской улыбкой на лице, — воистину замечательно. Теперь я понимаю, почему главой Института по делам религии выбрали вас, неопыт ного бенедиктинца.

 Джон Дука опустил голову и посмотрел на Аницета исподлобья.

 — Я надеюсь, — негромко произнес он, — что вы будете молчать. Но даже если вы завтра опубликуете эту информацию в газетах, я буду все отрицать и обвиню вас во лжи.

 — Вы идиот, Джон! — Аницет достал из кармана пиджака топкий белый провод с маленьким шариком не больше вишни. На другом конце кабеля болтался небольшой, размером со спичечный коробок, диктофон.

 Дука понял, что попал в западню, и тут же вскочил, бросился через стол, пытаясь вырвать у Аницета ненавистный прибор. Впопыхах он задел свою чашку с кофе, и та упала на пол, разлетевшись на осколки. Однако магистр был готов к подобной выходке. Он схватил руку Дуки и заломил ее назад, так что банкир взвыл от боли.

 В кафе были заняты только три столика. За двумя сидели английские туристы, третий занимал пожилой бородатый мужчина, который, казалось, не обращал внимания на возникшую потасовку. Судя по его блаженному виду, ему не было абсолютно никакого дела до окружающего мира.

 — Вы — свинья, — прошипел Дука после того, как Аницет ослабил хватку.

 — А вы? — задал встречный вопрос Аницет, запихивая диктофон в карман брюк. — Не нужно так волноваться. Возможно, у меня и не будет надобности использовать эту запись.

 — Что значит «возможно»? — Банкир с ненавистью взглянул на Аницета.

 Магистр подождал, пока прислуга уберет осколки чашки, и, как только девушка ушла, ответил:

 — Я хочу услышать от вас имя мастера, изготовившего подделку плащаницы. Как зовут гения, который создал этот шедевр? А в том, что это шедевр, нет сомнения.

 V Джона Дуки будто камень с души свалился, ведь он ожидал совсем других требований. Но в этом деле было одно «но».

 Я боюсь, что вы мне не поверите, — сказал Дука, едва не всхлипывая, — однако я действительно не знаю имени. Я никогда не занимался этим вопросом. Подобные вопросы были в компетенции Моро. Поверьте мне!

 Аницет подпер подбородок левой рукой. Правой рукой он непроизвольно вытер мраморную столешницу.

 — Копия плащаницы наверняка стоила бешеных денег. И не думаю, чтобы кардинал Моро заплатил за нее из своего кармана.

 — Конечно нет.

 — Я также сомневаюсь, что копия стоила пару тысяч евро.

 А это значит, что в вашей бухгалтерии должен быть счет или банковский перевод на очень крупную сумму. Каждый год Ватикан выделяет на реставрацию миллионы, так что перевод для одного фальсификатора наверняка бросится в глаза. Как писали газеты, Римская курия легкомысленно разбрасывает ся деньгами.

 — Вы имеете в виду тот несчастный случай с Гонзагой на Пьяцца дель Пополо?

 — Я бы сказал так: для многих было полной неожиданностью, что государственный секретарь ездит ночью с пакетом, в котором лежат сто тысяч долларов. Вы, вероятно, знаете об пом больше меня.

 — Должен вас разочаровать. Это одно из тех дел, которые Гонзага ведет лично.

 — Само собой, — осклабился Аницет, — на благо святой матери Церкви!

 Банкир задумался. После короткой паузы он сказал:

 — Дайте мне три дня. Я постараюсь отыскать этого специалиста.

 — Но почему три дня? — Магистр усмехнулся. — Бог управился за семь дней, создавая землю, а вам нужно три дня, чтобы узнать адрес?

 — Но это не так просто…

 — Я буду ждать вашего звонка завтра в десять часов. Я оста новился в отеле «Хасслер». И не забудьте о сом, что лежит в моем кармане…

 

 Около десяти часов в дверь постучали. Аницет впустил официанта, который принес завтрак. Магистр сделал глоток капучино и как раз хотел попробовать рогалик, когда зазвонил телефон.

 Дука, даже не поздоровавшись, сразу спросил:

 — У вас есть чем записать?

 — Я слушаю, — коротко ответил Аницет и взял карандаш.

 — Эрнест де Конинк, Антверпен, Луизенштраат, 84.

 — Бельгиец? — настороженно переспросил Аницет. — Вы уверены?

 Джон Дука долго не отвечал. Казалось, он наслаждался напряженностью момента. После бесконечной паузы он медленно произнес:

 — За короткий промежуток времени я наткнулся на два перечисления денег от кардинала Моро, каждое по двести пятьдесят тысяч евро. Трансакции проводились с перерывом в шесть месяцев, деньги перечислены на один и тот же счет в голландском банке в Антверпене. Получатель — Эрнест де Конинк.

 — Это еще ни о чем не говорит, — перебил банкира Аницет.

 — Погодите! Сейчас вы сами убедитесь. Моро дважды бронировал билеты на самолет у компании «Алиталия», вначале один, через шесть месяцев другой. В первый раз — на имя Гонзаги, рейс Рим—Брюссель—Рим, во второй — на имя Конинка, рейс Брюссель—Рим—Брюссель.

 — Вот это уже интересно! — оживившись воскликнул ма гистр. Он решил, что Моро, очевидно, передавал оригинал плащаницы в Антверпен, а мастер потом доставил в Рим копию и оригинал. — Надеюсь, каши предположения верны. Иначе — помоги вам Бог!

 Аницет повесил трубку и уехал в тот же день.

 

 

 

  Глава 22

 

 Несмотря на всю строгость синьоры Папперитц, жизнь в пансионе имела свои преимущества. Мальберг жил там абсолютно анонимно, потому что остальные жильцы, трое мужчин и одна симпатичная, но чересчур надменная барышня лет сорока, покидали пансион довольно рано, еще до того как Лукас выходил завтракать. Вечером постояльцы незаметно разбегались по своим комнатам, так что встречались друг с другом крайне редко.

 К тому же синьора Папперитц почти всегда уходила из пансиона около пяти дня и возвращалась в семь, и у Лукаса появлялась отличная возможность провести время с Катериной.

 Первая встреча с Катериной в незнакомом окружении прошла немного нервно, особенно для Мальберга. Стресс последних дней, прежде всего неожиданное любовное приключение, раздергало его нервы окончательно — раньше он держал себя в руках, строго загоняя свои чувства в рамки здравого смысла.

 Впрочем, Катерина тоже не могла скрыть волнения.

 — Если ты хочешь, — сказала она, наклонив голову набок, — мы можем просто забыть о том, что произошло вчера.

 — Забыть? — Мальберг вскочил, сунул руки в карманы и заходил по комнате. Затем он остановился и резко спросил: — Ты это серьезно?

 Катерина пожала плечами.

 — Мне показалось, что ты воспринял все… слишком болезненно, — сказала она. — В конце концов, это было всего один раз. Отнесись к этому как к несчастному случаю. Прости, я несу непонятно что.

 — Ерунда! — Мальберг провел рукой по волосам. — Мы просто мало знаем друг друга. А обстоятельства, при которых мы познакомились, не были идеальными для влюбленности.

 — Между нами стоит Марлена. Я правильно понимаю?

 — Что ты говоришь! Марлена убита. Марлены нет!

 — Но ты же был тайно влюблен в нее. Правда?

 Мальберг пронзительно посмотрел на Катерину, но ничего не сказал.

 Тогда девушка бросилась к нему. Уткнувшись лицом в шею Мальберга, она чуть слышно прошептала:

 — Я так и знала.

 — Нет, нет, это не так, — тихо произнес Лукас и нежно погладил ее по голове. — Без сомнения, Марлена была симпатичной женщиной, но я знал многих женщин. И потом, она была не такой, как ты. Это все таинственная сила, которая толкает меня, заставляя разобраться в причинах ее смерти. Я никогда не забуду, как она лежала в ванне. И я никогда не успокоюсь, пока не выясню все обстоятельства и не найду убийцу.

 — Тогда для меня остается хоть какая-то надежда?

 Мальберг засмеялся.

 — Глупышка. Я все себя спрашивал, захочешь ли ты меня, — сказал он и поцеловал Катерину в лоб. Потом в губы.

 — Ну, хватит целоваться. — Катерина высвободилась из его объятий. — Что ты собираешься делать?

 — Мне нужно попасть в замурованную квартиру Марлены. У того, кто это сделал, были, вероятно, веские причины. Вопрос только в том…

 — …как пробраться в квартиру, вход в которую заложен.

 — Может быть, есть второй вход, как и здесь. — Мальберг указал на старинный шкаф. — На чердаке дома, в котором жила Марлена, стоит такое же страшилище. Я уверен, что за ним имеется потайной вход в квартиру. Только вот как нам проникнуть в дом?

 — Паоло, — сухо произнесла Катерина. — Нет такого замка, который бы он ни открыл. — И, увидев скептический взгляд Мальберга, добавила: — Ты можешь ему доверять, Лукас. Ты нравишься парню.

 

 Они договорились встретиться в десять часов вечера на Виа Гора у киоска. Оттуда хорошо просматривался дом под номером 23.

 Когда Мальберг подошел к месту встречи, Паоло и Катерина уже ждали его. На них были джинсы и кроссовки, а Лукас вырядился в светлый льняной костюм: он не мог вернуться в гостиницу и до сих пор не нашел время, чтобы купить новую одежду.

 В отличие от оживленных улиц Грастевере, где тратторий и ресторанов было в избытке, Виа Гора напоминала сонное царство. Фонари на стенах домов тускло освещали узкий переулок. В бледном свете фасады домов казались необычайно красивыми.

 Мальберг осмотрел дом № 23. Он вдруг вытянул руку и указал на окна пятого этажа.

 — Посмотрите-ка, в квартире Марлены горит свет, — взволнованно сказал он. — Этого не может быть!

 — На пятом этаже? — уточнила Катерина, а Паоло приложил руку козырьком, чтобы лучше видеть. — Ты же говорил, что квартира замурована.

 Брат и сестра с изумлением посмотрели на Лукаса. Мальберг чувствовал себя идиотом. Обуреваемый сомнениями, он закрыл лицо руками и простонал:

 — Я же не сошел с ума!

 Катерина снова посмотрела на Лукаса.

 — Ты уверен? — спросила она. — Я хочу сказать, что иногда от волнения можно увидеть такое…

 — Я знаю, что я видел! — раздраженно прошипел Мальберг.

 Катерина растерялась: Лукас еще никогда не разговаривал с ней в таком тоне.

 — Тогда нам нужно вначале выяснить, что там, наверху, на самом деле! — вмешался Паоло. — Подождите здесь.

 Будто прогуливаясь, Паоло прошелся по Виа Гора. Перед домом он еще раз огляделся по сторонам, потом вынул что-то из кармана джинсов и подошел к двери.

 Не прошло и десяти секунд, как Паоло обернулся и тихо свистнул, сунув два пальца в рог. Мальберг и Катерина поспешили к нему.

 На темной лестнице Паоло протянул Лукасу фонарик. Внутри стоял запах мастики и моющего средства. Прыгающий луч фонарика освещал путь наверх.

 — Вот! — прошептал Мальберг, когда они поднялись. Он осветил стену. Сейчас на ней проступали чуть заметные контуры расплывчатого прямоугольника. — Именно здесь была дверь в квартиру Марлены.

 Паоло тем временем левой рукой нащупал огнеупорную дверь, которая вела на чердак.

 Лукас посветил на замок.

 — Плевое дело, — прошептал Паоло и махнул рукой. Через несколько секунд парень взломал замок и все трое беззвучно исчезли за тяжелой стальной дверью.

 Чердак был в длину минимум двадцать метров и в ширину метров десять. Дальний его конец терялся в темноте. Внутри было гри каминные трубы, с которых обсыпалась штукатурка. Под потолком проходили поперечные балки, так что пришлось пригибаться.

 На чердаке хранилась старая мебель, которая оказала бы честь любому блошиному рынку, а также с полдюжины велосипедов, детские коляски (самой старой было, наверное, лет сто), ящики из-под боеприпасов времен войны, порванные мешки с поношенной одеждой, лестница, прислоненная к каминной трубе, швейная машинка с ножным приводом и аппарат, созданный на заре телевидения… Вся эта таинственная свалка напоминала о фильмах Хичкока. На чердаке стоял едкий запах ныли.

 Мальберг осветил фонариком резной шкаф справа от входной двери. Паоло думал, что шкаф заперт. Но когда он занялся замком, дверцы тотчас же распахнулись сами собой. Мальберг посветил внутрь. Он, конечно, не был на сто процентов уверен, что они обнаружат в шкафу потайную дверь, по явно разочаровался после того, как, простучав внутреннюю стенку, ничего не нашел.

 — Мы должны попробовать отодвинуть его от стены, — произнес Лукас, вытирая пот со лба. И обратился к Паоло: — Давай, берись!

 Катерина держала фонарик, пока Лукас и Паоло отодвигали шкаф. Процедура осложнялась тем, что им приходилось действовать максимально тихо. Мужчины уже практически достигли цели, когда тяжелая полка с посудой обрушилась на пол.

 Мальберг, Катерина и Паоло застыли от неожиданности. Звон бьющейся посуды мог перебудить весь дом.

 — Делаем ноги! — прошипел Паоло Катерина схватила брата за руку.

 Мальберг приложил палец к губам и прислушался.

 Все было тихо. Казалось, что на лестнице вот-вот послышатся звуки открывающихся дверей и приближающиеся шаги жильцов, которым и предстоит обнаружить взломщиков.

 Но ничего не произошло. Как и прежде, вокруг стояла мертвая тишина. Неужели никто ничего не услышал? С минуту они не двигались и, затаив дыхание, напряженно вслушивались. Мальберг направил фонарь на дверь. Первым заговорил Паоло.

 — Не могу поверить! — повторял он снова и снова. — Кто-то же должен был услышать шум.

 Теперь шкаф стоял достаточно далеко от стены, чтобы можно было за пего заглянуть. Однако там тоже ничего не оказалось.

 — Надо же, — разочарованно произнес Мальберг. — Никакой двери и в помине…

 Паоло постучал пальцем по стене и покачал головой. Затем он взял у Лукаса фонарик и начал обследовать все стены и углы чердака. Мальберг стоял в темноте. Он уже потерял надежду.

 Вдруг он почувствовал на правом плече руку Катерины и, вздохнув, тихо сказал:

 — Ты с самого начала не верила мне.

 — Забудь!

 — Думаешь, я все это придумал и нет никакой замурованной двери? Может, я и смерть Марлены тоже выдумал? — В его словах чувствовалась горечь.

 — А как же похороны? Таинственная записная книжка? А постановление о твоем аресте?

 Мальберг опустил голову.

 — Я уж и сам не знаю, во что мне верить.

 — Эй! — приглушенно вскрикнул Паоло. Он энергично делал им знаки. На стене, в четырех метрах от пола, прыгал луч фонаря. Нужно было умудриться, чтобы заметить дверь в обветшалой стене.

 — Лестницу! — скомандовал Паоло.

 Мальберг подставил лестницу и осторожно взобрался по ней.

 У двери не было ручки, только замочная скважина. Без ключа или специального приспособления ее вряд ли можно было открыть.

 — Позвольте мне, — нетерпеливо сказал Паоло, который уже приготовил простую велосипедную спицу.

 Одно движение — и дверь была открыта. Изнутри на запыленные балки чердака упал слабый луч света.

 — Что ты видишь? — спросила снизу Катерина, стараясь говорить потише.

 Не проронив ни слова, Паоло спустился и только тогда сказал:

 — Там галерея с лежанкой, роскошный секретер и стул со спинкой. Все выглядит достаточно опрятно. — Он показал наверх. — Я не удивлюсь, если сейчас оттуда высунется голова.

 Мальберг и Катерина переглянулись.

 — И что теперь? — нетерпеливо спросил Паоло.

 Мальберг молча поднялся по лестнице и исчез в дверном проеме. Он понятия не имел, что его там ждет. Лукас лишь жаждал увидеть то, за чем гонялся несколько недель.

 — Эй, — позвал осторожно Мальберг, — есть тут кто-нибудь?

 Из галереи, по бокам которой шли деревянные поручни, он заглянул в уже знакомую, тускло освещенную гостиную. Почему здесь горел свет, если никого не было?

 — Эй! — снова позвал Лукас, но и на этот раз никто не ото звался.

 Лестница с деревянными ступенями в противоположном углу галереи вела вниз. Стараясь идти как можно тише, Мальберг начал медленно спускаться. Преодолевая одну ступеньку та другой, он насчитал их четырнадцать. В квартире, как и во всем доме, стояла мертвая тишина.

 Оказавшись в гостиной, Лукас огляделся. Будто парализованный, он неловко повернулся вокруг своей оси. Его взгляд невольно остановился на двери в ванную комнату. Он тяжело дышал и чувствовал, как в ушах шумит от прилива крови. Хотя Мальберг был уверен в безрассудности своей мысли, он смотрел на дверь и ждал появления Марлены. Казалось, она выйдет сейчас из ванной в своем белом халате, с полотенцем на голове и скажет: «Почему ты пришел только сейчас? Я тебя заждалась. Мы же договорились». А Мальберг ответит: «Да, конечно. Но мне привиделся дурной сон. Я не хочу об этом говорить. Главное, что мы нашли друг друга. Все, что было, мы должны забыть как можно скорее». Он подошел бы к ней, обнял и прошептал на ухо: «Теперь все будет хорошо».

 Внезапно Мальберг услышал, что его зовут, и очнулся.

 — Лукас! Лукас!

 Он почувствовал, как кто-то схватил его обеими руками и начал трясти. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, кто перед ним стоит. Женщина в его объятиях была не Марлена. Это была Катерина, которая тихо подошла к нему.

 — Где Паоло? — взволнованно спросил он, с трудом возвращаясь к реальности.

 Катерина все еще крепко держала его.

 — Не беспокойся, — ответила она, — Паоло сторожит внизу, возле двери.

 Мальберг резко высвободился из объятий Катерины и показал на дверь в ванную.

 — Это было там! — воскликнул он дрожащим голосом. От тягостных воспоминаний у него перехватило дыхание, в горле застрял комок. Он не мог больше произнести ни слова.

 Катерина кивнула и подошла к двери, затем повернулась, будто хотела спросить: «Стоит ли мне это делать?» Но Лукас молчал, и она взялась за ручку двери, включила свет и исчезла в ванной комнате. Мальберг нерешительно последовал за ней.

 Комната с белой плиткой и латунными кранами была вычищена до блеска. Своей стерильной чистотой ванная напоминала операционную. Это впечатление усиливалось еще и отто го, что тут Tie было ни полотенца, ни мыла, ни зубной щетки, ни шампуня — ничего. Никаких признаков того, что здесь было совершено убийство.

 Выйдя из ванной комнаты, Мальберг обратил внимание на место, где, как он помнил, дожжен быть вход в квартиру. Он подал Катерине знак. Прежде чем повернуть ручку двустворчатой двери, Лукас на секунду замер. Потом он открыл дверь.

 За ней была глухая кирпичная кладка.

 Катерина, не веря своим глазам, покачала головой. На лице Мальберга просияла улыбка победителя.

 — Ну, теперь ты мне веришь? — спросил он, не ожидая ответа. После этого Лукас закрыл дверь, которая вела в никуда.

 Гостиная представляла собой уютно обставленную комнату. Левая стена напротив ванной была заставлена книжными полками от пола до потолка, посередине стены — дверь в спальню.

 Дверь была приоткрыта, словно кто-то в спешке покидал комнату. Мальберг колебался, он боялся так просто входить в спальню Марлены. Но потом он сделал шаг и распахнул дверь. Правой рукой Лукас нащупал выключатель, и два светильника, с тремя лампами каждый, залили комнату мягким светом. Большая кровать занимала почти всю противоположную стену.

 Мальберг насторожился. Над кроватью висели такие же откровенные фотографии, которые он видел в спальне маркизы Фальконьери.

 — Это она? — поинтересовалась Катерина, подходя поближе, чтобы рассмотреть фото.

 — Угу, — ответил Лукас с наигранным безразличием.

 Она была необычайно красивой женщиной, — сказала Катерина, разглядывая снимки с искорками ревности в глазах.

 Мальберг, словно не слыша слов Катерины, подошел к платяному шкафу у левой стены. В нем было полно одежды: платья, костюмы и юбки всевозможных фасонов. Без сомнения, Марлена жила на широкую ногу.

 Вернувшись в гостиную, Мальберг принялся искать улики, благодаря которым можно было приподнять завесу, скрывающую истинные причины смерти Марлены. Между тремя арками, ведущими на террасу, висело множество фотографий в рамках самых разных размеров. На одной — фотография с выпускного, Мальберг даже нашел себя, он стоял в ряду позади Марлены. Как она изменилась!

 На других фотографиях Марлена, очевидно, была запечатлена во время отпуска: одна у Эйфелевой башни, на верблюде в пустыне, на борту круизного корабля в Карибском море. Лукас обратил внимание на фотографии, на которых она была в сопровождении мужчины: в гондоле в Венеции, на Эмпайр-Стейт-Билдинг в Нью-Йорке и перед Бранденбургскими воротами в Берлине.

 Кто этот человек? — спросила Катерина, которая тоже рассматривала фото.

 — Не имею понятия, — честно ответил Лукас.

 Мужчина был явно старше Марлены. Высокий, с редкими седыми волосами, он при ближайшем рассмотрении выглядел не очень симпатичным. Количество фотографий, на которых он встречался, позволяло предположить, что это была не случайная встреча и не короткий роман. При Лукасе Марлена никогда о нем не говорила. У Мальберга сложилось впечатление, что она гордится своим одиночеством и ничего не хочет слышать о мужчинах. Нет, фотографии на стенах ничем не помогут ему, понял Лукас, они только пробудили первые сомнения в том, что он слишком одержим поисками улик в квартире Марлены. Необычный порядок и стерильная чистота свидетельствовали о том, что те, кто нес ответственность за смерть Марлены, уничтожили все следы, которые хоть немного могли пролить свет на это дело.

 Мальберг разочарованно открыл старый секретер в стиле барокко, который стоял у входа в ванную комнату. Здесь был тот же безупречный порядок, что и везде: бумага для писем и конверты аккуратно сложены, скрепки в прозрачной пластиковой коробочке, липкая лента, канцелярский нож и ножницы. Ни одного личного письма, ни одной записки, ни одного рисунка — ничего.

 Мальберг открыл маленький ящичек посередине. Он немного заедал. Лукас потряс ручку, и ящик открылся с тихим металлическим стуком. Он был пуст. Но когда Мальберг хотел закрыть его, он почувствовал, что что-то мешает. Лукас пригляделся и увидел цепочку с простым медальоном. Подошла Катерина и осмотрела находку.

 — Что это за странный символ на медальоне?

 Мальберг пожал плечами и ответил:

 — Кажется, какие-то руны.

 Подумав немного, он положил медальон в карман.

 Затем Мальберг повернулся к незаметному сейфу, встроенному в стену на уровне глаз. Дверца размером пятьдесят сантиметров на тридцать с кодовым цифровым замком была не заперта. Когда он ее открыл, в нос ударил резкий запах чистящего средства. Как и ожидал Лукас, сейф тоже был пуст.

 — Они сделали свое дело, — тихо сказал Лукас. — Здесь работали профессионалы, которые ничего не упустили из виду.

 Катерина кивнула и, скользнув взглядом по книжным полкам, задумчиво произнесла:

 — И это придает делу еще больше загадочности.

 Книги, а их здесь насчитывалось более тысячи, не были достаточно старыми, чтобы пробудить в Мальберге интерес антиквара. В основном это была научная литература, а также книги по искусству и путеводители, составлявшие большую часть библиотеки. Ни одной художественной.

 Невольно взгляд Мальберга упал на маленькую книгу с красным кожаным корешком. Он сразу узнал ее. Этот школьный плутовской роман под названием «Feuerzangenbowle» Лукас подарил Марлене на встрече одноклассников. С самого детства это была его любимая книга.

 Он взял ее с полки и открыл на первой странице. Лукас сделал тогда дарственную надпись: «На память о нашей первой встрече одноклассников и нашем общем школьном прошлом. Лукас».

 Мальберг задумчиво перелистывал страницы книги и вдруг остановился. Между сто шестидесятой и сто шестьдесят первой страницами лежала квитанция «Люфтганзы».[19] Лукас отложил книгу в сторону и взял листочек.

 — Что это? — заинтересовалась Катерина, заметив в руках Мальберга квитанцию.

 — Рейс во Франкфурт, билет на имя Марлены Аммер. — Мальберг сделал паузу. — Но дата, дата! — невольно вскрикнул он.

 Катерина взяла квитанцию и вопросительно посмотрела на Лукаса:

 — Двадцать шестое августа?

 — В день, когда Марлена должна была лететь во Франкфурт, ее убили. И хотя мы собирались вместе провести пару дней в Риме, она и словом не обмолвилась о своих планах.

 — Тогда я ничего не понимаю, — сказала Катерина, внимательно разглядывая квитанцию на свет. — Может, она перекомпостировала билет на другом день?

 — Да, наверное, так и было, — покорно согласился Лукас. С минуту он молча смотрел в пустоту. А если Марлена просто хотела сбежать? Мальберг с горечью отметил, что совсем не знал женщину, которая совершенно негаданно стала для него такой важной.

 Квитанция была единственной уликой, которая ускользнула от глаз полиции, или преследователей Марлены, или того, кто стоял за всем этим делом. Может, она намеренно спрятала квитанцию в его книгу, чтобы оставить хоть какую-то наводку? Шанс, что он обнаружит квитанцию, был один к тысяче. «Но если она хотела о чем-то сообщить мне, то почему таким стран иым образом? — думал Мальберг. — Почему она не оставила прямых указаний? Что значит весь этот спектакль?»

 Мальберг усиленно думал. Но чем больше он ломал голову, тем яснее ему становилось, что квитанция в книге оказалась случайно. Скорее всего, Марлена в это время читала книгу. Тут позвонили в дверь и, чтобы никто не догадался о ее планах, она сунула квитанцию в книгу и поставила ее на полку. Лукас потер виски и вздохнул.

 Катерина вернула ему квитанцию. Ей стало жалко Мальберга, который сейчас выглядел беспомощным и каким-то ноте рянным. Катерина, хотя и обладала аналитическим складом ума, не знала, что делать дальше. Она чувствовала себя неуютно в чужой квартире, в которой скрывалась мрачная тайна.

 — Паоло, — позвала она брата, стараясь говорить почти шепотом. — Ты еще там?

 — Не переживай, — послышался в ответ такой же шепот. — Но я был бы вам благодарен, если бы мы поскорее убрались отсюда. Мы торчим тут уже четыре часа, и батарейки в фонаре вот-вот сядут. Кроме того, я чертовски устал. Года дают о себе знать.

 Проигнорировав шутку Паоло, Мальберг сказал:

 — Парень прав. Давай закругляться. — Он снова взял книгу и, вложив в нее квитанцию, спрятал ее в карман. — Нам действительно лучше уйти отсюда.

 Катерина с облегчением кивнула. Она была рада, что они наконец-то покинут эту странную квартиру.

 — Оставь свет включенным! — шепнула она, когда Лукас проходил по галерее.

 

 

 

  Глава 23

 

 Под картиной святого Карло Борромео, которого в шестнадцатом столетии назначил государственным секретарем его дядя, Папа Пий IV, встретились шестеро мужчин в черном. Все они имели довольно решительный вид. Монументальная картина в приемной префекта конгрегации была единственным настенным украшением скудно обставленной комнаты. В торце комнаты громоздился письменный стол гигантских размеров. Посередине — трапезный стол с четырьмя угловатыми стульями по бокам. Один стул стоял во главе стола, прямо напротив распятия, висевшего на стене.

 Вначале встреча проходила в молчании. Мужчины, входя в комнату, приветствовали друг друга важным кивком.

 Выглядело это собрание вполне обычно, потому что кардинал Бруно Моро, глава Святой Палаты, ненавидел праздные речи. Необычным было время встречи. Светящиеся стрелки «ролекса», который кардиналу подарило епископство на семидесятилетие, показывали двадцать три часа. В это время в Ватикане обычно уже царили мир и согласие.

 Пока Моро все еще сидел за письменным столом, увлеченно просматривая документы, в комнату друг за другом входили мужчины. Они усаживались за пустой трапезный стол и так же, по очереди, складывали руки на столе: левую — снизу, правую — сверху, будто в ожидании Страшного суда. Слева, напротив высокого окна, сидели монсеньор Джованни Саччи — личный секретарь последнего Папы, бритый наголо, в дешевых никелевых очках. У Саччи было такое выражение лица, словно он ожидал, что его в эту ночь высекут розгами. (Ходили слухи, что Саччи якобы желает провести самобичевание, подражая святому Доминику.) Во власти Саччи — он был также главой архива Ватикана — находился тайный архив его свет лости. Он хранил документы, которые нельзя было увидеть простому христианину. Это были бумаги о тайных монастырях, где воспитывались дети священников и епископов; рукописи о святых, которые при жизни совсем не были святы ми, но которых в таком виде преподнесла верующим Церковь; секретные документы об аннулировании браков высокопоставленных лиц и записки с их сомнительными оправданиями.

 Рядом с монсеньором сидел седой Франтишек Завацки. Он так согнулся, будто нес на своих узких плечах все грехи мира. Ему было за пятьдесят. Он был префектом по делам Церкви с общественностью. Завацки состоял на неблагодарной должности, поскольку в его обязанности входило оглашение решений его светлости народу. Он ловко задушил в зародыше дискуссию о крайней плоти Иисуса и вопрос, вознесся ли Спаситель вместе с ней или она осталась на земле и ее нужно чтить, как и многие другие реликвии.

 Далеко от такого рода мыслей, но рядом с ним сидел Арчибальд Зальцманн и морщил нос от едкого запаха средства для полировки, который исходил от темной поверхности стола. Зальцманн пришел в Римскую курию со стороны, что заставило поволноваться всех клерикальных завистников. В юном возрасте, а в Ватикане это около шестидесяти, он стал просекретарем но образованию и заведовал всеми церковными университета ми и другими учебными заведениями. Не раз завистники порицали его за то, что у него нет церковного образования.

 Напротив Зальцманна, спиной к окну, сидел глава Института по делам религии Джон Дука, как всегда, в сером фланелевом костюме. Он явно скучал, на лице застыла чуть заметная ироничная улыбка, которая отличала его от всех присутствующих.

 В глубокой печали, но правую руку от Дуки, сидел профессор Джек Тайсон, сын легендарного гарвардского профессора Джона Тайсоиа, который предложил Ватикану заменить оригинал Туринской плащаницы фальшивкой. Пытаясь скоротать время, он тихо барабанил по столешнице пальцами правой руки. Если прислушаться, можно было понять, что он выстукивает «Марш гладиаторов».

 Это вызывало недовольство монсеньора Абата, личного секретаря кардинала Бруно Моро, который уселся возле Тайсона с карандашом и пачкой чистых листов. Он собирался все запротоколировать: кардинал был уверен, что только написанное, но не произнесенное слово имеет значение. Абат негодующе посмотрел на Тайсона, но это не подействовало. Тогда монсеньор сделал знак, и профессор, извинившись, прекратил барабанить по столу.

 Кроме Тайсона, который прилетел на встречу специально из Массачусетса и впервые оказался в стенах Ватикана, всех печальных присутствующих здесь людей объединяло одно — они были ярыми противниками государственного секретаря, кардинала Филипно Гонзаги.

 — Я пригласил вас всех сюда в столь поздний час, — разорвал напряженную тишину хриплый голос кардинала Моро, который поднялся из-за письменного стола и пересел во главу трапезного, — потому что здесь, в этих стенах, было совершено страшное преступление.

 Кардинал сделал приглашающий жест начальнику тайного архива Папы.

 И без того угрюмое лицо Саччи помрачнело еще больше, п он, не взглянув на монсеньора, сказал:

 — Плащаница Господа нашего Иисуса, предположительно оригинал, исчезла из сейфа тайного архива.

 Франтишек Завацки взволнованно вскочил с места.

 — Что значит «исчезла», брат во Христе? Вы не могли бы выражаться яснее? — потребовал он.

 — Исчезла — это значит, что ее там больше нет! — Архивариус поднял глаза.

 — Погодите, — вмешался Арчибальд Зальцманн, — насколько мне известно, тайный архив Ватикана защищен не хуже государственного банка Англии. И на этой планете есть только три человека, которые беспрепятственно могли туда попасть. Это его святейшество, государственный секретарь Гонзага, и вы, монсеньор, глава тайного архива. И это весьма ограничивает круг подозреваемых. Разве не так?

 Саччи кивнул и беспомощно оглядел собравшихся. При этом его никелевые очки блестели так, будто хотели защитить хозяина от враждебных взглядов.

 — Для меня остается загадкой, как такое могло произойти, — тихо ответил он.

 — А когда вам стало известно о пропаже, ваше высокопреосвященство? — поинтересовался Джон Дука, повернувшись к кардиналу.

 — Вот уже три недели, — ответил Моро и нервно стиснул подлокотники стула. — Прежде чем рассказать вам о катастрофе, я хотел бы предоставить возможность монсеньору Саччи разъяснить дело.

 — Кто об этом знал до сих пор? — Арчибальд Зальцманн, просекретарь по вопросам образования, заерзал на стуле.

 Саччи хотел было ответить, но кардинал опередил его:

 — Когда мне сказал об этом монсеньор, я попросил ничего пока не сообщать его святейшеству. Он сейчас как раз проводит отпуск в Кастель Гандольфо. А когда Саччи призвал к ответу государственного секретаря Гонзагу, того обуял приступ ярости, который чужд христианину, и это навело подозрение на самого архивариуса.

 Личный секретарь кардинала, не отвлекаясь, стенографировал.

 — Ради Пресвятой Девы и всех святых! — Зальцманн хлопнул ладонью по столу. — В конце концов, есть только два подозреваемых: монсеньор Саччи и государственный секретарь Гонзага!

 — Если позволите… — Моро сложил руки, будто хотел об ратиться в усердной молитве, и продолжил: — Мы все, собравшиеся здесь, отнюдь не являемся друзьями Гонзаги, да простит нас Бог. Ведь нигде не сказано, что мы должны любить зло…

 — Ваше высокопреосвященство, говорите то, что думаете, — перебил кардинала Франтишек Завацки. — Гонзага подвергает курию риску. Он должен уйти.

 Монсеньор Абат вопросительно посмотрел на кардинала Моро, словно хотел сказать: «Стоит ли записывать эти слова?» Но префект указал пальцем на протокол, и Абат беспрекословно повиновался.

 — Если я правильно понимаю, — тихо заметил Арчибальд Зальцманн, — вы намекаете на отстранение Гонзаги от должности? В последний раз это случилось в средние века и то только с помощью грубой силы!

 Кардинал Моро пожал плечами и промолчал.

 Джон Дука нерешительно вмешался в разговор, что ему было несвойственно:

 — Если позволите сделать замечание, я хотел бы напомнить, что курии в последнее время очень не везло с кардиналами…

 — Вы намекаете на экс-кардинала Тецину? — спросил просекретарь Зальцманн.

 — Именно.

 — Это дела минувших дней! Он, кажется, переехал в какой-то замок на Рейне. Наверняка он до сих пор не забыл обиду и злится, что его не избрали Папой.

 — Тецина? — переспросил Завацки.

 — Теперь он называет себя по-другому, произносит свое имя наоборот, — добавил Дука.

 — Что это значит? — заинтересовался Завацки.

 — Бывший кардинал произносит свое имя не слева направо, как подобает благочестивому христианину, а справа налево, как те, кто противостоит нашей вере.

 — А-н-и-ц-е-т, — вполголоса произнес по буквам монсеньор Абат.

 Кардинал Моро инстинктивно перекрестился.

 Арчибальд Зальцманн посчитал нужным уточнить:

 — Это имя демона, антихриста и воплощения зла.

 Прищурив глаза, кардинал внимательно посмотрел на Джона Дуку и спросил:

 — Откуда вам это известно?

 — Я думаю, — начал Джон Дука, — что мне следует вам кое-что рассказать.

 — А вот это уже любопытно! — не скрывая раздражения, воскликнул кардинал Моро.

 Дука кивнул и продолжил:

 — Если быть кратким, несколько дней назад я тайно встречался с экс-кардиналом, которого теперь зовут Аницет…

 В комнате повисла гнетущая тишина. Через несколько секунд раздались голоса:

 — Изменник!

 — Этого не может быть!

 — И что же дальше?

 Дука поднял руки вверх.

 — Вы не будете осуждать меня, если узнаете подробности. К сожалению, должен констатировать: сейчас Аницет держит всю курию в кулаке. Он предъявил мне списки «Ордо JP» и угрожал опубликовать их, если я не выполню его требования. Мне не нужно лишний раз напоминать, чьи фамилии стоят в этом списке.

 В тот же миг все умолкли.

 Моро покачал головой и сказал:

 — Бывший кардинал превратился в шантажиста! О чем вы говорили с ним?

 — О плащанице Господа нашего Иисуса!

 Все за столом уставились на Джона Дуку, будто он пригрозил им вечными муками в аду.

 — Откуда, — пробормотал Моро хриплым голосом, — откуда ему известны подробности о плащанице? Есть только несколько посвященных людей, в том числе и профессор Джон Тайсон. Но тот дал священную клятву и унес ее с собой в могилу. Так ведь? — Моро бросил пронзительный взгляд на Тайсона-младшего.

 Джек, ожесточенно жестикулируя, ответил:

 — Господин кардинал, отец рассказал мне все это только перед смертью. И будьте уверены, что я ни при каких обстоятельствах не раскрою тайну и буду нем как рыба.

 Моро оглядел мужчин, сидевших по обе стороны стола. Наконец он остановил взгляд на Джоне Дуке.

 — И что же было нужно Тецине, или Аницету, или как он там сейчас называет себя?

 — Он утверждал, что плащаница находится у его братства.

 — Это невозможно!

 Я тоже так думал. Но Аницет настаивал на своем, сказав, что якобы один человек лично привез реликвию в замок братства Fideles Fidei Flagrantes.

 — Ничего больше не говорите! — перебил банкира кардинал Моро. — Этот человек — Филиппо Гонзага!

 Джованни Саччи быстро записывал, как будто ему в спину упиралось острие кинжала.

 — Гонзага, государственный секретарь, — простонал он и покачал головой.

 — Но здесь есть одна тонкость, — продолжил Джон Дука, — и и этом кроется причина, почему он обратился ко мне. Одаренный ученый, один из членов братства, утверждает, что Гонзага передал не оригинал плащаницы, а фальшивку, которая была изготовлена по заказу курии.

 — Неправда! — зло выпалил кардинал. Его лицо налилось кровью. — Это значило бы, что оригинал находится в Турине. Но все обнародованные исследования утверждают обратное. Нет, это полный абсурд!

 — Я так и сказал. Но Аницет считает, что этому есть простое объяснение. Мастер изготовил не одну, а две копии!

 Монсеньор Завацки согнулся так, что его подбородок едва не касался стола.

 — Но с точки зрения фальсификатора, это означало бы двойную выгоду!

 — Братья во Христе, — произнес Арчибальд Зальцманн, — предположим, ваши догадки верны, но тогда возникает вопрос: где находится оригинал плащаницы Иисуса? — Он окинул всех вопросительным взглядом. — Кто стоит за этим преступлением?

 — У меня есть только одно предположение, — ответил кардинал Моро.

 Саччи согласился с кардиналом, как, впрочем, и монсеньор Завацки.

 — Государственный секретарь Филиппо Гонзага, — сказал Джон Дука. Он повел плечами и вздрогнул, как будто эти ело ва причинили ему боль.

 — Гонзага, Гонзага, Гонзага! — раздраженно закричал кар динал Моро. — Иногда мне кажется, что Бог послал нам дьявола в облике этого человека, чтобы проверить нас!

 Секретарь Абат опустил голову и сложил руки в молитве Он уже давно перестал записывать, Опыт подсказывал Абату, что эти записи могут стать страшным оружием в руках противника. Повернувшись к Дуке, кардинал Моро спросил:

 — Брат во Христе, вы можете нам рассказать, для чего предназначались сто тысяч долларов, которые нашли у Гонзаги во время несчастного случая?

 — К сожалению, нет. Мы знаем, что у государственного секретаря есть средства для особых случаев. Они находятся на отдельном счету, который не включен в баланс банка Ватикана Насколько мне известно, они хранятся в одном из семи сейфов тайного архива, где была и плащаница.

 Тогда все взоры обратились на Джованни Саччи, главу тайного архива.

 Но монсеньор только отрицательно покачал головой:

 — Нет, нет, нет! Упаси меня Господь от этого. Вступая в эту должность, я дал священную клятву Богу, что буду соблюдать все законы Церкви. К этому относится и хранение тайн. Когда же настанет мой час, я унесу эти тайны в могилу.

 — Даже если на кону стоит судьба святой Церкви?

 — Церковный закон не знает исключений. И вам, ваше высокопреосвященство, не нужно этого объяснять. Я думаю, что не возьму грех на душу, если скажу вам, что я знаю, где Гонзага хранит данные о счете.

 По комнате прокатился глухой рокот, а затем вновь вег умолкли.

 Монсеньор Завацки удивленно посмотрел по сторонам и, не обращая внимания на архивариуса, в гнетущей тишине произнес:

 — Но кто, собственно, сказал, что Гонзага тратил эти деньги на плащаницу нашего Господа? Принимая во внимание значение предмета, сто тысяч долларов — это просто богохульство. А Гонзага не тот человек, который может продать плащаницу за такую смехотворную сумму.

 — Может быть, — вмешался Арчибальд Зальцманн, — мы все думаем об одном и том же?

 — Награда за молчание! — воскликнул кардинал.

 — Гонзага с помощью этих денег хотел заставить замолчать соучастника, — поспешил вставить Зальцманн.

 Джон Дука кивнул и продолжил:

 — Нужно установить слежку за государственным секретарем. Его частые поездки, его сомнительные встречи вне курии — все это вызывает подозрения.

 Бруно Моро уныло произнес:

 — Как вы себе это представляете, братья во Христе? Гонзага, в силу своих служебных обязанностей, поддерживает контакты курни с внешним миром. Он не только министр иностранных дел города-государства, но и глава правительства в стенах Ватикана. Как вы намереваетесь следить за ним и при лом оставаться незамеченными?

 — Позвольте сказать, — вмешался монсеньор Абат. — Нужно попытаться привлечь на свою сторону секретаря Гонзаги, Джанкарло Соффичи.

 Предложение вызвало неоднозначные отклики. Завацки и Зальцманн посчитали, что это весьма рискованно. В качестве аргумента монсеньор Завацки предложил подумать, что будет, если Гонзага подойдет к монсеньору Абату и попросит шпионить за кардиналом Моро. Разумеется, Абат все расскажет высокопреосвященству.

 Джон Дука, напротив, считал Соффичи человеком, страдающим от высокомерия и властолюбия государственного секретаря: несмотря на выгодную должность и возраст, помощник кардинала еще ни разу не избирался панским капелланом.

 — Могу себе представить… — продолжил Дука.

 — Кардинал Гонзага мог бы предложить Соффичи должность папского капеллана, — будто прочитав мысли Дуки, ска зал Моро.

 — Ваше высокопреосвященство, — откликнулся тот, — вы серьезно считаете, что его святейшество откажет вам в продвижении по службе Соффичи? Причина найдется всегда. Для кардинала Гонзаги это было бы сродни позору. А Соффичи, я в этом уверен, просто будет готов на все от благодарности. Таким образом, мы сможем насолить Гонзаге.

 — Неплохая мысль! — На лице Моро впервые за весь вечер появилась улыбка, хотя и сдержанная.

 Тут вскочил монсеньор Саччи и взволнованно закричал:

 — Братья во Христе, разве вы еще не поняли, что мы поощряем зло? Мы, люди Церкви, последователи святого Петра, ведем себя подобно фарисеям. Наши интересы сейчас касаются греха и преступления, а не веры и избавления. Ради власти и влияния апостолической иерархии уже не останавливаются перед убийством. Как говорит пророк Иеремия? «Воистину, вы надеетесь на обманчивые слова, которые не принесут вам пользы. И потом приходите и становитесь пред лицом Моим в доме сем, над которым наречено имя Мое, и говорите: „Мы спасены, чтобы впредь делать все эти мерзости. Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое?“»

 Монсеньор снял очки и протер стекла белым платком. Потом он снова уселся на стул.

 Кардинал Моро долго смотрел на Саччи испытующим взглядом. Он не ожидал такой вспышки гнева от обычно сдержанного архивариуса. Когда их взгляды пересеклись, префект угрожающим тоном тихо сказал:

 — Монсеньор, ваше благородство и вера в законы красят вас, но факт остается фактом: в наших стенах появился дьявол. И как учит нас история Церкви, дьявола в особых случаях нужно изгонять огнем и мечом. Скажите мне, брат во Христе, как мы можем освободиться от цепей, в которых при скверных обстоятельствах оказалась наша Церковь? — Моро заговорил громче: — Я спрашиваю вас: как? Отвечайте, монсеньор!

 Саччи молча смотрел в пустоту.

 Речь Моро становилась все экспрессивнее.

 — Разве вы не понимаете, что речь идет о вас, обо мне, о на шем существовании? — вопрошал он. — Но речь не только о нас — вопрос стоит о дальнейшем существовании Церкви. И ключевая фигура здесь — Филиппо Гонзага.

 — А что, собственно, мешает провести отстранение его от должности? — осторожно поинтересовался Джованни Саччи. — Вы, ваше высокопреосвященство, принадлежите, по-моему, к двадцати пяти членам правления.

 — Ах, брат во Христе, это было бы самое непростое решение пашей проблемы. Sacra Romana Rota[20] состоит из представителей различных групп и течений в Ватикане: консервативных и прогрессивных, элитарных и популистских. Большинство голосов получить крайне сложно. К тому же этот процесс проходит под надзором нескольких апостолических инстанций. Приговора суда можно ждать годы, если не десятилетия. К тому времени дьявол уже наверняка завершит свое дело. Нет, мы должны найти другое решение. Теперь вернемся к вам, профессор Тайсон! Причина, по которой мы вас сюда пригласили… — Кардинал Моро запнулся и посмотрел на дверь. Он узнал звук опускающейся дверной ручки. Теперь насторожились и все остальные. В следующую секунду в дверном проеме показалась лысая голова Гонзаги.

 — Я увидел, что у вас горит свет, — произнес государственный секретарь. — А что это Святая Палата[21] заседает так поздно?

 Когда он вошел и закрыл за собой дверь, в комнате распространился терпкий запах дорогого мужского парфюма. Но в данной ситуации он ассоциировался у собравшихся здесь людей с запахом дьявола.

 

 

 

  Глава 24

 

 Постепенно у Мальберга закончились деньги. Он знал, что, пользуясь своей кредитной карточкой, оставляет следы. Поэтому Лукасу нужны были наличные. Конечно, он мог бы позвонить своей правой руке, фрейлейн Кляйнляйн, чтобы та перечислила деньги на счет Катерины. По и это было рискованно. Поэтому Лукас решил поехать в Германию на старом «ниссане» Катерины. Он обещал, что вернется на следующий вечер.

 Приехав в Мюнхен, Мальберг даже не стал заходить в квартиру и прямиком отправился в свой антикварный магазин на Людвигштрассе. Было около четырех часов дня. Он осмотрелся и, убедившись, что за магазином никто не наблюдает, незамеченным вошел внутрь.

 Лукас едва не столкнулся с высоким, хорошо одетым муж чиной, который выходил из магазина с пакетом в руках. Обернувшись, Мальберг увидел, как тот сел в стоявший на площади лимузин и уехал в сторону центра.

 — О, господин Мальберг! — приветствовала его фрейлейн Кляйнляйн. — Вы не поверите, что здесь было. Уже дважды приходила полиция!

 — Я знаю, знаю, — попытался успокоить разволновавшуюся женщину Лукас и провел ее за конторку. 'Гам он в двух словах объяснил, что произошло, и заверил свою помощницу, что никакого отношения к смерти Марлены не имеет. Затем Лукас добавил, что сделка с маркизой не состоялась.

 — Мне нужны деньги, — произнес он, закончив рассказ.

 — Нет проблем, — ответила Кляйнляйн. — Я только что продала «Хроники» Шеделя за сорок шесть тысяч евро. — Она открыла зеленую стальную кассу на письменном столе, в которой обычно хранилась дневная выручка.

 — Русский или украинец, — пояснила она. — Разбирается в старинных книгах. Вначале не хотел брать, по потом заплатил наличными.

 Мальберг с удовольствием посмотрел на перевязанную пачку банкнот в пятьсот евро. Проверив подлинность купюр, он сказал:

 — Запишите десять тысяч евро для производственных нужд, остальные отнесите в банк. И вот еще что! — Мальберг вытащил из кармана книгу, ту самую, что стояла на полке в квартире Марлены, и вынул из нее банковский чек, который он носил с собой все это время: — Пожалуйста, верните этот чек обратно в банк. Только будьте осторожны. Если вы его потеряете, катастрофы не избежать. Вы же знаете, что любой может его обналичить.

 Фрейлейн Кляйнляйн обиженно кивнула. То, что Мальберг объяснял ей важность чека, было для нее оскорбительно.

 — И как быть дальше? Я хочу сказать, что вы теперь намерены делать? — осторожно поинтересовалась она. — Вы собираетесь пойти в полицию?

 — Вот еще! — выпалил Лукас. — Прежде чем они сообразят, что я в Германии, мне нужно снова исчезнуть. Я должен вернуться в Рим. Только там я смогу понять, что произошло на самом деле. Думаю, вы продержитесь еще пару недель без меня. Я надеюсь, вы будете мне звонить и держать меня в курсе событий. Конечно, звоните не с этого номера и не с мобильного. Я уверен, что эти телефоны прослушиваются. У вас есть кто-нибудь, кому вы доверяете, кому я смог бы передать для вас сообщение?

 — Моя сестра Марго, — ответила Кляйнляйн. Она взяла блок бумаги для записей и записала номер телефона для Мальберга. — Вам необходимо просмотреть почту. — Она указала на стопку писем. — Мне кажется, среди них есть пара личных. — После этого фрейлейн Кляйнляйн взяла все деньги, кроме десяти тысяч евро, положила к ним банковский чек и, сунув все в свою сумку, повесила ее через плечо.

 — Поторопитесь, банки скоро закрываются, — сказал Мальберг ей вслед и закрыл дверь магазина, повесив табличку «CLOSED».

 В конторе было только одно зарешеченное окно, которое выходило во внутренний двор. Даже летом сюда не проникал солнечный свет. Хотя на улице было еще светло, Мальберг включил настольную лампу с желтым абажуром — безвкусное страшилище тридцатых годов прошлого века.

 После этого Лукас взял канцелярский нож и начал вскрывать конверты. В мыслях он был где-то далеко, как вдруг его взгляд упал на блок бумаги для записей, из которого несколько минут назад фрейлейн Кляйнляйн оторвала листочек. Еще ребенком он забавлялся тем, что переносил изображение монеты на кальку. Теперь же после нескольких штрихов карандашом Лукас увидел проступивший телефонный номер, который написала перед этим его помощница.

 Он задумался, взял книгу, которую привез с собой, и раскрыл ее. Там все еще лежала квитанция Марлены. Еще в первый раз, когда он пришел в квартиру Марлены, эта книга бросилась ему в глаза. Возможно, Марлена подкладывала книгу, чтобы что-то записать?

 Мальберг осторожно начал водить карандашом, пока постепенно не проявился рисунок. Это было рискованно, и если бы он чересчур надавил, то мог бы все испортить.

 Уже после нескольких штрихов стало ясно, что на книге остался отпечаток записки Марлены — две короткие строчки и номер телефона:

 

  тел — нкфу — на На — айзер — ц

  +4969215-02

 

 Мальберг затаил дыхание. Была ли это нить, которую он так долго искал?

 Код страны 0049 указывал на то, что это Германия, 069 — Франкфурт-на-Майне, остальные цифры могли означать какую-то фирму и добавочный помер отдела. В другой ситуации Мальберг тут же сел бы за телефон и набрал номер. Но сейчас что было слишком опасно.

 Лукас с облегчением вздохнул, когда фрейлейн Кляйнляйн наконец вернулась и передала ему квитанцию об обналичивании чека.

 — Мне нужно уезжать, — скороговоркой пробормотал Лукас и схватил со стола книгу и квитанцию Марлены. Так же быстро он забрал деньги и листок с телефонным номером сестры фрейлейн Кляйнляйн. — Будьте здоровы!

 Будто прощаясь со своими драгоценными книгами, Мальберг обернулся вокруг своей оси и осмотрел магазин. Фрейлейн Кляйнляйн, заметив это странное движение, сдержанно спросила:

 — И когда вы снова вернетесь?

 — Я не знаю, — ответил Лукас. — Я действительно не знаю. Мне еще нужно многое успеть. Ну, удачных вам сделок!

 Он смертельно устал и решил переночевать в отеле на южной окраине города. Отель с высокопарным названием «Дипломат» был известен своей хорошей репутацией, к тому же на первом этаже здесь был ресторан с греческой кухней, в котором подавали лучших кальмаров в городе.

 Поскольку законы в Германии были не такие суровые, как в Италии, ни один портье не попросил Лукаса предъявить паспорт. Он снял номер под именем Андреаса Вальтера на втором этаже с баром и автоматом для чистки обуви в коридоре.

 Тихо вздохнув, Мальберг плюхнулся в единственное кресло, открыл книгу, содержание которой теперь играло второстепенную роль, и взялся за телефон. Дрожащей рукой он набрал номер, который отпечатался на странице.

 Лукас был словно в трансе. Он не знал, кто отзовется на том конце провода, и даже не предполагал, что будет говорить. Он лишь догадывался, что этот номер как-то связан с Марленой Аммер.

 Когда он услышал длинный гудок, у него замерло сердце. На другом конце женский голос приветливо произнес:

 — Отель «Франкфуртер Хоф». Добрый день.

 Лукас насторожился. Пытаясь проанализировать услышанное, он растерянно посмотрел на отпечаток в книге. Первую строчку он с легкостью расшифровал — «Франкфуртер Хоф». Этим приемом можно было расшифровать и вторую строчку — «на Кайзерплац».

 Тем временем он услышал нетерпеливый голос:

 — Алло? Отзовитесь же. Алло! — Немного подождав, девушка повесила трубку.

 Лукас был разочарован. Он рассчитывал на большее. Го, что Марлена собиралась ехать во Франкфурт; ему и так было понятно. И то, что она забронировала номер в отеле, не казалось удивительным. Снова тупик. Снова повод для отчаяния.

 

 

 

  Глава 25

 

 Когда Аницет вышел из такси у дома под номером 84 по Луизенстраат в Антверпене, на улице начало моросить. Дом стоял между городской ратушей и рыночной площадью. Здания на этой улице были узкие, в четыре этажа.

 Аницет прибыл без предупреждения. Во-первых, у Эрнеста де Конинка не было телефона, а значит, его имя вряд ли можно было найти в телефонной книге. Во-вторых, Аницет должен был учитывать то, что фальсификатор, скорее всего, отказался бы от встречи, если бы заранее узнал о намерениях незваного гостя.

 Возле звонка у двери не было таблички с именем. Аницет долго звонил, но ему никто не открывал. Только после того как он нажал на кнопку что есть силы, на третьем этаже открылось окно и из него высунулась шишковатая голова с редкими волосами и длинной белой вьющейся бородой. Аницету показалось, что он уже где-то видел этого бородача.

 — Господин де Конинк? — крикнул Аницет, задрав голову.

 — Здесь нет никакого Конинка, — резко ответил ему старик и захлопнул окно.

 Аницет ладонью вытер с лица капли дождя и оглянулся. В этот момент из дома напротив, с первого этажа, до него донесся женский голос:

 — Спросите лучше мастера или Леонардо. Иначе де Конинк не отзовется. Он немного чудной, знаете ли.

 Прежде чем Аницет успел задать вопрос, пожилая женщина исчезла за гардиной.

 Все это показалось магистру странным, но он не собирался отступать и принялся звонить снова.

 Когда бородач высунулся из окна во второй раз, Аницет прокричал:

 — Мастер Леонардо, на пару слов, пожалуйста! Мне бы очень хотелось поговорить с вами о вашем искусстве.

 В ту же секунду — Аницет едва успел отскочить в сторону — мимо него пролетел с жужжащим звуком какой-то металлический предмет. Приглядевшись, магистр увидел болтающийся на шнурке ключ длиной с ладонь. Аницет воспринял это как приглашение войти. Едва он успел отпереть дверь, как ключ рванулся у него из рук и с таким же жужжанием быстро улетел наверх.

 В прихожей было темно. В дальней части пустой комнаты, которая скудно освещалась бра, Аницет заметил лестницу. Она круто уходила вверх и была похожа на куриный насест. Когда Аницет шагнул на первую ступеньку, раздался неимоверный скрип, который по мере продвижения становился все громче и громче.

 Наверху к нему вышел тощий старик в красных колготках и средневековом камзоле. Только сейчас Аницет понял, поче му старик показался ему знакомым. Эрнест де Конинк выглядел, как Леонардо да Винчи. По крайней мере, магистру так показалось.

 — Приветствую вас, метр Леонардо, — произнес Аницет серьезным тоном, без намека на издевку. — Меня зовут Аницет.

 — Вы священник, если я не ошибаюсь! — раздраженно закричал Леонардо. — Я ненавижу вас всех!

 — Я не священник, можете мне поверить! — не менее резко ответил Аницет. Под макинтошем на нем был серый костюм и галстук с зеленым узором. Он был удивлен, что старик сделал такой вывод. Конечно, у людей Церкви есть характерные черты, которые выдают род их деятельности — розоватые щеки, полное лицо и фальшивый одухотворенный взгляд. Но Аницет думал, что избавился от этого уже много лет назад. Очевидно, он ошибался.

 Чтобы не продолжать спор, Аницет спокойно произнес:

 — Хорошо, я готов сказать вам правду. Я был кардиналом Римской курии, но это уже в далеком прошлом.

 — Вот видите, у меня глаз наметан, — прогнусавил Леонардо и коротко спросил: — Чего надо?

 — Речь идет о плащанице Господа нашего Иисуса из Назарета.

 — Ничего не знаю.

 — Метр Леонардо! Давайте не будем обманывать друг друга. Мы же оба знаем, о чем идет речь.

 Старик, который до этого разговаривал с ним на расстоянии, подошел поближе, и Аницет увидел, как у него подрагивает борода и блестят глаза.

 — Вам известно, кто я такой? — осведомился бородач сдавленным голосом.

 — Конечно. Вы Леонардо, гений.

 Старик застенчиво улыбнулся и разгладил волнистую бороду. В мгновение ока выражение его лица изменилось, и он быстро спросил:

 — Кто вы такой? Кто вас послал?

 — Как я уже сказал, я был членом курии, меня даже хотели избрать Папой, прежде чем я стал жертвой интриг в Ватикане. Тогда я решился снять сутану и основал братство Fideles Fidei Flagrantes — собрал вместе гениев, разочарованных жизнью. Любой из них — корифей в своем деле. Сейчас эти люди живут в замке на берегу Рейна.

 В глазах Леонардо появилась заинтересованность.

 — И чего вы хотите от меня?

 — Улучшить мир, — кротко ответил магистр.

 — Какие высокопарные слова! — В голосе старика зазвучали насмешливые нотки.

 Нисколько не смутившись, Аницет пояснил:

 — Идея в том, чтобы убрать с этой планеты глупость.

 Леонардо подошел к нему почти вплотную, и магистру пришлось отступить на шаг. Он буквально чувствовал, как в го лове старика кипят мысли.

 — И какую роль в этом деле должна сыграть плащаница Господа нашего Иисуса?

 — Решающую роль. Конечно, только оригинал! — твердо заявил Аницет.

 — Что это значит? — Леонардо вдруг начал нервничать. Большим и указательным пальцами он крутил бороду. — На что вы намекаете?

 — По заказу курии вы сделали копию Туринской плащаницы.

 — Это правда. И что?

 — К сожалению, копия настолько хороша, что ее не могут отличить от оригинала.

 — Кому вы это говорите! — Леонардо усмехнулся. — Но что привело вас сюда?

 — Именно это. Мне нужно знать, как отличить копню от оригинала.

 В глазах Леонардо появился лукавый блеск.

 — Ну так я вам навру сейчас с три короба.

 Аницет оценивающе посмотрел на старика. Потом сказал:

 — Я восхищаюсь вашим искусством, метр Леонардо. До этого ни одному человеку не удавалось сотворить такую прекрасную копию плащаницы. Вы первый и единственный. И наверняка останетесь им.

 Комплимент польстил старику.

 — Хоть один оценил мою работу по достоинству, — пробормотал он.

 — Вы… — нерешительно произнес Аницет, — вы самоучка? — Он спросил об этом лишь для того, чтобы поддержать беседу.

 — Самоучка? — Леонардо ухмыльнулся. — Вы действительно считаете, что человек может сам осилить такой объем знаний? — Старик сделал широкий жест рукой, указывая на картины и скульптуры, заполнявшие студию на втором этаже.

 Аницет бегло осмотрелся. Громадные потолочные балки, казалось, давили на голову. На стенах висели многочисленные полотна: картины святого Иеронима, незаконченный холст «Поклонение волхвов», «Мадонна в гроте», «Портрет музыканта» — их оригиналы соответственно находились в Ватиканском музее, в Уффици, в Лондонской Национальной галерее, в Амброзиане и Милане. Здесь же были глиняные копии различных скульптур, планы и рисунки оптических и механических приборов. А еще десятки листов с зеркальной печатью. Все это находилось в безобразном беспорядке.

 — Нет, — снова заговорил Леонардо, — мой учитель не кто иной, как Андреа дель Вероккио. — Вероятно, старик заметил скептический взгляд Аницета и добавил: — Вы же мне верите?

 — Почему я должен усомниться в том, что вы мне говорите, метр Леонардо? — ответил Аницет. Он даже не подозревал, что своей ложью обманет доверие Леонардо.

 — Люди здесь считают меня сумасшедшим, — продолжил старик и скривился, как будто даже упоминание об этом вызывало у него боль. — Вы же не хотите признать, что я и есть Леонардо, человек из деревни Винчи близ Эмполи, который умер 2 мая 1519 года в замке Клу близ Амбуаза и похоронен в церкви Святого Флорентина? Вы же не верите в реинкарнацию?

 — Я не последователь орфизма и не пифагориец, но когда я смотрю на ваши работы, мое представление о трансмиграции души меняется. Мне кажется, в вас воскрес Леонардо да Винчи.

 Эти слова пролили бальзам на душу старика.

 — Меня считают фальсификатором или копировщиком, когда я иногда продаю картины. При этом я ни разу в жизни не был в Лувре, а Уффици не видел даже издалека, не говоря уже о Ватикане и Риме. Копии или подделки! Не смешите меня! Как я могу сам себя скопировать или подделать? Вот у этой, — горячился Леонардо, показывая на «Мадонну в гроте», — вот у этой картины есть уже три версии: одна висит в Лондоне, в Национальной галерее, вторая — в Париже, в Лувре, а вчера я закончил третью. Так неужели я фальсификатор?

 — Конечно нет, метр Леонардо!

 Старик подступил к Аницету и прикрыл рукой рот, будто хотел поведать какую-то тайну.

 — Большинство людей — глупцы. А во главе глупцов стоят клоуны, которые называют себя докторами и профессора ми, — заявил он. — Все они думают, что могут судить об искусстве, хотя сами никогда в жизни не брали в руки кисть. Об искусстве литья уж и говорить не приходится. Они признали мою «Мону Лизу» самым значительным произведением искусства в мире. При этом я написал портрет госпожи Джоконды из Флоренции за три дня, потому что даме нужен был подарок на день рождения мужа, господина Франческо. Самое значительное произведение искусства! Не смешите меня!

 — С вашего позволения, метр Леонардо, смею утверждать, что это действительно величайшая картина.

 — Ну да, конечно. Сегодня я бы написал ее намного лучите. Хотя…

 — Хотя?..

 — Знаете, в последние годы у меня все больше пропадает охота рисовать. Будущее не принадлежит искусству, оно принадлежит науке. Архитектура, механика, химия и оптика изменят мир больше, чем это сможет сделать искусство.

 Пока Леонардо проводил экскурс в историю искусств, Аницет думал, как вернуть разговор в нужное ему русло, к теме плащаницы, не рассердив при этом старика, который возомнил себя воскресшим Леонардо да Винчи.

 Но Конинк неожиданно сам сменил тему.

 — Теперь вы меня, вероятно, спросите, почему я взялся за такую работу, как подделка Туринской плащаницы, — сказал он. — Я хотел бы ответить вопросом на вопрос.

 Аницет с интересом посмотрел на Леонардо.

 Тот усмехнулся и после, казалось, бесконечной паузы спросил:

 — Вы бы выбросили полмиллиона евро на ветер?

 — Полмиллиона?

 — Да, полмиллиона! — запальчиво воскликнул Леонардо. — Да еще из церковной кассы! Вообще-то, меня привлекает вызов — сделать невозможное.

 — Я понимаю, о чем вы говорите. Речь идет о копии плаща ницы, которая могла бы пройти научное исследование.

 — Да, хотя бы поверхностное. Детальный анализ она бы, естественно, не прошла. Таким было задание кардинала Моро. М не понадобилось много времени, пока я не сообразил, что происходит на самом деле. Мне стало ясно, что для руководства Ватикана копия играет намного большую роль, чем оригинал.

 Аницет уверенно кивнул.

 — А вам известна причина, почему Моро и курия ценят ко пию больше, чем оригинал?

 — Скажем так: у меня есть некоторые предположения. Виа чале я ничего не понимал. Я думал, что святошам нужна копия для выставочных целей или для чего-нибудь подобного. Может, они опасались, что оригинал украдут или сделают предметом вымогательства. Люди хотят верить в Иисуса из Назарета, хотят верить, что он сын Бога, поэтому плащаница и является бесценной реликвией.

 Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза, словно оценивая, насколько каждый из них может доверять другому. Первым усомнился Аницет: стоит ли ему принимать разглагольствования старика за чистую монету? В конце концов, у бородача были явные признаки параноидальной шизофрении. Это заболевание нередко встречается у одаренных людей.

 А Леонардо непонятно почему все же доверял чужаку. Может, у него возникло ощущение, что его слова воспринимаются всерьез.

 — Мне было бы очень интересно узнать, — осторожно начал Аницет, — как вам удалось сделать копию предмета, о котором все эксперты говорят, что его подделать нельзя. Это невозможно сделать, потому что еще никто не смог объяснить, каким образом на плащанице проявляется отпечаток. Я изучил много литературы, но все теории кажутся мне крайне неубедительными. И что еще осложняет попытку объяснить столь загадочное явление, так это факт, что изображение Иисуса из Назарета проявляется на негативе фотографий плащаницы и на рентгеновских снимках тоже.

 — Кому вы это говорите! — Леонардо с пониманием улыбнулся. — Изображение человека на плащанице мир увидел только в 1898, когда полотно впервые сфотографировали на пластиночный фотоаппарат. На негативе вдруг проявилось изображение человека с надприродными возможностями.

 — Надприродными возможностями? Метр Леонардо, объясните мне это поподробнее.

 — Для начала давайте вспомним, что речь идет не просто о мертвом человеке, который был завернут в плащаницу, а о Спасителе и Боге, которого ждали тысячелетия. Именно поэтому я не сомневаюсь, что этот человек, или Бог, или кто там еще об ладал надприродными возможностями. Я думаю даже, что См нею исходило своего рода свечение, которое и вызвало затем пения на плащанице.

 — Смелая теория, метр Леонардо! Но у вас ведь есть и другие смелые теории. Если я не ошибаюсь, вы еще пятьсот лет назад изобрели парашют и подводную лодку…

 — Да, и люди объявили меня сумасшедшим. Тогда при дворе герцога Миланского у меня было самое продуктивное время. Одновременно с этим мне пришлось пережить наиболее жестокие нападки Церкви. В конечном счете у меня не осталось другого выхода, как делать свои записи зеркальным шрифтом, чтобы не попасться первому встречному монаху-доминиканцу. А зеркала в то время были редким и дорогим предметом, обычным людям из-за тщеславия было даже запрещено пользоваться этой дьявольской штукой. Из ностальгии, да и потому, что мне трудно переучиваться, я до сих пор пользуюсь этим приемом.

 — Вы говорили о сиянии, которое оставило следы на плащанице.

 — Совершенно верно. Сегодня я даже уверен в том, что это единственное возможное объяснение. К тому же химические анализы показывают, что это не краска. Следов красящих пигментов обнаружить не удалось. Были попытки завернуть в подобное полотно человека, предварительно намазав его соединениями битума. Результат был однозначный: отпечаток получался искаженным и даже близко не походил на изображение на плащанице. Если смотреть на оригинал, может сложиться впечатление, что видишь черты лица умершего.

 — Тем больше я восхищаюсь вашей смелостью — взяться за копирование плащаницы. Вы меня заинтриговали. Вы не хотите раскрыть свою тайну или хотя бы намекнуть, как вы это сделали?

 Старик энергично замотал головой, и его борода стала подрагивать в такт интенсивным движениям.

 — Я подписал договор, по которому, кроме вечного проклятия, возлагается обязательство вернуть Церкви полмиллиона евро, если я хоть словом обмолвлюсь кому-нибудь об этом.

 — Так уж случилось, что вы все-таки нарушили этот договор, метр Леонардо. Но вы можете полностью доверять мне. По возвращении в замок Лаенфельс я никогда больше не вспомню о сегодняшней встрече.

 Леонардо колебался несколько секунд, потом кивнул Аницету и сказал:

 — Идите за мной!

 Наверх вела еще одна лестница. Леонардо перепрыгивал через ступеньки и при этом демонстрировал такую ловкость, что Аницет засомневался в возрасте старика Магистр едва успевал за ним.

 Наверху располагалась такая же, почти пустая, комната В ней было только самое необходимое для лаборатории. Вдоль стен выстроились стеклянные шкафы, перед окнами, которые выходили на улицу, стоял стол для экспериментов. Прожекторы под потолком напоминали те, что обычно используются в фотостудиях. Пол и высокие стены были выложены белой плиткой. Как и мастерская, лаборатория занимала весь этаж.

 В глаза бросался большой черный куб справа у стены: примерно два с половиной метра в длину и столько же в ширину.

 Леонардо несколько секунд наслаждался растерянностью Аницета, потом улыбнулся и как бы между делом бросил:

 — Камера-обскура, я изобрел ее еще пятьсот лет назад. Возможно, вы об этом слышали. Простое и в то же время удивительное чудо природы. Это, конечно, несколько громоздкий экземпляр, но для моих целей — в самый раз. Я хочу вам кое-что показать.

 Он открыл едва заметную узкую дверь в куб и пригласил Аницета:

 — Вам не нужно бояться. Но если вы действительно хотите знать, как я изготовил копию плащаницы, тогда вам нужно пройти эту процедуру.

 Едва Аницет вошел в камеру-обскуру, Леонардо захлопнул дверь.

 Внутри царила абсолютная тишина. Будто откуда-то издалека Аницет слышал, как Леонардо включил прожектор на потолке, но ничего не увидел. Старик тем временем снял одежду, по том вытащил из передней стенки камеры пробку, которая находилась точно посередине, и, совершенно голый, стал у белой степы, прикрывая срам правой рукой. Левой рукой он взялся за правое запястье. Ноги стояли параллельно, как у мумии.

 С минуту Леонардо стоял с закрытыми глазами абсолютно неподвижно. Он знал, что в это время происходило в темной камере.

 Пораженный, просто шокированный, что случалось с ним нечасто, Аницет смотрел на изображение, появившееся слева от пего. Луч света, проходивший сквозь отверстие, проецировал на белой льняной ткани блеклую картинку. И чем дольше он смотрел на голову человека на проекции, тем больше понимал, что этот образ полностью совпадает с тем, который был на плащанице.

 Будто парализованный, Аницет вывалился из камеры. Не обращая внимания на наготу Леонардо, он взволнованно закричал:

 — Вы волшебник, метр Леонардо! Вы маг и чародей! Да вы просто великолепный!

 Пока старик одевался, Аницет все качал головой, словно не мог поверить своим глазам. Наконец он спросил:

 — Но как вам удалось перенести свое изображение на ткань?

 Леонардо усмехнулся. И после паузы с улыбкой сказал:

 — О, это было самой трудной частью моего предприятия. Но я смутно припомнил запись, которую я сделал пятьсот лет назад и которая сегодня утрачена. Благодаря ей я нашел решение, как удержать изображение из камеры-обскуры и перенести его на ткань. Вы не могли бы проследовать за мной?

 — Ну конечно! — с готовностью произнес Апицет.

 — Я знал, — продолжал Леонардо, — что при этом нужно использовать серебро или золото. Я проводил эксперименты с этими металлами и через несколько недель получил поразительные результаты: при растворении золота и серебра в серной кислоте получается сульфат меди Ag2SO4. Если пропитать ткань этим раствором, то она при высыхании становится светочувствительной, правда, слегка, как и пленка для фотоаппарата.

 — И вы сами стали моделью для изображения Иисуса из Назарета.

 — Ради бога, не напоминайте мне об этом! Мне пришлось неподвижно стоять шестнадцать часов под палящими прожекторами. И в конце концов все оказалось напрасно: лампы находились слишком близко, и на расплывчатом негативе изображение получилось светлее, чем на оригинале.

 — То есть все нужно было начинать с нуля!

 — Было бы неплохо. Но материя, которую мне привез Моро, была в единственном экземпляре. Полотно было соткано в четырнадцатом веке, с таким же переплетением нитей, как на Туринской плащанице — рисунок в елочку, выполненный техникой «три к одному». Это значит, что при переплетении уток вначале проходит под тремя нитями основы, потом — над одной нитью основы и так далее. Обычный вид ткани, которому несколько тысяч лет. Одному Богу известно, откуда у Моро оказалась эта материя.

 — И как же вам удалось увеличить контрастность картинки? Насколько мне известно, никто из экспертов, которые видели плащаницу, не выразил сомнений в подлинности предмета, хотя это была выполненная вами копия.

 Леонардо повернул руки ладонями вверх и ответил:

 — В жизни часто бывает, когда кажется, что все кончено, и тогда на помощь приходит случай. В то время я как раз писал автопортрет. Как вы знаете, в живописи важную роль играют яйца. Ранние итальянские мастера смешивали краски пополам с желтком. Белок, так называемая альбуминовая основа, долгие годы служил грунтовкой. А крепко взбитый белок использовался как основа при золочении. Из любопытства я решил написать автопортрет, используя вареные яйца. Я, должно быть, извел их около сотни. Но все попытки сделать цвет более телесным (я рисовал себя нагишом) провалились. Разочаровавшись, я съел добрую дюжину яиц, приправив их солью и перцем, а еще дюжину расшвырял по стенам. И одно из них случайно упало на светлую копию плащаницы.

 — Боже! Вы наверняка испортили драгоценную копию!

 — Испортил? Нисколько. Место, на которое попало яйцо, через три дня приобрело такой же оттенок, как и оригинал. Феномен заключается в образовании тонкого поверхностного слоя сульфата серебра и сульфида диводорода.

 — Гениально, метр Леонардо, действительно гениально! Но ведь была еще проблема с созданием прожженных мест и следов крови.

 — Вот еще! — снисходительно произнес старик. — Как раз это беспокоило меня меньше всего. Чтобы воссоздать обгоревшие следы от 1532 года, когда плащаница побывала в пожаре в капелле замка Шамбери, я воспользовался простым старым утюгом на углях. Остальное доделал натрия полисульфид, который окрасил ткань, доведя желтый цвет до коричневого. А что касается капель крови, тут был только один выход: кровь голубя, которая под действием кислоты стареет быстрее, чем муха-однодневка.

 Аницет надолго задумался. Наконец, сделав глубокий вдох, спросил:

 — Метр Леонардо, можно ли допустить, что оригинал Туринской плащаницы возник таким же способом?

 Лицо старика скривилось в гримасе, от злости на лбу появилась глубокая морщина.

 — Послушайте, — веско произнес он, — если кто-то и есть на земле, кто может подтвердить подлинность плащаницы, так это я. И я вам говорю, что в эту ткань примерно две тысячи лет назад был завернут человек, который обладал надприродными способностями. А то, был ли этот человек жив, мертв или казался мертвым, был ли он сыном Бога или бродячим проповедником, которых в то время встречалось немало, — это уже другой вопрос. Вопрос веры. Мое дело — искусство, но не вера. Факт остается фактом: ткань, которая служила мне образцом, такая же подлинная, как моя «Мона Лиза» в Лувре. Тот Иисус не был получен с помощью камеры-обскуры. Я ее изобрел лишь спустя полтора тысячелетия. И только с помощью этого изобретения можно изготовить правдоподобную копию, которая выдержит любую проверку.

 — Простите, что я сомневался, — примирительно сказал Аницет, — но меня привел к вам именно вопрос подлинности.

 Леонардо беспокойно заходил по комнате взад-вперед. Напрасно Аницет старался понять, что творится в голове у старика. Вдруг в дверь позвонили. Леонардо бросил на Аницета вопросительный взгляд.

 — Вы ждете гостей? — осторожно поинтересовался Аницет.

 Леонардо отрицательно покачал головой.

 — Пойдемте, я выведу вас наружу. Будет лучше, если вас здесь никто не увидит! — С этими словами он прошел к лестнице и жестом велел Аницету поторапливаться.

 Едва они спустились по двум лестницам, как колокольчик зазвонил снова. Достигнув первого этажа, Леонардо открыл узкую деревянную дверь. Она вела на задний двор.

 — Идите направо, — шепнул старик, — там вы увидите узкий переулок, который выходит на Луизенстраат.

 Еще раз зазвонил дверной колокольчик, теперь уже нетерпеливее.

 — Можете прийти завтра, — тихо сказал Леонардо. — Я готов рассказать вам кое-что важное. Заходите с черного хода! — предупредил он напоследок и запер дверь во двор.

 Когда Аницет вышел на улицу, он заметил черный лимузин, которого раньше не было. Ему сразу бросился в глаза необычный автомобильный знак: CV-5. Машина из Римской курии.

 

 

 

  Глава 26

 

 Дождь прекратился, когда Аницет направился к берегу Шельды. На Йорденскааи царило оживленное движение. Люди, которых здесь было огромное количество, шли ему навстречу, разговаривая по мобильным телефонам. Среди них он заметил евреев-ортодоксов — все в черном, с завитыми пейсами. Аницету вдруг стало тяжело ориентироваться.

 Эрнест де Конинк, который называл себя Леонардо, показал Аницету другой мир, и теперь магистр удивлялся, как он мог так слепо и без возражений следовать за этим человеком, совершенно забыв о своих требованиях. Конечно, он узнал достаточно много, но задал слишком мало вопросов.

 Спрятав руки в карманы макинтоша, Аницет неспешным шагом брел вдоль реки. Погруженный в мысли, он смотрел на многочисленные лодки, которые проплывали мимо него, стуча мотором. В конце набережной Плантин он поймал такси.

 Молчаливый водитель, индонезиец с молочно-белым лицом, остановился после двадцатиминутной поездки у отеля «Фиреан» на Карел Оомстраат. Маленький отель, расположенный вдали от шумных улиц, выделялся фасадом, который был оформлен в молодежном стиле, и чугунным навесом над входом.

 Незаметно наступил вечер. На улице завывал порывистый ветер, и Аницет решил в тот день больше не покидать отель. В полуподвальном помещении, справа от входа, был ресторанчик с не очень разнообразным, но неплохим меню. После превосходного рыбного блюда магистр вернулся в свой номер на втором этаже.

 Аницет лежал на постели, закинув руки за голову, и рассматривал картину на стене. На ней был изображен старый Антверпен — копия одного из фламандских художников, когда-то работавших в городе.

 «Этот Леонардо, — думал Аницет, — без сомнения, гений, который владеет искусством живописи, как сам Леонардо да Винчи. И он настолько ушел от реальности, погрузившись в свой мир, что стал отождествлять себя с великим предшественником». Аницет не понимал, с какой целью этот странный старик так себя ведет. Может, он действительно сумасшедший? Или играет роль сумасшедшего, веселя тем самым окружающих?

 Одно было совершенно точно: Эрнест де Конинк, он же Леонардо, — личность незаурядная. Он словно создан для братства Fideles Fidei Flagrantes. Аницет, преследуя свои цели, должен был предпринять все возможное, чтобы заполучить его. Для этого магистр разработал настоящую стратегию. Гении честолюбивы — он убедился в этом, наблюдая за обитателями замка Лаенфельс…

 С этими мыслями Аницет заснул. С первым ударом колокола на ближайшей церкви он открыл глаза. Пока магистр, еще сонный, брился в ванной, мысли его пришли в порядок. Затем он позавтракал, оплатил гостиничный счет и отправился на встречу с Леонардо.

 Последнюю часть пути до Луизенстраат Аницет прошел пешком. Погода немного наладилась, и свежий утренний воздух обострил его ощущения.

 Леонардо посоветовал ему воспользоваться черным ходом. Аницет вошел в узкий переулок, ведущий во двор. Брусчатка с утра была еще мокрой. Он прошел мимо мусорных баков на заднем дворе прямо к узкой двери, из которой вчера его выпустил Леонардо. Звонка не было, и Аницет постучал кулаком.

 Никто не ответил.

 Аницет нажал на ручку двери. Она оказалась не заперта.

 — Метр Леонардо! — позвал Аницет, войдя в дом. — Метр Леонардо!

 В подвале, как и за день до этого, горел свет. Аницет подошел к крутой лестнице в противоположном конце прихожей, которая вела наверх, и осмотрелся. Затем он начал медленно подниматься по ступенькам в надежде, что старик услышит громкий скрип.

 — Метр Леонардо! — прокричал он еще раз. — Метр Ле…

 Аницет так и не смог договорить. Под потолком мастерской на веревке болталось тело Леонардо. Из открытого рта вывалился язык, побелевший, будто кусок гнилого мяса. Раскрытые глаза смотрели в пустоту. Голова свесилась набок, так что была видна тыльная сторона подбородка.

 На Леонардо был средневековый камзол и красные колготки — все так же, как и вчера. Левая рука висела плетью, а правая была слегка согнута, словно прикрывала срам — прямо как на его величайшем шедевре, копии Туринской плащаницы. Совпадение? Или последнее послание?

 Вдруг тело Леонардо начало медленно поворачиваться вокруг своей оси. Аницет от ужаса застонал. Но потом вдруг ощутил поток воздуха, который, видимо, и заставил труп кружиться в смертельном танце.

 От неожиданности у Аницета пропали все мысли разом. И только спустя какое-то время он начал приходить в себя Что же здесь произошло? Еще вчера вечером Леонардо был полон сил и не выглядел так, будто ему наскучила жизнь.

 Аницет огляделся. В помещении царил все тот же беспорядок, что и накануне. Картины висели на своих местах, насколько мог помнить Аницет. Ему бросилась в глаза лишь большая двухметровая стремянка, которая стояла справа от входа. Аницет наморщил лоб, вспоминая, видел ли он ее вчера.

 И вдруг до него дошло. Леонардо висел в полутора метрах от пола, и было очевидно, что старик вряд ли смог бы закрепить веревку на балке. В комнате не было стула, да и его высоты все равно не хватило бы. Оставалась только стремянка. Но она стояла у стены.

 Постепенно Аницет осознал, что это не самоубийство. Одновременно с этим он понял, что ему нужно убираться из этого дома как можно скорее.

 

 

 

  Глава 27

 

 Всю дорогу до Санта-Маддалены, женской тюрьмы в Риме, Катерина думала, как маркиза Фальконьери могла так низко опуститься. Вот уже две недели Лоренца Фальконьери числилась среди арестанток. Конечно, обедневшая аристократия — это скорее правило для Италии, нежели исключение. Но чтобы дойти до преступления… такое случалось нечасто.

 Еще будучи репортером криминальной хроники, Катерина получила неоценимый опыт и хорошо знала, как выхлопотать разрешение на посещение тюрьмы. Она была уверена, что ей необходимо поговорить с маркизой. В конце концов, Лоренца хорошо знала Марлену, и она, возможно, согласится рассказать о некоторых подробностях жизни подруги, что, в свою очередь, поможет разгадать причину смерти последней.

 Пока таксист преодолевал утренние пробки, Катерину не покидала одна мысль: «Лоренца Фальконьери, вероятнее всего, замешана в убийстве Марлены. Она как минимум соучастница. Но какой у нее мог быть мотив?»

 На парковке у мрачного здания из обожженного кирпича, строгая архитектура которого уже сама по себе внушала страх, ветер носил облака пыли. Вход в тюрьму казался непропорционально маленьким по сравнению со всем комплексом зданий. Но таков был замысел зодчих. Катерина почувствовала себя неуютно, едва за ней закрылась дверь.

 В приемной она увидела только одно задвижное окошко из пуленепробиваемого стекла. Под вырезанным овалом посередине была надпись: «Говорить сюда». Катерина выказала желание встретиться с маркизой Фальконьери.

 Очкастая матрона с короткой стрижкой и в униформе отрывисто спросила:

 — Родственница?

 Катерина, ожидавшая этот вопрос, так же коротко ответила:

 — Родственница, во втором поколении.

 Матрона сердито посмотрела через пуленепробиваемое стекло.

 — Моя мать и сестра маркизы из одной семьи, — уточнила журналистка.

 Дама в униформе немного подумала (по крайней мере, так это выглядело), просунула через овальное отверстие формуляр и вдруг вежливо сказала:

 — Заполните это, пожалуйста. И передайте ваш паспорт.

 После того как девушка выполнила требования, на двери слева зажужжал электрический замок и через пару секунд путь был свободен.

 В следующей комнате, без окон, выложенной белым кафелем и ярко освещенной неоном, ее уже ждала другая женщина в униформе, которая стояла за столом. Она потребовала у Катерины сумочку для досмотра. Потом она взяла в руки пищавший инструмент, похожий на теннисную ракетку, и обыскала саму Катерину. Наконец женщина провела ее по длинному коридору, где уже ждала конвоир. Сопровождающая неожиданно приветливо кивнула Катерине и попросила следовать за ней.

 Комната для встреч находилась в глубине первого этажа. Свет сюда проникал через встроенные в потолке небольшие стеклянные блоки. Комната была меблирована квадратным столом и тремя стульями, один из которых стоял у двери. Журналистка заметила, что на двери не было ручки.

 Катерина села за стол.

 Прошло какое-то время, прежде чем привели маркизу.

 — Вы? — удивилась она. — Признаться, вас я ожидала увидеть здесь в последнюю очередь!

 На маркизе была грубая синяя юбка и такая же блуза, от одежды несло средством для дезинфекции. Волосы были собраны в узел. Вид у нее был явно подавленный.

 — Я здесь из-за Марлены Аммер, — без обиняков сказала Катерина.

 — Тогда вы пришли напрасно! — неохотно ответила маркиза и уже собралась встать и выйти из комнаты.

 Катерина положила руку на запястье синьоры:

 — Маркиза, я прошу вас!

 — Я не хочу иметь каких бы то ни было дел с журналистами, — озлобленно произнесла Лоренца Фальконьери. — От общения с ними у меня остались только плохие впечатления. Вы меня понимаете?

 — Маркиза, я пришла сюда не как журналистка — я здесь по личному делу. Пожалуйста, поверьте мне! — Голос Катерины звучал искренне, и Лоренца немного успокоилась.

 — Что значит по личному делу?

 — Вы помните Лукаса Мальберга?

 — Антиквара из Германии? — Маркиза вызывающе усмехнулась. — Как я могу его не помнить? Именно из-за него я и попала в это дерьмо!

 Катерина нахмурилась. Она не ожидала от аристократки такого вульгарного тона.

 — Вы ошибаетесь, — с пылкостью возразила Катерина, — Мальберг здесь совершенно ни при чем. Кашу заварил коллекционер книг Жан Эндерс. Он заявил, что вы предложили ему купить книги, которые раньше были в его коллекции. Они пропали шесть или семь лет назад во время ограбления. Он смог доказать это с помощью фотоэкспертизы.

 — Жан Эндерс! — Маркиза в изумлении покачала головой. — Кто бы мог подумать! Он пришел ко мне по рекомендации, положил глаз на самые дорогие тома и вел себя так, будто они уже принадлежат ему. Он не спрашивал об их происхождении. Когда я назвала ему цену, он сказал, что ему нужно все хорошенько обдумать. Как можно быть такой идиоткой! — Маркиза хлопнула себя ладонью по лбу.

 — Вот видите, это был не Мальберг, — продолжала говорить Катерина. — Он не выдавал вас полиции. Мальберг был всего лишь последним покупателем!

 Лоренца Фальконьери поставила локти на стол и, подперев голову руками, смотрела в противоположную стену. В ее позе читалось отчаяние. Наверняка она уже давно раскаивалась, что под давлением мужа стала заниматься мошенничеством.

 — И что вам от меня нужно? — поинтересовалась маркиза после недолгого молчания.

 — В смерти Марлены Аммер столько загадок… И Лукас Мальберг не может просто так все бросить и уехать. Он считает, что должен разобраться в этом деле, и не хочет делать вид, будто ничего не случилось.

 — Неудивительно. Мальберг приехал сюда из-за Марлены. — Маркиза сухо засмеялась.

 Катерина пожала плечами, будто хотела сказать: «Может, Мальберг и был увлечен красоткой Марленой, но сейчас это не обсуждается».

 — Речь не об этом! — вздохнув, решительно заявила Катерина. Она изо всех сил старалась избавиться от приступа ревности. — Синьору Марлену убили. И как только кто-то пытается приподнять завесу над таинственными обстоятельствами этой смерти, тут же наталкивается на глухую стену молчания. Прокуратура и полиция, Ватикан и даже мой журнал пытаются замять убийство синьоры Аммер. А у вас, маркиза, были основания вести себя так, будто ничего не произошло?

 — Вы хотите обвинить меня в соучастии? — рассерженно спросила маркиза.

 — Ни в коем случае, — не менее резко ответила Катерина. — Но если вы не замешаны в этом деле, тогда почему вы отказываетесь говорить? Меня не оставляют сомнения, что Марлена Аммер вела двойную жизнь и в конце концов ввязалась в такую игру, которая стоила ей жизни.

 — А какое вам до этого дело? — вызывающе спросила Лоренца. — Вы же говорили, что пришли сюда по личному вопросу, разве не так?

 — Вы правы, маркиза. Поначалу я занималась расследованием, но теперь… речь идет о безопасности Лукаса Мальберга. — Катерина покраснела.

 — Ах вот оно что…

 — Да, именно.

 — Вы и Мальберг…

 — Да.

 Лоренца Фальконьери снова замолчала и уставилась в степу. Казалось, внутри нее разгорелась борьба противоположных чувств. Наконец она выпалила:

 — Все мужчины — сволочи. И этот Мальберг не исключение. Но, вероятно, вы еще слишком молоды, чтобы понять это.

 Катерина чувствовала, как в ней закипает неукротимая злость. Она с удовольствием вцепилась бы в горло этой язвительной стерве, но внутренний голос убеждал ее быть благоразумной. Теперь же этот голос говорил: «У тебя нет ни единого шанса вытащить из маркизы хоть какую-то информацию».

 — Вы очень любили Марлену, не правда ли? — неожиданно сменила тему Катерина.

 Маркиза наморщила лоб и плотно сжала губы, будто не желая отвечать на вопрос. Но через несколько секунд самообладание вернулось к ней.

 — Мы просто нравились друг другу, — холодно сказала Лоренца. — Нас объединяла общая судьба: нам обеим не везло с мужчинами. Все мужчины…

 — Вы уже говорили это, — перебила ее Катерина. — Маркиза, как вы думаете, может ли смерть Марлены Аммер быть связана с каким-то неудачным романом?

 Лоренца Фальконьери молчала. Она снова смотрела в пустоту.

 Катерина продолжала настаивать:

 — Может такое быть? Отвечайте же!

 — Не думаю, — после довольно продолжительной паузы ответила Лоренца, но как-то неуверенно.

 — И все-таки?.. — упорствовала журналистка. — Послушайте, Марлена Аммер убита! Если вы так трепетно относились к этой женщине, как вы утверждаете, тогда она заслуживает того, чтобы вы помогли пролить свет на это преступление. Вам так не кажется?

 Лоренца слегка наклонила голову и хладнокровно произнесла:

 — Я не знаю, поможет ли это. Ни вы, ни этот Мальберг никогда не поймете, что произошло на самом деле. А даже если и поймете, едва ли вам это будет полезно, уж поверьте мне. Для меня жизнь ничего больше не значит, но мне крупно повезло, что я сижу сейчас в камере предварительного заключения. Здесь, во всяком случае, я чувствую себя в относительной безопасности. А сейчас простите.

 Она поднялась, подошла к двери и постучала. Катерина услышала приближающиеся шаги. Прежде чем дверь открылась, маркиза еще раз обернулась. Коварно улыбнувшись, словно то, что она оставляет Катерину в неведении, доставляет ей чертовское наслаждение, она сказала:

 — Вы никогда не узнаете правду…

 — Почему нет? Я умоляю вас!

 — Вы читали «Откровение» Иоанна?

 Катерина покачала головой.

 — Я так и думала, — усмехнулась Лоренца. — Прочитайте главу 20, стих 7.

 Ее смех заставил Катерину содрогнуться.

 Дверь открыли, и маркиза Фальконьери исчезла.

 

 

 

  Глава 28

 

 Вернувшись из Мюнхена, Мальберг взял такси до Борзо Витторио Эмануэле и прошел пешком до Виа деи Бауллари в направлении Кампо деи Фиорд.

 Здесь в предобеденное время шла оживленная торговля, и на все это взирал отлитый в бронзе доминиканец Джордано Бруно. Никто не удостаивал своенравного философа, возвышавшегося на высоком постаменте, даже беглого взгляда. Но это, надо сказать, было почти невозможно: обзор закрывали бесчисленные рыночные палатки. Правда, при жизни он тоже не получил признания. Философ сгорел на костре четыреста лет назад на месте, где сейчас стоит памятник. Это случилось спустя семь лет после того, как Святая инквизиция признала его еретиком.

 Мальберг хорошо знал литературу и историю и предложил Катерине встретиться здесь по приезде, но не для того чтобы оплакивать судьбу Джордано. По телефону он объяснил, что многолюдный рынок подходит для встречи лучше любого другого места.

 Девушка вот уже восьмой раз обходила памятник, кляня полуденную жару. Вдруг кто-то обнял ее за талию. Она обернулась и оказалась в объятиях Лукаса.

 — Я так рада, что ты вернулся, — сказала Катерина, немного стесняясь, и высвободилась из объятий Мальберга.

 — И я тоже, — ответил Лукас. — Это так действует на нервы, когда не с кем поговорить о проблеме, которая не даст тебе покоя.

 — Ты что-нибудь нашел? Мне показалось, ты по телефону на что-то намекал.

 Тыльной стороной руки Мальберг вытер пот со лба.

 — Знаешь, что больше всего удручает меня? С каждой новой ниточкой, о которой ты думаешь, что она вот-вот куда-нибудь выведет тебя, возникают новые и новые вопросы. Но да вай пока оставим это в покое. Я проголодался с дороги.

 Катерина огляделась по сторонам, потом подняла указатель ный палец и спросила:

 — Ты ел filetti di baccala?

 — Filetti что?

 — Di baccala.

 — Звучит экзотично. Но это, надеюсь, съедобно?

 — Филе трески! Тут недалеко, на Ларго деи Либраи, есть небольшое кафе, где подают лучшее filetti di baccala в городе!

 — Так чего же мы ждем? — Лукас взял Катерину под руку, и они отправились в кафе, лавируя между прилавками, на которых возвышались горы из помидоров, цукини, сушеных грибов, артишоков и всяческих маринованных закусок, от которых текли слюнки.

 Торговцы предлагали свой товар в это время дня по бросовой цене — близилась сиеста.

 Среди шумной рыночной неразберихи Мальберг спросил Катерину:

 — А что нашла ты?

 — К сожалению, мне не так повезло, как тебе, — ответила Катерина. — Я навестила маркизу в тюрьме в надежде что-нибудь выяснить о двойной жизни Марлены. Но кроме туманных намеков, которые нам вряд ли помогут, я ничего от нее не добилась. Мне показалось, что маркиза не в своем уме. Ты читал «Откровение» Иоанна?

 — Апокалипсис?

 — Да!

 — А почему именно Апокалипсис?

 — Сначала Лоренца сказала, что это дело слишком опасное, потом она безумно рассмеялась и добавила, что я должна прочитать «Откровение» Иоанна, определенную главу. Погоди… — Катерина вынула из выреза платья бумажку и прочитала: — Глава 20, стих 7. Тебе это о чем-то говорит?

 Но Мальберг слушал Катерину вполуха. Он остановился как вкопанный, когда в гуле рынка различил голос торговки:

 — Прекрасный шпинат, всего за полцены! Только для вас, синьора Феллини!

 Но Мальберга привлекла не потрясающая цена на шпинат, а совершенно другое — редкая итальянская фамилия Феллини. Именно она была указана на табличке консьержки в доме Марлены!

 Мальберг решил посмотреть на эту женщину вблизи. Она его не узнала, но он ее запомнил, несмотря на то что видел мельком, когда, обнаружив труп в ванной, в спешке уходил из дома Марлены. Это была, несомненно, она: полная фигура, модная короткая стрижка и блестящие серьги. И все же сейчас женщина выглядела совсем по-другому.

 Теперь бросался в глаза ухоженный вид синьоры Феллини. К тому же она была одета в элегантное платье, которое запутало Мальберга окончательно. Он мог бы поклясться, что на Марлене во время встречи одноклассников было такое же зеленое платье от Феррагамо.[22] Мальберг не разбирался в моде, но помнил, что тогда отвесил комплимент по поводу ошеломляющего выреза этого платья.

 — Лукас? — Катерина притянула Мальберга к себе. Она уже давно заметила его пристальный взгляд. — Господи, Лукас, чего ты вылупился на эту женщину, она не такая уж красивая.

 Мальберг отмахнулся, будто хотел сказать: «Не об этом сейчас речь». Затем он тихо сказал:

 — Ты не поверишь, но это консьержка из дома Марлены!

 — Та, которой там никогда не было и вместо которой теперь живет монашка?

 — Да, та самая.

 Катерина недоверчиво посмотрела на Мальберга.

 — Ты это серьезно? Или просто зубы заговариваешь? Можешь не стесняться и смело признаться, если запал на нее. У мужчин иногда такое случается. Я считаю, что это обычное дело. А платье ей вообще не идет, тем более что оно слишком узкое.

 — Да, все может быть. — Мальберг усмехнулся, несмотря на волнение. — Но поверь мне, это действительно синьора Феллини, исчезнувшая из дома на Виа Гора.

 Катерина, прищурив глаза, смерила женщину взглядом.

 — А ты не ошибаешься? Поверь, это, конечно, не упрек, но, учитывая, что на тебя навалилось слишком много в последнее время… Вполне естественно, если в таком состоянии человек видит призраков.

 — Ты только посмотри на это платье!

 — Дорогая шмотка! Кто знает, откуда она раздобыла столько денег. Да и сумочка у нее от «Гермеса»!

 Мальберг, не спуская глаз с синьоры, наклонился к Катерине и прошептал:

 — На ней платье Марлены. Я уверен, что это платье было на Марлене, когда я видел ее в последний раз живой.

 На лице Катерины отразилось изумление.

 Тем временем синьора отошла от прилавка и снова смешалась с толпой.

 — Пойдем, — поторопил девушку Лукас, — посмотрим, что она будет делать.

 — Что она может делать на Кампо деи Фиорд? Покупать что-нибудь: finocchio, cipolle, pomodori! — Катерина явно не хотела верить в историю Мальберга.

 Пристроившись за синьорой Феллини, они тихо переговаривались.

 — Платье Марлены свидетельствует о том, что эта особа была в ее квартире, — сказала Катерина.

 Мальберг пожал плечами:

 — То, что Феллини здесь разгуливает, вырядившись респектабельной дамой, наводит на мысль, что она получила хорошие деньги за молчание.

 — Ты думаешь, ей известны подробности смерти Марлены?

 — Вполне вероятно.

 Синьора Феллини слонялась по рынку без дела — это было очевидно. Она ничего не покупала, поворачивала то налево, то направо. В конце концов она вернулась на то место, где Мальберг ее увидел. Можно было подумать, что она хочет отделаться от вероятной слежки.

 Внезапно синьора посмотрела на часы, ускорила шаг, вышла из Кампо деи Фиорд и направилась в сторону Пьяцца Фарнезе. Миновав фонтаны, которые украшали площадь, она приблизилась к большому зданию, в котором располагалось посольство Франции.

 В тени величественного строения она ходила взад-вперед, будто ждала кого-то.

 Лукас и Катерина стояли чуть поодаль, за фонтаном, и наблюдали.

 После десяти минут ожидания синьора явно начала нервничать. Но тут к ней подъехал мужчина на мотороллере «веспа». На нем были джинсы, футболка и черный шлем с забралом из плексигласа.

 Он явно не торопился и поставил мотороллер на подножку. Затем он подошел к синьоре, на ходу расстегивая шлем. Она заговорила, очевидно упрекая его за то, что он опоздал. Наконец, оглядевшись по сторонам, она вынула из сумочки конверт и протянула мужчине.

 — Странно, — сказал Мальберг, не глядя на Катерину, — тебе не кажется?..

 — И правда, — ответила она, не поворачиваясь.

 Мужчина открыл конверт. Казалось, он пересчитывал купюры. Судя по всему, сумма его не удовлетворила: он сердито смял конверт и засунул в правый карман джинсов. Потом он сорвал шлем и возбужденно заговорил с женщиной.

 — Лууукас? — голос Катерины прозвучал растерянно. — Лукас! Скажи мне, что это неправда. — Она с такой силой сжала руку Мальберга, что ему стало больно.

 — Это Паоло! — возмущенно закричал Мальберг. — Паоло, твой брат!

 Катерина приникла к Лукасу, уткнувшись лицом в его плечо.

 — Мне кажется, что ты должна это как-то объяснить, — сердито сказал Мальберг.

 Катерина округлившимися глазами посмотрела на Лукаса и пробормотала:

 — Я так же удивлена, как и ты. Ты думаешь…

 — Только не надо говорить, что ты ничего не знала о двойной игре своего брата! — в ярости произнес Мальберг.

 Катерина вздрогнула.

 — Ради Мадонны и всего, что для меня свято! — воскликнула девушка. — Нет, я не знала, что Паоло и эта женщина заодно. Я сама не понимаю, что все это значит. Паоло — жулик, но не преступник!

 Катерина отвернулась. В ее глазах стояли слезы.

 Но Мальберг был непоколебим.

 — Ты знаешь, что это значит, — жестко сказал он. — Кто бы ни стоял за этим преступлением, ему известен каждый мой шаг. А безопасная квартира в пансионе Папперитц — это всего лишь уловка. Может, там есть даже прослушка. А как Паоло изображал, что ничего не знает, когда мы искали второй вход в квартиру Марлены! Просто потрясающий спектакль! Тебя можно поздравить с таким способным братцем!

 — Ты несправедлив! — Катерина нервно сжала кулаки. — Пожалуйста, не обвиняй меня в том, что мой брат докатился до такого.

 — Да уж, твой брат, которому я нравлюсь… Не ты ли это говорила? — Мальберг был вне себя. Мысль, что Катерина вела двойную игру, привела его в бешенство. — Ты живешь с братом в одной квартире, вы как семейная пара, и ты хочешь сказать, что ничего не знала об этом? Я не верю! Это уже чересчур.

 — Лукас, поверь мне!

 — Я бы с удовольствием, да не могу. Я в тебе разочаровался. Жаль, у меня были честные намерения.

 «У меня тоже», — хотела сказать Катерина, но было уже поздно. Лукас Мальберг развернулся и быстро двинулся в сторону Кампо деи Фиорд.

 От страха Мальберг даже перешел на бег. В голове у него был полный беспорядок, и чем дальше он уходил от Пьяцца Фарнезе, тем отчаяннее были его мысли. Он шарахался от прохожих, каждые пятьдесят метров переходил на другую сторону улицы, останавливался, оглядывался по сторонам, опасаясь слежки, и все время то ускорял, то снова замедлял шаг. «Что теперь делать?» — стучала в голове одна мысль. «И где ты остановишься? — будто издалека услышал Мальберг робкий, неуверенный голос. — Где ты остановишься?»

 Нет, он не убивал Марлену! Но как ему это доказать? И вообще, дадут ли ему возможность это сделать? Наверное, в квартире Марлены осталась куча его отпечатков. К тому же в полиции знают, что она хотела встретиться с ним. А он, испугавшись, не позвонил в полицейский участок, когда обнаружил труп. Мальберг почувствовал, как по телу побежали мурашки. Что было известно людям, которые убили Марлену?

 В панике он бежал по маленьким переулкам и не заметил, как вдруг оказался на Виа Лука. Он увидел пансион Папперитц. Отдышавшись, Лукас понял, чего он хочет. В обеденное время в пансионе было тихо. Мальберг быстро поднялся по лестнице. Перед дверью остановился и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Потом он нажал на кнопку звонка.

 Ему открыла горничная и вежливо поздоровалась. Мальберг так же мило ответил ей. К счастью, синьоры Папперитц не было. Он медленно прошел по длинному коридору. Оказавшись в комнате, быстро сгреб все свое добро (благо вещей у него было мало) и запихал его в дорожную парусиновую сумку. Еще раз осмотревшись, Лукас вышел из пансиона, никем не замеченный.

 Никогда прежде Мальберг не чувствовал себя таким беспомощным и совершенно не понимал, что ему теперь предпринять. Кому он мог довериться? На чью помощь он мог рассчитывать? Не осознавая, что он делает, Лукас брел некоторое время по Лунготевере деи Тибальди вдоль Тибра. Перешел через буро-зеленую реку по мосту Понте Систо и направился, сам того не замечая, на юг, в сторону квартала Трастевере.

 В бутербродной со стеклянными столиками Мальберг купил сэндвич — не потому что он был голоден, а чтобы немного успокоить желудок. Затем выпил кофе-латте.

 Неожиданно Мальберг увидел человека, который смотрел на него в зеркало. Незнакомец буквально таращился на него своими глубоко посаженными глазами. Спутанные волосы спадали на лицо, изрезанное глубокими морщинами. Мужчина выглядел нездоровым, затравленным и бледным. «Чего вылупился?» — хотелось крикнуть Мальбергу. Прошло несколько секунд, прежде чем Лукас понял, что человек в зеркале — это он сам. Казалось, против него сговорился весь мир. Его, совершенно невинного человека, выбросили за борт жизни.

 — Я хочу вернуть жизнь, которая принадлежала мне, — в отчаянии пробормотал Лукас. Эта фраза прозвучала как молитва.

 Вентилятор под потолком бутербродной приятно холодил потное лицо Мальберга. Он вытер мокрую шею платком, и при этом из его кармана выпал листок, который он уже много дней носил с собой. На нем было написано: «Джакопо Барбьери», а рядом — семизначный номер.

 — От вас можно позвонить? — спросил Лука лысого fornaio[23] и положил монету на стойку. Потом набрал номер.

 Барбьери отозвался обычным «Pronto!».[24]

 — Это Мальберг. Это Мальберг. Вы, кажется, знаете меня, не так ли?

 — Да, синьор Мальберг. Я как раз хотел с вами связаться. Чем могу помочь?

 — Позвольте задать вопрос… — Лукас сделал паузу. — В каких отношениях вы находитесь с Катериной Лимой?

 — Я вас не понимаю, синьор.

 — Я хочу спросить, вы тесно дружите с Катериной Лимой или у вас перед ней есть какие-нибудь обязательства?

 — Понятия не имею, — без колебаний ответил Барбьери. Но почему вы спрашиваете?

 — Дело обстоит так. У меня есть небезосновательные подо зрения, что Катерина Лима ведет двойную игру. В любом случае ее брат Паоло получает деньги от людей, которые связаны с убийством Марлены Аммер.

 — Этого не может быть!

 — Может. Я и Катерина видели, как ему передавали деньги. Катерина говорит, что ничего об этом не знает, но я не верю, что она ни о чем таком не подозревала.

 Барбьери немного помолчал. Наконец он заговорил:

 — Вы уверены? Я знаю Катерину только по работе, но, честное слово, только с хорошей стороны. И она всегда болезненно переживала махинации брата. Но то, о чем вы говорите, мошенничеством назвать нельзя. Когда она попросила меня присмотреть за вами, это было сделано скорее для вашей защиты…

 — Послушайте, я не могу рисковать! — перебил его Лукас. — Вы готовы мне помочь?

 — В любое время.

 — При одном условии! Катерина не должна об этом знать.

 — Я даю вам слово, синьор Мальберг.

 — Вам наверняка известно, что по совету Паоло я переехал в пансион на Виа Лука.

 — Этого я не знал.

 — Я съехал оттуда, потому что у меня были подозрения, что о моем местонахождении знают теперь… многие.

 Барбьери громко вздохнул.

 — В любом случае вы приняли правильное решение.

 — Сейчас я ищу новое пристанище. Без полицейских осведомителей, вы понимаете?!

 — Хм… — Барбьери задумался. — Это непросто сделать, не приобретя новых единомышленников. — Он помолчал не много. — Но если вы не против пожить в моей квартире, я мог бы предложить вам падежное убежище на первое время.

 Еще бы Лукас был против!

 Через час Мальберг уже звонил в дверь с табличкой «Дж. Барбьери». Дом стоял на маленькой улочке за протестантским кладбищем, между Монте Тестаччо и пирамидой Цестиуса. Как и другие здания в этом квартале, дом видел времена и получше. Но надежность Лукас ценил в этот момент больше, чем комфорт.

 — Надеюсь, вы звонили мне не со своего мобильного телефона? — с порога спросил его Джакопо Барбьери.

 — Не беспокойтесь, — ответил Мальберг, — я хорошо запомнил ваши слова: «…никаких отелей, чеков, кредитных карточек и мобильных телефонов».

 — Хорошо, — сказал Барбьери и впустил Лукаса в квартиру. — Вам также следует избегать мест, которые каким-нибудь образом связаны с расследованием вашего дела.

 Мальберг кивнул, хотя ему это было не совсем понятно.

 На первый взгляд квартира Барбьери казалась эталоном холостяцкого жилища. В кухне стояла гора грязной посуды пятидневной давности. Барбьери поймал взгляд Лукаса и пояснил:

 — Вы должны меня простить, поскольку я не был готов к визиту гостей. Иногда здесь все идет кувырком. Конец моей карьеры криминалиста означал и крах моего брака. Честно сказать, я об этом ни разу не пожалел. А вы, кстати, женаты?

 — Я — нет. Я женился один раз в двадцать два, а в двадцать пять был снова свободен. С тех пор я стал, как говорят, закоренелым холостяком. Но, если честно, моя жизнь одиночки — это скорее результат упущенных возможностей, чем сознательное отшельничество.

 — И потом «в моей жизни появилась Марлена Аммер и зацепила до глубины души», я прав?

 — Как вы догадались?

 — Работа такая, — коротко ответил Барбьери.

 Мальберг запоздало улыбнулся.

 — Я добавлю, что у меня к Марлене были достаточно сильные чувства. Да, я ехал в Рим, чтобы купить коллекцию книг, по не только для этого. Вы можете представить, что происходило в моей душе, когда я увидел Марлену мертвой в ванне?

 Барбьери молча кивнул.

 

 Комната, которую Джакопо предложил Лукасу, была похожа на чулан с узкими высокими окнами, которые выходили в парк. Через них сюда проникала приятная прохлада. Внутри стояли оттоманка и платяной шкаф шестидесятых годов. И хотя жилище едва ли можно было назвать комфортабельным, Мальберг чувствовал себя здесь уютно.

 Ситуация выглядела довольно комичной, когда Мальберг и Барбьери взялись мыть посуду, накопившуюся за несколько дней. Лукас, вытирая тарелку, будто заправская домохозяйка, спросил:

 — У вас ведь были результаты вскрытия тела Марлены Аммер. Какое у вас сложилось впечатление?

 — Честно говоря… — начал Барбьери и замолчал.

 — Я прошу!

 — Ну хорошо. С самого начала у меня закралось подозрение, что есть два документа с данными осмотра и вскрытия трупа. Один — истинный, второй — фальшивый. Такое можно было сделать только с помощью приличной взятки.

 — И в вашей практике это встречалось часто? — Мальберг с нетерпением смотрел на собеседника.

 — Нечасто, — ответил Барбьери, — на моей памяти было всего два случая…

 — Вы можете рассказать поподробнее?

 Бывший полицейский отвел глаза. Казалось, ему не очень-то хотелось говорить об этом. Однако Джакопо откашлялся и ответил:

 — В обоих случаях за этим стояла мафия.

 — Мафия?

 — Можете представить себе, как происходило дело!

 — Нет, не представляю.

 — Прокурор, который раскритиковал фальшивый отчет о вскрытии, был отстранен от должности и исчез где-то в пьемонтской провинции. Больше о нем никто ничего не слышал.

 — Но вы же не думаете, что за убийством Марлены Аммер стоит мафия!

 — Есть предположение, что она как-то связана с курией. Но не нужно обманывать себя. Закулисные руководители мафии — очень талантливые люди, им нет равных в инсценировке, казалось бы, невозможных взаимосвязей. Я помню дело одного уважаемого медика из лаборатории. Профессор возглавлял институт в Остии, в котором спортсмены сдавали анализ на допинг. Никто не мог заподозрить авторитетного ученого в недобросовестности. Но у профессора была тайная страсть — игра в рулетку. И эта страсть ввергла его в бесчисленные долги. Однажды незнакомец предложил профессору расплатиться с его долгами, но за это одолжение ученому нужно было подменить результаты анализов мочи после скачек. Долгие годы все сходило с рук, и ни у кого не возникало подозрений. Ни разу. Представьте: на скачках побеждали даже хромые клячи. Но профессора выдала жена. Из мести. Он изменял ей.

 Мальберг покачал головой. Прошлое научило его, что в жизни случаются безумные истории. Но то, что Марлена была связана с мафией, казалось ему слишком абсурдным.

 — Как мне рассказывала Катерина, — продолжил Барбьери, — вы видели на тайных похоронах синьоры Аммер группу людей, одетых в черное…

 — Среди которых блестел своей лысиной государственный секретарь Филиппо Гонзага, — перебил его Мальберг. — Это точно.

 — Ну хорошо, — сказал Барбьери, — но это, кстати, еще не значит, что все остальные не были членами какого-нибудь общества. Поймите меня правильно, я не утверждаю, что синьора была посвящена в дела мафии. Я всего лишь хочу сказать, что такую возможность нельзя исключать.

 — И что это значит? — нерешительно поинтересовался Мальберг.

 Барбьери пожал плечами.

 — Мы должны объединиться и для начала изложить на бумаге всю информацию, которая у вас есть по этому делу. Я уверен, что до сих пор вы все держали в голове: имена людей, места действия, высказывания свидетелей и другие результаты поисков. Но человеческий мозг и ваша память, извините, это не компьютер. Как вы можете все запомнить? По своему опыту криминалиста я знаю, что в решении дела самую важную роль играют мелочи. Мелочи, которые человеческая память отфильтровывает, и поэтому они постепенно забываются.

 Мальберг одобрительно кивнул.

 — Самое трудное в этом деле — обнаружить логическую связь всех событий.

 

 

 

  Глава 29

 

 Стоя перед женской тюрьмой Санта-Маддалена, маркиза мрачно взглянула на утреннее солнце. Она избавилась от тюремной униформы, но ее светлый льняной костюм болтался на ней, а юбка так помялась, что была похожа на рабочую одежду фермера. Она подобрала волосы в хвост, однако от былого шарма осталась лишь бледная тень.

 По совету адвоката Лоренца Фальконьери сделала исчерпывающее признание: она знала о махинациях мужа и после его смерти пыталась сбыть драгоценные фолианты.

 На втором заседании суда защитнику удалось убедить судей, что подследственная не сбежит. При этом Лоренца дала на суде обещание каждую неделю являться в местный полицейский участок добровольно.

 Теперь она стояла с дорожной сумкой в руках и ждала такси, которое заказало для нее управление тюрьмы. Лоренца чувствовала себя не в своей тарелке. У нее было ощущение, будто она по-прежнему несвободна и все еще заключена в своем сомнительном прошлом. И хотя ее выпустили из тюрьмы, по крайней мере временно, маркиза словно бы все еще смотрела сквозь решетки тюремной камеры.

 Когда такси подъехало, шофер нахально улыбнулся. Лоренца назвала адрес: Виа деи Коронари. Маленькую улицу, на который стоял ее дом, все равно не знал ни один таксист в Риме.

 Первые несколько минут шофер молчал. Маркиза пожалела о том, что села на переднее сиденье, потому что парень непрерывно поглядывал в ее сторону.

 — Смотрите лучше на дорогу, — сказала маркиза.

 — Конечно, синьора, — ответил таксист с подчеркнутой вежливостью. И все же через какое-то время он отважился задать вопрос: — Сколько? — При этом на его лице вновь появилась провокационная улыбка.

 — Что значит «сколько»?

 Водитель большим пальцем ткнул себе за спину и пояснил:

 — Я говорю, сколько сидели в Санта-Маддалене?

 — Это не ваше дело! — резко ответила маркиза. — Почему вы, собственно, интересуетесь?

 Шофер пожал плечами.

 — Да так! Я как-то вез одну синьору средних лет. Она, кстати, неплохо выглядела. Я ее спрашиваю: «Куда ехать?» А она отвечает: «Мне все равно. Я пятнадцать лет ничего, кроме стен, не видела». Пятнадцать лет, представляете! Она прокатала вместе со мной почти все деньги, которые заработала там. Когда она вышла, был уже вечер. Вот я и не удержался от вопроса. Знаете почему? Та моя пассажирка застрелила свою соперницу и сказала, что сделала бы это снова. Я был счастлив, когда ее высадил.

 — В моем случае вам не следует этого бояться, — сухо сказала Лоренца Фальконьери. — Я имела удовольствие пробыть там две недели и никого не убивала.

 — Всего две недели? — Таксист был явно разочарован. — По всей вероятности, у вас был чертовски хороший адвокат.

 Маркиза нехотя кивнула. У нее не было желания поддерживать беседу.

 — Вас кто-нибудь ждет? — спросил таксист после долгого молчания.

 Лоренца не ответила, продолжая безучастно смотреть сквозь ветровое стекло.

 — Так я чего спрашиваю. От самой Санта-Маддалены за нами едет какой-то черный «мерседес». Может, конечно, совпадение, но…

 — Я тоже так думаю, — нервно сказала маркиза. Кто мог ждать ее или преследовать, если она сама только утром узнала о своем освобождении?

 Когда такси повернуло на Виа деи Коронари, маркиза вынула из сумочки банкноту в двадцать евро и протянула водителю.

 — Сдачу можете оставить себе. Не могли бы вы меня высадить там, на углу…

 Лоренца вышла из машины и побрела по узкой улочке с обшарпанными домами. В полуденное время с той стороны улицы, где стоял ее дом, была еще тень. И маркиза Фальконьери наслаждалась приятной прохладой. По пути она открыла дорожную сумку и стала рыться в поисках ключа от квартиры. В этот момент раздался пронзительный звук клаксона.

 Она обернулась и заметила яркую вспышку в боковом сжне темного лимузина. Но звука выстрела маркиза не услышала. Она лишь ощутила мощный удар с левой стороны груди. Удар был такой силы, что женщина даже не могла вдохнуть. Она хватала ртом воздух, но все было напрасно. Оттуда, где билось сердце, хлынула кровь и быстро пропитала ткань ее светлого костюма.

 Только теперь, спустя несколько секунд, когда черная машина скрылась, маркиза поняла, что в нее стреляли. Она не чувствовала боли. Бытует мнение, что во время шока люди не ощущают боль.

 «Неужели я сейчас умру? Выстрел в область сердца должен быть смертельным», — мелькнуло у нее в голове. Смерть — она всегда так думала — должна быть болезненной. Почему же нет боли?

 Вместо боли наступило оцепенение. Исчезли все звуки, остались только свистящие хрипы, которые она издавала при дыхании. Лоренца Фальконьери почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. И вот она уже ползет по тротуару на четвереньках, как собака. Она думала о мелочах. Оплатила ли она телефонный счет? Чистое ли на ней белье? И кто снимет с двери табличку с ее именем?

 Через пару минут она завалилась на бок и осталась лежать с подогнутыми ногами. Изо рта текла кровь.

 Маркиза смотрела в небо.

 — Вы слышите меня? — Над ней склонилось незнакомое лицо.

 «Да», — хотела ответить маркиза, но не смогла.

 — Вы слышите меня? — снова и снова повторял кто-то. — Вы слышите меня?

 Потом голос начал отдаляться, стал совсем тихим, едва различимым. И вдруг наступила тишина. Тишина, которой она еще никогда не слышала.

 

 

 

  Глава 30

 

 Pronto! — сонно произнесла Катерина, схватив трубку. Журналисты не ранние пташки, и телефонный звонок в восемь считается просто оскорблением. После размолвки с Мальбергом она всю ночь не сомкнула глаз.

 — Меня зовут Мезомед, доктор Ахилл Мезомед. Я служу в прокуратуре города Рима.

 — И вы звоните в такую рань, чтобы сообщить мне это? — раздраженно ответила Катерина.

 — Простите, синьора Лима, я могу перезвонить попозже.

 — Нет, давайте уж! Что вы хотели?

 — Я по поводу Марлены Аммер.

 У Катерины сон как рукой сняло.

 — И что вы от меня хотите?

 — Я еще раз пересмотрел документы, — продолжил прокурор, — и должен вам сказать, что есть ряд нестыковок. Я бы даже сказал, что документы вызывают больше вопросов, чем дают ответов. Кроме того, я прочитал статью-расследование в журнале, которая подписана вашим именем. Мне бы очень хотелось с вами поговорить. Я планирую заново возбудить дело, и мне важна любая информация по этому вопросу.

 — Вы храбрый человек, доктор Мезомед! Насколько мне известно, несмотря на все вопросы и нестыковки в документах, дело Марлены Аммер закрыто. Я подозреваю, что дано указание с самого верха. Вы думаете, что у вас что-нибудь выйдет?

 — Я думаю о возможности, синьора Лима, и это мое первое дело, которое я веду в качестве прокурора!

 — Надеюсь, оно не станет для вас последним, — не отдавая себе отчета, сказала Катерина.

 — Что вы имеете в виду?

 — Понимаете… — Катерина сделала тузу, поскольку ей нужно было обдумать каждое слово. — Все, кто хоть что-то знал об этом деле, либо за решеткой, либо под пристальным вниманием. Либо.

 — Либо?

 — Ну… им заплатили деньги, чтобы они прекратили расследование.

 — А вы?

 — Нет, денег мне не предлагали. Но меня перевели в другой отдел. И тем самым отстранили от дела.

 — Интересно! — воскликнул Мезомед. — Действительно интересно.

 — Называйте это как хотите. Я бы сказала, что все очень странно. Весьма странно!

 Внезапно у Катерины мелькнула мысль, что прокурор, во можно, просто хочет выведать у нее что-нибудь о Мальберге. Она не успела додумать эту мысль до конца, как Мезомед спросил:

 — Вы же знакомы с антикваром Мальбергом из Мюнхена, который в розыске? Вы не знаете, где он скрывается?

 Катерина запнулась. Что известно прокурору Мезомеду? А если это ловушка? Хотя если она и захочет, то все равно не скажет, где сейчас скрывается Мальберг. Когда после ссоры она попыталась дозвониться ему в пансион, его уже там не было. Да и Паоло не появлялся.

 — Синьора Лима, вы слышите меня? — Голос прокурора звучал холодно и требовательно. — Я спросил, известно ли вам место, где скрывается Лукас Мальберг?

 — Мальберг? Нет. А как вы о нем узнали?

 — Вы упомянули его в своей статье.

 — Да, припоминаю. — Катерина сделала вид, будто ничего не знает. — А почему, собственно, вы разыскиваете именно его?

 — По моим данным, Мальберг, возможно, был последним, кто видел Марлей у Аммер живой. В любом случае незадолго до ее смерти он разговаривал с ней но телефону. Это выяснилось в ходе расследования.

 — Ах вот оно что! Вы думаете, что он — убийца?

 — Правильнее было бы сказать, что Мальберг находится иод подозрением. Один только факт, что он скрывается, наводит на соответствующие мысли.

 — Вы действительно уверены, что он где-то скрывается? Может, он и не догадывается, что его разыскивает полиция. Может, он в командировке за границей, в Англии или США, — покупает книги.

 — Конечно, такое возможно, но маловероятно. Расследование в Германии показало, что даже сотрудники его фирмы не знают, где он находится. У меня есть подозрение, что он еще здесь, в Риме. — Прокурор на мгновение замолчал и после короткой паузы спросил: — Вы не могли бы со мной встретиться?

 — По повестке?

 — Ни в коем случае. Поэтому я и позвонил вам.

 — Не возражаю. Где и когда мы встретимся?

 — Как вам удобно, синьора?

 — Сегодня, по окончании рабочего дня, в восемнадцать часов.

 — Хорошо. Где?

 — Вы знаете кафе на Виа Марсала, напротив бокового выхода из вокзала Термини?

 — Нет, но я найду. Итак, в восемнадцать часов. Спасибо, синьора.

 Мезомед уже ждал ее, когда Катерина по дороге из редакции зашла в кафе. Он выглядел молодо, даже чересчур молодо для должности прокурора. Свое положение он старался подчеркнуть корректной прической, серым двубортным костюмом и начищенными туфлями на шнурках. Он был не в ее вкусе — она никогда бы не вышла за такого замуж.

 — Я скажу вам правду, — заговорил Мезомед, после того как Катерина присела за столи