Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

304 И 90 С В Близнюк Л

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2016-06-06


ББК 63.3(0)4 И 90

С. В. Близнюк, Л. М. Брагина, В. М. Володарский, А. Я. Гуревич, Т. П. Гусарова, Е. В. Гутнова, М. А. Заборов, С. П. Карпов, Г. Г. Литаврин, Б. Г. Могильницкий. И. И. Орлик, В. И. Рутенбург,

А. А. Сванидзе, 3. В. Удальцова. В. И. Уколова, И. С. Филиппов, Б. Н. Флоря, Н. А. Хачатурян, С. Д. Червонов. В. П. Шушарин

Редколлегия: Е. В. Гутнова, С.П.Карпов, [Л. А. Котельникова], А. А. Сванидзе, В. И. Уколова

Рецензенты:

кафедра истории древнего мира и средних веков

Уральского государственного университета (зав. кафедрой профессор М. А. Поляковская); доктор исторических наук, профессор Н. И. Басовская (Московский государственный историко-архивный институт)

Допущено Государственным комитетом СССР по народному образованию в качестве учебника для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности «История»

История средних веков. В 2 т. Т. I: Учеб. для вузов по И90 спец. «История»/Л. М. Брагина, Е. В. Гутнова, С. П. Карпов и др.; Под ред. 3. В. Удальцовой и С. П. Карпова. — М.: Высш. шк., 1990. — 495 с.

ISBN 5-06-000011-7 (т. 1)

В первом томе учебника изложены важнейшие события истории средневекового общества на протяжении десяти столетий — с конца V до конца XV в. Специальные главы посвящены возникновению и развитию средневековых городов, крестовым походам, международным связям, истории христианства и еретических движений, культуре Западной Европы и Византии.

ISBN 5-06-000011-7 (т 1)

ISBN 5-06-001521-1 С Коллектив авторов, 1990

Предисловие

Учебник «История средних веков» для студентов университетов охватывает период с V до середины XVII в. В первом томе, согласно принятой в советской историографии периодизации, излагается история раннего (V  середина XI в.) и развитого (конец XI  XV в.), во втором томе  позднего (XVI  середина XVII в.) средневековья.

В главах учебника нашли отражение теоретико-методологические и историографические проблемы истории феодальной общественно-экономической формации в целом, важнейшие процессы в жизни средневекового общества, развитие отдельных регионов и стран Западной Европы и Византии. Материал по истории южных и западных славян, а также истории стран Азии и Африки в средние века не включен в учебник, так как по учебному плану исторических факультетов университетов эти курсы изучаются отдельно. Исключение сделано лишь для тех тем, где анализируются международные отношения и контакты между западноевропейскими государствами и славянскими странами, Османской империей и т. д.

Данная книга является новым изданием учебника по истории средних веков, в котором авторы стремились отразить достижения отечественной и зарубежной медиевистики последних лет. Вместе с тем редколлегия сочла оправданной ту структуру учебника, которая была принята в изданиях 1966 и 1977 гг., сохранив лучшие традиции университетских учебников, заложенные выдающимися советскими медиевистами академиками Е. А. Косминским и С. Д. Сказкиным. Впервые в университетский учебник введены главы и специальные разделы о развитии производительных сил средневекового общества с V по XV в. (гл. 19), о Северной Европе и Испании в VIII-XI вв. (гл. 6), о Латинской Романии (гл. 17).

В авторском коллективе учебника — профессора и преподаватели кафедры истории средних веков исторического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, научные сотрудники сектора истории средних веков и других секторов Института всеобщей истории АН СССР, Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР, Института славяноведения и балканистики АН СССР, Томского государственного университета, а также сотрудники ряда других научных учреждений (авторы глав и параграфов указаны в оглавлении).

После кончины 3. В. Удальцовой и М. А. Заборова принадлежащие им разделы учебника были отредактированы Т. Ю. Бородай (гл. 22) и С. П. Карповым (гл. 5, § 1, гл. 8, гл. 22). Научно-вспомогательная и организационная работа проведена М. А. Бойцовым (т. I) и О.В.Дмитриевой (т. II).

Библиография ко всему курсу дана во втором томе учебника. В редактировании библиографии принимал участие Л. Д. Беспалько.

Введение

История средних веков охватывает длительный период, насыщенный многообразными событиями. Он ознаменовался возникновением и развитием новых форм экономической и общественно-политической жизни, значительным прогрессом в развитии материальной и духовной культуры по сравнению с предыдущими историческими эпохами. Наряду с проявлением феодального насилия, невежества, господством догматического мировоззрения и жестоким преследованием инакомыслия, голодом и опустошительными эпидемиями средневековье оставило в памяти человечества примеры героической борьбы народных масс против угнетения, патриотических движений против иноземных завоевателей, ранних проявлений свободомыслия. В сокровищницу мировой культуры по праву вошли выдающиеся произведения писателей, поэтов и мастеров средневековья, памятники народного творчества. К концу этой эпохи относится переворот в развитии естествознания, расцвет гуманистической мысли, появление шедевров Ренессанса.

Термин «средние века» (точнее «средний век» — от лат. medium aevum) возник в Италии в XVXVI вв. в кругах гуманистов'. На разных этапах развития исторической науки в понятие «средние века» вкладывали различное содержание. Историки XVIIXVIII вв., закрепившие деление истории на древнюю, среднюю и новую, считали средние века периодом глубокого культурного упадка в противовес высокому взлету культуры в античном мире и в новое время. В дальнейшем буржуазные историки не смогли выдвинуть какого-либо единого научного определения понятия «средние века». В современной немарксистской историографии преобладает мнение, что термины «средние века», «древний мир», «новое время» лишены определенного содержания и приняты лишь как традиционные деления исторического материала.

Марксистско-ленинская историческая наука вкладывает в эту традиционную периодизацию совершенно иное содержание. Рассматривая исторический процесс как закономерную смену общественно-экономических формаций, историки-марксисты понимают средние века прежде всего как время возникновения, господства и упадка феодальной общественно-экономической формации, сменившей рабовладельческий или первобытнообщинный строй, а затем в новое время уступившей историческую арену капитализму. Тем не менее понятия «средние века» и «феодализм» не вполне тождественны. С одной стороны, в период средневековья с феодализмом сосуществовали и иные общественно-экономические уклады (патриархальный, рабовладельческий, затем капиталистический). Более того, долгое время в раннее средневековье в ряде регионов Европы (особенно в Византии, Скандинавских странах) феодальный способ производства не был господствующим. С другой стороны, феодальный уклад сохранялся в экономике многих

От этого латинского термина ведет свое происхождение и термин «медиевистика), которым называют область исторической науки, изучающую историю средних веков

стран столетиями спустя после средневековой эпохи. Поэтому лишь рассматривая формацию в диалектике всех этапов ее развития, можно говорить о том, что по своей сущности средневековая эпоха была феодальной.

Почти все народы, ныне населяющие Европу и Азию, а также многие народы Африки и Латинской Америки прошли в своем развитии стадию феодальной формации и, следовательно, пережили свое средневековье. Поэтому в советской исторической науке понятие «средние века» относится не только к истории европейских народов. Ему придается всемирно-историческое значение. Данный учебник посвящен истории стран Западной и Центральной Европы, а также Византии.

Периодизация истории средних веков. Переход к феодализму у разных народов происходил не одновременно. Поэтому хронологические рамки средневекового периода неодинаковы для разных континентов и даже отдельных стран. В странах Западной Европы у истоков средневековья по периодизации, принятой в советской историографии, стоит крушение во второй половине V в. Западной Римской империи, которая погибла в результате кризиса рабовладельческого строя, сделавшего ее беззащитной перед варварскими вторжениями германских и славянских племен. Эти вторжения привели к распаду империи и постепенной ликвидации рабовладельческого строя на ее территории, стали началом глубокого социального переворота, отделяющего средние века от древней истории. Для истории Византии началом средневековья считают IV век, когда Восточно-римская империя оформилась в качестве самостоятельного государства.

Рубежом между средними веками и новым временем в советской историографии считается первая буржуазная революция общеевропейского значения, положившая начало господству капитализма в Западной Европе, — английская революция 1640— 1660 гг., а также окончание первой общеевропейской — Тридцатилетней— войны (1648). Эта периодизация используется в данном учебнике.

Она не является, однако, ни единственной, ни бесспорной. В зарубежной историографии как капиталистических, так и социалистических стран гранью, отделяющей средние века от нового времени, принято считать либо середину XV в., либо конец XV — начало XVI в. То есть в качестве рубежа рассматривают завоевание турками-османами Константинополя и крушение Византии, окончание Столетней войны (1453) или начало эры Великих географических открытий, особенно открытие Колумбом Америки. В частности, некоторые советские исследователи полагают, что XVI век, эпоху первых буржуазных революций, следует отнести к особому периоду нового времени. С другой стороны, ряд историков придерживаются той точки зрения, что если рассматривать средневековье как период господства феодальной формации, то в него следует включать для Западной Европы и XVIII век — до Великой французской революции 1789—1794 гг. Таким образом, этот вопрос принадлежит к числу дискуссионных.

В советской историографии историю средних веков принято делить на три основных периода: I. Конец vb.  середина XI в.— раннее средневековье (раннефеодальный период), когда феодализм только складывался как господствующий способ производства; II. Середина XI в.—конец XV в.  период развитого феодализма, когда феодальный строй достиг наивысшего расцвета; III. XVI в. — первая половина XVII в. — период разложения феодализма, когда в недрах феодального общества зарождаются и начинают складываться капиталистические отношения.

Сущность феодального строя. Буржуазно-дворянская историография, широко пользуясь с начала XVIII в. термином «феодализм», не сформулировала, однако, его единое научное определение. Чаще всего историки-немарксисты определяют феодализм по его второстепенным, главным образом политическим и юридическим, признакам. Одни считают его главной отличительной чертой политическую раздробленность; другие — феодальную иерархию; третьи — соединение политической власти с землевладением; некоторые — господство личностных связей и т. д.

Историки-марксисты видят сущность феодализма не в этих вторичных признаках, а в имманентно присущих ему производственных отношениях, обусловленных определенным уровнем развития производительных сил общества.

Для производственных отношений феодального строя характерно прежде всего господство крупной земельной собственности, которая находилась в руках класса феодалов и «была подлинной основой средневекового, феодального общества 1. Другой важной чертой, отличавшей феодальный строй от рабовладельческого, с одной стороны, и от капиталистического — с другой, было сочетание крупной земельной собственности с мелким индивидуальным хозяйством непосредственных производителей — крестьян, которым феодалы раздавали в держания большую часть своей земли. Крестьяне в феодальном обществе не являлись собственниками обрабатываемой ими земли; они были лишь ее держателями на тех или иных условиях, вплоть до права наследственного пользования. На этой земле они вели самостоятельное мелкое хозяйство. В отличие от античного раба и наемного рабочего при капитализме непосредственный производитель феодального общества был наделен основным средством производства — землей — и, кроме того, являлся собственником орудий труда и рабочего скота. Сущность производственных отношений феодализма, по словам В. И. Ленина, состояла в том, что «земля разделена была между крупными землевладельцами, помещиками, что помещики наделяли крестьян этой землей для того, чтобы эксплуатировать их, так что земля была как бы натуральной заработной платой: она да-

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 6. С. 258.

вала крестьянину необходимые продукты, чтобы он мог производить прибавочный продукт на помещика...»1.

Эти отношения собственности порождали необходимость внеэкономического принуждения, применения насилия для обеспечения эксплуатации крестьян, а для этого — наделения феодалов политической властью в больших или меньших масштабах. «Если бы помещик не имел прямой власти над личностью крестьянина, то он не мог бы заставить работать на себя человека, наделенного землей и ведущего свое хозяйство»2. Формы и степень внеэкономического принуждения при феодализме были самые различные: личная и поземельная зависимость, судебное подчинение власти феодала; в позднее средневековье — сословное неполноправие крестьянства.

Перечисленные характерные черты феодального способа производства порождали многие специфические особенности социальной структуры, политической, правовой и идеологической надстройки феодальной социально-экономической формации. В области права к их числу относится условный характер феодальной земельной собственности на землю и разделение права на нее между несколькими феодалами. Развитая форма феодальной собственности — «феод» (отсюда «феодализм») являл собой наследственную земельную собственность представителя господствующего класса, связанную с обязательным несением военной службы и выполнением некоторых других обязательств в пользу вышестоящего сеньора. Последний, а иногда и другие стоявшие над ним сеньоры юридически также считались собственниками данного феода. Такое юридическое разделение земельной собственности в феодальном обществе придавало ей, а вместе с тем и классу феодалов иерархическую структуру, определявшую значительную роль в его среде личных вассально-ленных связей. Объединяя представителей господствующего класса всех рангов поземельными и вассальными связями, феодальная иерархия играла важную роль в организации военных сил общества, а также в эксплуатации крестьянства и подавлении его сопротивления.

Лишенные права собственности на землю крестьяне противостояли феодалам — собственникам земли — как эксплуатируемый антагонистический класс. Эксплуатация крестьянства осуществлялась, как правило, в рамках феодальной вотчины (сеньории, манора), в которой наиболее полно реализовались экономическое и социальное назначение феодальной собственности. Вотчина была организацией для взимания феодальной ренты. Однако в некоторых случаях и особенно в раннее и позднее средневековье эксплуатация крестьян осуществлялась и феодальным государством с помощью системы государственных налогов. Феодальная земельная рента — это часть прибавочного труда или прибавочного продукта зависимых крестьян, присваиваемая землевладельцем. Таким образом,

' Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 1. С. 191. 2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 3. С. 185.

феодальная рента выступает как экономическая форма реализации собственности феодала на землю. Средством этой реализации является внеэкономическое принуждение, которое проявляется также в личных отношениях — в той или иной степени зависимости крестьянина от феодала. Феодальная рента выступала в трех формах: отработочная рента (барщина), продуктовая (натуральный оброк), денежная (денежный оброк).

В IXXI вв., когда складывалась феодальная вотчина, ее владельцы обычно вели домениальное хозяйство и в ней преобладала отработочная рента и связанная с ней барщинная система, или рента продуктами. Во второй период феодализма в большинстве стран Западной и Центральной Европы наряду с отработочной и продуктовой рентой приобретает большое значение и денежная, что было связано со значительным распространением в этот период товарно-денежных отношений и ростом городов как центров ремесла и торговли. Использование в широких масштабах ренты продуктами, и особенно денежной ренты, исподволь подрывало систему барщинного хозяйства. На смену ей шла другая система, при которой феодал почти полностью свертывал свое собственное хозяйство, передавал барскую землю в держание крестьянам и жил за счет натурального или денежного оброка крестьян-держателей. Это вело к росту экономической независимости крестьянского хозяйства, укреплению владельческих прав крестьянина на землю и как следствие этого — к дальнейшему развитию производительных сил в деревне.

В позднее средневековье, когда в феодальном обществе зарождаются капиталистические отношения, денежная рента еще господствует в большинстве стран Западной Европы. Вместе с тем в этот период начинается ее разложение; наряду с феодальной денежной рентой постепенно распространяется капиталистическая земельная рента.

Место феодального способа производства в истории человечества. Одни народы перешли к феодализму от рабовладельческого строя, другие — непосредственно от первобытнообщинного. И в том и в другом случае переход к новой формации был важным прогрессивным фактом. Прогрессивность феодального строя по сравнению с рабовладельческим заключалась прежде всего в том, что при феодализме утвердилось мелкое крестьянское производство, которое при достигнутом к тому времени уровне производительных сил и сложившихся феодальных производственных отношениях было «единственно выгодной формой земледелия»1.

В отличие от античного раба, лишенного средств производства и не заинтересованного в результатах труда, крестьянин феодального общества как самостоятельный хозяин ищет пути для повышения производительности своего труда. При переходе к феодализму смягчились и формы внеэкономического принуждения: даже

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 148.

самые тяжелые формы личной зависимости крестьян, широко распространившиеся в странах Европы еще в раннее средневековье, были значительно легче, чем рабство. В еще большей степени это относится к зависимости поземельной и судебной, которые стали преобладающими в большинстве стран Западной Европы уже в конце второго периода средних веков, когда основная масса крестьян оказалась лично свободной. Такие смягченные формы зависимости при феодализме по сравнению с рабовладельческим строем, как подчеркнул Ф. Энгельс, давали крестьянам средство к постепенному освобождению их как класса, что было абсолютно недоступно для рабов'.

Исторически прогрессивным был переход к феодализму и от первобытнообщинного строя. Этот переход, обусловленный развитием производительных сил, требовал роста индивидуального производства, снятия или смягчения ограничений, налагавшихся на него родоплеменным и общинным строем. Хотя в условиях крайне низкой производительности труда этой переходной эпохи развитие мелкого хозяйства с неизбежностью вело к зарождению частной земельной собственности, а общественное разделение труда — к возникновению классов и эксплуатации, все же феодальный строй открывал большие возможности для дальнейшего укрепления индивидуального производства и повышения производительности мелкого крестьянского хозяйства, чем первобытнообщинный. Вот почему, несмотря на жестокую эксплуатацию крестьянства, низкое и рутинное состояние техники, обусловленное отчасти этой эксплуатацией, отчасти мелким характером производства, в феодальном обществе росли производительные силы.

Уже в раннее средневековье в рамках барщинной системы повышение производительности труда в сельском хозяйстве, развитие торговли создали предпосылки для отделения ремесла от земледелия и развития товарного производства. Во второй период средневековья на этой основе стали быстро расти средневековые города — центры ремесла и торговли, значительно ускорившие прогресс производительных сил в феодальном обществе и во многом изменившие его облик. В позднее средневековье на основе дальнейшего роста производительных сил в недрах феодального строя начали формироваться новые капиталистические отношения.

В феодальном, как и во всяком классовом, обществе на всех этапах его развития шла повседневная классовая борьба крестьянства с феодалами, которая во второй и третий периоды средних веков принимала часто форму массовых крестьянских восстаний. И хотя эти восстания обычно терпели поражения, они немало способствовали некоторому ослаблению феодальной эксплуатации, побуждая феодалов к осторожности в давлении на крестьянство. Более свободное развитие крестьянского хозяйства приводило к дальнейшему повышению уровня производительных сил. Во второй период средних веков горожане вели упорную борьбу с феодаль-

1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 155.

ными сеньорами. Сами города становились часто ареной ожесточенной внутренней социальной борьбы массы цеховых ремесленников с городской верхушкой (патрициатом), а затем и борьбы городских низов (плебса) против купеческой и цеховой олигархии. В позднее средневековье массовые антифеодальные крестьянские и плебейские восстания являлись уже составной частью ранних буржуазных революций и сыграли решающую роль в ниспровержении феодального строя.

Государство, право и церковь в феодальном обществе. Социально-экономический строй феодального общества и порождаемая им классовая структура определили характер и функции его политической и идеологической надстройки. Государство, право, официальная религия и церковь в средние века стояли на страже интересов феодалов и были враждебны массам народа. Вместе с тем они оказывали обратное и в некоторых отношениях прогрессивное воздействие на жизнь общества.

Феодальное государство в разные периоды выступало в разных формах: в раннефеодальный период — в форме крупных, но непрочных государственных объединений (подобных империи Карла Великого); затем в XXII вв.—в виде мелких политических образований — княжеств, герцогств, графств и т. п., располагавших значительной политической властью над их подданными, иногда совсем самостоятельных, иногда лишь номинально объединенных под властью слабого короля (так называемый период феодальной раздробленности); в XIIIXV вв. во многих странах идет процесс централизации государства, которое постепенно принимает форму сословной монархии, где уже относительно сильная королевская власть сочетается с наличием сословно-представительных собраний; только в Византии на протяжении всего средневековья сохранялось сильное централизованное государство. Наконец, в позднее средневековье феодальное государство принимает свою последнюю, наиболее централизованную форму — абсолютной монархии. Процесс централизации, способствуя созданию национальных государств, укрепляя экономическое и культурное единство стран средневековой Европы, имел несомненно во многом прогрессивное значение. Вместе с тем сопровождавший его рост государственных налогов, аппарата насилия и его злоупотреблений давил на все слои общества, но в первую очередь на трудовое население.

Феодальное право, зафиксированное либо обычаем, либо королевским законодательством, закрепляло и освящало монополию земельной собственности феодалов, часто их права на личность крестьян, на судебную и политическую власть над ними.

Большую роль в укреплении господства феодалов в странах Западной и Центральной Европы играла римско-католическая, а в Византии — православная церковь. Ортодоксальное христианское вероучение в руках церкви превратилось в идеологию господствующего класса. Вместе с тем церковь, как католическая, так и православная, в средние века оказывала огромное, долгое время монопольное влияние на всю духовную жизнь общества, способствуя, особенно до XII  XIII вв., развитию его культуры  письменности, литературы, архитектуры, изобразительного искусства. Христианская религия содействовала укреплению единства европейских народов, приобщению их к новым этическим ценностям, складыванию общеевропейской цивилизации. Однако церковь отчасти подавляла народную культуру, уходящую корнями в языческую древность, а в XIXV вв. жестоко преследовала всякое инакомыслие, в том числе и многочисленные средневековые ереси.

История средних веков и современность. Чем дальше изучается история средних веков, тем более сложной, многогранной, богатой нюансами она представляется и тем более односторонним и упрощенным становится ее изображение как мрачного провала в истории. Средневековый мир предстает перед нами не только как закономерный этап в прогрессивном развитии общества, но и как самобытная, неповторимая эпоха в истории Европы со своей своеобразной, одновременно примитивной и утонченной, духовной культурой, знакомство с которой обогащает и современного человека.

Средневековье отделено от нашего времени многими столетиями развития общества и рядом революций. Казалось бы, в современном мире история средних веков представляет лишь академический интерес. Однако и в наши дни изучение эпохи феодализма имеет большое теоретическое и практическое значение. Без знания истории этого многовекового периода, через который прошли почти все народы, невозможно понять общие закономерности возникновения, развития и гибели формаций, основанных на эксплуатации человека человеком.

Не менее важно и то, что корни многих явлений и отношений современности уходят в далекое средневековое общество, когда начали складываться основные классы капиталистического общества — буржуазия и пролетариат — и образовалось большинство народностей и государств современной Европы. К этому периоду относится зарождение национальной культуры, формирование языка и национального характера этих народов, начало складывания наций, окончательно оформившихся уже при капитализме, и государственных границ. В средневековой эпохе коренятся многие национальные, этнические, религиозные конфликты современной Европы, всплески провинциального сепаратизма в разных частях континента. В средние века были сделаны первые шаги колониализма, последние остатки которого исчезают теперь на наших глазах. От массовых крестьянских и городских движений средневековья, от первых буржуазных революций ведут свое начало революционные традиции народов, опыт их борьбы против национального угнетения и духовной диктатуры церкви. В средние века в Европе возникли первые университеты, многие из которых продолжают существовать и сегодня, сословно-представительные собрания, к которым восходят исторические корни ряда современных парламентов. В аграрном строе многих стран Европы (в Испании, Португалии, Южной Италии, даже в Англии) сохранились пережитки средневековья.

Не зная природы феодализма и общих закономерностей развития этой формации, невозможно с научных позиций рассмотреть современное положение и судьбы большинства стран Европы. Одним из влиятельных институтов, унаследованных ею от средневековья, является церковь — римско-католическая, православная, разные виды протестантской. Выросшие на феодальной почве, приспособившиеся позднее к новым капиталистическим отношениям и сохранившиеся в социалистических странах, эти церковные организации до сих пор оказывают значительное влияние на сознание народных масс Европы. Для правильной оценки их места в современном мире необходимо знать средневековое прошлое этих церковных организаций, основы их идеологии.

Многие города современной Западной Европы сохраняют аромат средневековой эпохи в планировке, архитектуре, в романском и готическом стиле их соборов и ратуш, в иконописи и витражах, в удивительной скульптуре и резьбе по камню, в книжной миниатюре. Все это давно вошло в общий фонд культуры и исторического сознания нашего времени, во многом их обогащая. Живая связь времен, запечатленная в памяти европейских народов, делает изучение средних веков всегда актуальным.

Об этом свидетельствует и то, что вокруг многих проблем истории средневековья до сих пор идут оживленные споры как между историками-марксистами и немарксистами, так и среди тех и других. Эти споры касаются вопросов типологии генезиса и развития феодализма в разных странах Западной Европы, роли рабовладения в средние века, путей возникновения средневековых городов и различий в их характере на разных этапах этой многовековой эпохи, их места в феодальном обществе. Ведутся дискуссии о характере средневековой общины, роли вотчины при феодализме, о значении государства и его политики в эту эпоху, о соотношении в феодальном обществе экономического и внеэкономических факторов, в частности о роли социальной психологии и идеологических структур, церкви и религии. Ученые спорят о том, был ли кризис феодализма в XIVXV вв., о границах собственно средневековой культуры и культуры Возрождения, о соотношении гуманизма и Реформации и, как уже отмечалось, о периодизации средневековой истории.

Серьезное знание конкретной истории и основных закономерностей развития феодального общества необходимо для аргументированного участия в подобных дискуссиях.

Глава 1. Источники по истории средних веков VXV вв.

Под историческим источником понимается все созданное в процессе человеческой деятельности или испытавшее ее воздействие. Все что в ходе истории порождалось или видоизменялось обществом, объективно отражает его развитие, несет в себе информацию о нем. Исторический источник неисчерпаем. Проблема в том, как извлечь и правильно истолковать содержащуюся в нем информацию.

Классификация средневековых источников. Применительно к средневековью целесообразно выделить пять типов источников, различающихся по формам фиксирования социальной информации: 1) природно-географические, т. е. поддающиеся непосредственному изучению данные о ландшафте, климате, почвах, растительности и других компонентах окружающей среды, как подвергшихся воздействию человеческой деятельности, так И просто важных для понимания ее конкретно-географической специфики; 2) этнографические, представленные дожившими до наших дней старинными технологиями, обычаями, стереотипами мышления, обликом жилищ, костюмом, кухней, а также фольклором и древними пластами современных живых языков; 3) вещественные, к которым относятся добытые археологией или как-то иначе уцелевшие материальные реликты прошлого: постройки, орудия труда, средства транспорта, домашняя утварь, оружие и т. д.; 4) художественно-изобразительные, отразившие свою эпоху в художественных образах, запечатленных в памятниках архитектуры, живописи, скульптуры и прикладного искусства; 5) письменные, каковыми считаются любые тексты, записанные буквами, цифрами, нотами и другими знаками письма.

В принципе лишь сочетание данных всех типов источников позволяет составить всестороннее представление о средневековом обществе. Однако в практической работе медиевиста они играют неодинаковую роль. Вещественные источники имеют наибольшее значение при исследовании раннего средневековья. Фольклорные, этнографические источники, напротив, наиболее важны для изучения позднего средневековья, так как за редкими исключениями при передаче информации по памяти более или менее точно сохраняются реалии и представления лишь сравнительно недавнего времени. Главными же для всех периодов средневековья и

почти для всех аспектов его истории являются источники письменные, причем с течением времени, в связи с распространением грамотности и улучшением условий хранения рукописей, их количество, разнообразие и информативность возрастают.

Средневековые письменные источники уместно разделить на три класса: 1) нарративные (повествовательные), описывающие реальную или иллюзорную действительность во всем богатстве ее проявлений и в относительно свободной форме; 2) документальные, фиксирующие отдельные моменты преимущественно социально-экономической, социально-юридической и социально-политической жизни посредством специальной, во многом формализованной лексики; 3) законодательные, которые, будучи также юридическими по форме, отличаются от документальных тем, что отражают не только (подчас и не столько) существующую правовую практику, но и преобразующую волю законодателя, желающего эту практику изменить, а главное — попыткой упорядочить общественные отношения, систематизировать социальные градации и ситуации. Постепенно, особенно в эпоху Возрождения, в рамках нарративных, а отчасти и законодательных источников конституируется особый класс научной литературы, где описание явлений уступает место раскрытию их сущности при помощи теоретического анализа.

Несколько раньше от нарративных памятников отделилась художественная литература, отображающая действительность путем обобщения различных явлений в художественных образах.

Названные классы письменных источников распадаются на виды. Так, среди нарративных источников выделяют исторические повествования, специально освещающие ход политических (по преимуществу) событий; разнообразные агиографические сочинения, рассказывающие о подвижничестве и чудесах святых; памятники эпистолярного творчества; проповеди и всевозможные наставления; до определенного времени также научная и художественная литература. В свою очередь они могут быть поделены на многочисленные разновидности. Например, среди исторических сочинений средневековья различают анналы, хроники, биографии, генеалогии и так называемые истории, т. е. посвященные какому-либо конкретному событию или отрезку времени «монографии». Хроники делят по различным признакам на всемирные и местные, прозаические и стихотворные, церковные и светские, расчленяя последние на сеньориальные, городские и т. д.

Будучи удобной в работе, эта классификация, разумеется, достаточно условна. Ведь монета или исписанный пергаментный свиток могут рассматриваться одновременно как источник вещественный, художественно-изобразительный и письменный. Средневековые нарративные источники нередко включают в себя тексты документов, а последние — пространные экскурсы повествовательного характера. Отнесение источника к тому или иному разряду определяется спецификой информации, получаемой при анализе его с той или иной точки зрения.

Общая характеристика средневековых источников и методов их изучения. Средневековые письменные источники по сравнению с источниками по истории античности или нового времени обладают определенными особенностями. В силу малого распространения и в целом низкого уровня грамотности в средние века к письму обращались сравнительно редко. Культура той эпохи, прежде всего раннего средневековья, была в значительной мере устно-ритуальной, так что информация в основном передавалась по памяти.

Такое положение вещей было во многом связано с языковой ситуацией. За исключением Византии, где писали на понятном для большинства населения греческом языке, Руси, где пользовались старославянским, Болгарии и Сербии, где применялись оба эти языка, а также мусульманской Испании, где в ходу был арабский, в средневековой Европе писали по большей части на латыни, мало понятной или вовсе непонятной для большинства населения. В результате между живым разговорным языком и языком письменным существовал разрыв, сказавшийся на стиле, терминологии и характере использования изучаемых источников. Подобный разрыв существовал и в Византии, где литературные произведения создавались на архаизированном языке, подражающем языку античной классики. Положение стало меняться только во второй период средневековья, когда появляется все больше текстов на народных языках. К XIVXV вв. в большинстве стран Западной Европы они уже преобладают, однако в некоторых областях общественной жизни (дипломатия, церковь, наука) латынь сохраняет свои позиции вплоть до нового времени. Кроме того, в ряде стран латынь сосуществовала сразу с двумя народными языками — местным и чужеземным (французский язык в Англии XIIXIV вв., немецкий язык в Венгрии, Чехии, Прибалтике в XIVXVI вв. и т. д.).

Современную науку интересуют и те аспекты жизни средневекового общества, которые создатели источников освещать не собирались — либо по идейным соображениям, либо потому, что это казалось им слишком банальным и недостойным внимания. Технология производства, урожайность сельскохозяйственных культур, имущественное расслоение, тип семьи, повседневная жизнь, мировосприятие народных масс — все это и многое другое крайне редко находило непосредственное отражение в источниках. Искомые сведения присутствуют, как правило, в виде скрытой информации (запечатлевшейся помимо воли автора), уловить которую бывает чрезвычайно трудно.

До недавнего времени источниковедение различало внешнюю и внутреннюю критику источника, т. е. анализ рукописной традиции, стиля, формуляра текста, и, с другой стороны, анализ его смыслового содержания. Однако современное источниковедение основывается на комплексном, целостном изучении памятника. Изучение, например, эволюции формуляра документа проливает свет на социально-экономическое развитие общества, а исследование содержания текста нередко становится решающим при определении его достоверности, датировке и т. д.

Незаменимую помощь в интерпретации источника как продукта определенной социокультурной среды оказывают неписьменные источники и изучающие их вспомогательные исторические дисциплины: историческое ландшафтоведение, археология, этнография, ономастика (наука об именах собственных, в том числе о географических названиях), искусствознание, нумизматика и др. Не менее важно хорошо знать средневековые реалии, ориентироваться в средневековой генеалогии, геральдике, хронологии, метрологии, титулатуре, географии, а также в церковной топике (в типичных, часто употребляемых образах и выражениях) и догматике. Рассмотрение источников в их историческом контексте следует сочетать с изучением их рукописной традиции, судьбы в рамках многовековой истории архивных и библиотечных фондов. Этим занимаются такие специальные дисциплины, как кодикология — наука, изучающая средневековую рукописную книгу в целом; палеография, рассматривающая древнее письмо как таковое; археография, занимающаяся выявлением, обработкой и изданием текстов; дипломатика, анализирующая документы с точки зрения их подлинности, типичности и т. п.; сфрагистика (сигиллография), исследующая печати.

Надежным средством познания прошлого остается апробированный многими поколениями ученых метод сочетания данных различных видов и классов источников, которые, освещая общество как бы с разных сторон, не просто дополняют, но и корректируют друг друга. В последние десятилетия этот метод получил дополнительный импульс в связи с развитием междисциплинарных исследований.

Широко проникают в медиевистику количественные методы анализа источников.

Источники по истории VXI вв. Раннее средневековье характеризуется переходом от античности и варварства к феодализму, и это в полной мере отразилось на источниках VXI вв. Это эпоха господства натурального хозяйства, слабых торговых и иных связей между странами и областями, весьма примитивной государственности, низкой грамотности и растущей клерикализации культуры.

В раннее средневековье большинство населения Западной и Южной Европы жило по старым римским законам, постепенно приспособляемым к меняющейся действительности. В VI в. по распоряжению византийского императора Юстиниана I они были кодифицированы. Это законы римских императоров II — начала VI в. (так называемый Кодекс Юстиниана), «Новые законы» (новеллы) самого Юстиниана, систематизированные высказывания наиболее авторитетных юристов античности (так называемые Дигесты, или Пандекты), а также краткий специальный учебник права (Институции). Все они составили обширный свод, получивший позднее, в XII в., название «Корпус юрис цивилис» — «Свод гражданского права». Тогда же, в XII в., оформился и так называемый «Корпус юрис каноницис» — «Свод канонического права», вобравший в себя важнейшие акты церковного законодательства; последнее помимо собственно церковных дел регулировало также многие сферы повседневной жизни верующих. Поскольку законодательная комиссия Юстиниана отбирала те из древних законов, которые сохраняли значение, не только «Новеллы», но и весь «Свод гражданского права» является ценным источником по истории VI в. В дальнейшем в Византии этот памятник неоднократно перерабатывался, послужив основой для всего раннесредневекового византийского законодательства («Эклога» 726 г., «Василики» 886— 912 гг. и др.).

На Западе Свод Юстиниана почти не был известен до XIXII вв., когда в условиях возникшего оживления товарно-денежных отношений и усиления королевской власти началась так называемая рецепция (перенимание и усвоение) римского права. До этого западноевропейские юристы пользовались более ранним сводом римских законов — Кодексом императора Феодосия II (438 г.). На его основе в начале VI в. в некоторых варварских королевствах были составлены юридические компиляции, предназначенные для романизированного населения («Римский закон вестготов» и др.). Это романизированное население и в дальнейшем придерживалось римских правовых норм, превращавшихся постепенно в обычай. Римское право оказывало определенное влияние и на формирующееся королевское законодательство.

Германские, кельтские и славянские народы, обосновавшиеся на территории бывшей Римской империи, сохранили свои древние обычаи, передававшиеся изустно из поколения в поколение и менявшиеся очень медленно. Образование у них государств, а также тесное соприкосновение с «римлянами», имевшими письменные законы, вызвали необходимость в фиксации этих обычаев на письме. Результатом явились записанные с конца V в. по начало IX в. судебники, известные в нашей медиевистике как «правды» (Бургундская, Вестготская, Салическая, Саксонская и т.). На Британских островах в связи с замедленными темпами феодализации такие судебники были составлены позднее, в VIIXI вв., в Скандинавии по той же причине — в XIIXIII вв., причем в обоих случаях на народных языках в отличие от континентальных судебников, записанных на латыни.

Представляя собой запись действующих правовых норм, варварские правды, однако, не были вполне адекватны древним обычаям. Составители записывали далеко не все из них, фиксируя в основном штрафы и другие наказания за различные преступления и проступки; производя отбор, они вносили в текст и некоторые добавления и изменения, отражающие складывание нового общественного строя и государства. Тем не менее ранние редакции правд сохранили важнейшие нормы древнего обычного права; в этом плане особый интерес представляет Салическая правда, созданная в начале VI в. (см. гл. 4).

Из добавлений и поправок к правдам постепенно выросло королевское законодательство. Наиболее значительным его памятником являются капитулярии франкских королей (от латинского слова capitula — главы, на которые подразделялся текст законов), обретшие свою классическую форму на рубеже VIIIIX вв. Сочетая в себе черты публичного, т. е. государственного, и частного, т. е. вотчинного, права, капитулярии содержат разнообразнейшую информацию о хозяйстве, социальном строе, политических институтах, военном деле и т. п.

По сравнению с законодательными источниками, доступными исследователю истории практически всех стран Европы той эпохи, документальные источники распределяются по регионам очень неравномерно, что объясняется как неодинаковой изначальной распространенностью документации в разных странах, так и неодинаковой ее сохранностью. В Северной и Центральной Европе к письменному оформлению сделок, распоряжений и других актов стали прибегать (притом изредка и в основном по инициативе государства и церкви) только на исходе раннего средневековья; до этого деловые соглашения заключались при помощи торжественных ритуализированных процедур на народных собраниях в присутствии значительного числа свидетелей. На территории бывшей Римской империи составление документов оставалось достаточно привычным делом, однако в ряде случаев внешние факторы, например захват арабами большей части Испании или турецкое завоевание Византии, приводили к гибели архивов, ломали сложившееся публичное делопроизводство и почти полностью лишили нас раннесредневековой документации из этих стран. Недолговечность папируса, на котором в основном писали в то время, также препятствовала сохранению этой документации. В значительном количестве она уцелела (благодаря особым климатическим условиям) только в Египте; немногочисленными, в несколько десятков единиц, памятниками представлены также Италия и Галлия. От VIII в. до нас дошли сотни документов (теперь уже на пергамене), преимущественно из Италии, прирейнской и придунайской Германии и Северо-Восточной Франции, от IXX вв. — также из других районов Франции, из Испании и Англии. В XI в. количество западноевропейских документов (называемых чаще всего грамотами, а также хартиями, актами) измеряется уже многими тысячами. Подавляющее большинство их происходит из церковных архивов и сохранилось не в подлинниках, а в копиях — как правило, переписанных, иногда с сокращениями и вставками (интерполяциями), в специальные сборники  так называемые картулярии (от латинского carta — грамота). Практически все документы этого времени написаны на латыни.

Документы делопроизводства раннего средневековья закрепляли разнообразные, хотя и не все существовавшие тогда правоотношения. Они фиксировали постановления королевских, реже — княжеских судов, личные распоряжения и пожалования монархов (так называемые дипломы), акты дарений, купли-продажи, обмена и предоставления в держание земли, оформляли завещания, вступление в зависимость, а также некоторые процедуры церковной жизни: избрание аббатов, освящение церквей и т. д. Лучше всего сохранились грамоты, удостоверяющие законность смены земельного собственника. Акты о вступлении в зависимость, арендные договоры, довольно быстро терявшие значение, берегли меньше; сделки с движимым имуществом, долговые обязательства, решения по уголовным делам и т. д. сравнительно редко подлежали тогда фиксации на письме, как слишком маловажные в глазах современников.

Грамоты составлялись по определенным образцам, они назывались формулами. В абстрактной форме, без упоминания конкретных имен, дат, географических названий, чисел в них излагалось существо дела: дарение земельного участка, освобождение раба и т. п. Отражая несомненно типичные правоотношения, формулы как источник по социально-экономической и социально-политической истории очень ценны; иногда (как это было, например, в вестготской Испании) наличие сборника формул отчасти компенсирует утрату настоящих документов. Но в целом благодаря своей конкретности (а порой и отступлениям от образца) грамоты, тем более комплексы грамот, неизмеримо богаче информацией. Это важнейший источник по истории экономики, общественного строя, политических институтов, верований, по хронологии, ономастике, географии, генеалогии.

Наряду с документами делопроизводства в распоряжении историка раннего средневековья имеются документы инвентарные, представленные главным образом описями церковных поместий. Науке известны несколько их десятков (в основном французских, немецких и итальянских), созданных с VI по XI в. Называют их обычно политиками, что по-гречески означает «многолистные», т. е. попросту книги. В большинстве своем это перечни крестьянских держаний, как правило, с указанием местонахождения и причитающихся с них повинностей, иногда также имен и социального статуса держателей и членов их семей. Эти и некоторые другие данные, содержащиеся в полиптиках, давно сделали их классическим источником по истории раннефеодальной вотчины. В последние годы они активно используются также при изучении демографии, истории поселений и социальной психологии.

Раннесредневековые нарративные источники разнообразны и многочисленны. До нас дошли, разумеется, далеко не все сочинения, созданные в ту эпоху. Очень немногие из них пользовались даже региональной, тем более общегосударственной известностью; большинство авторов довольствовалось составлением одного, доступного весьма ограниченному кругу лиц, экземпляра, судьба которого зависела от множества случайностей (войн, пожаров и т.), не говоря уже о перипетиях политической и религиозной борьбы, в ходе которой расправлялись не только с людьми, но и с книгами. Дороговизна пергамена также мешала сохранности раннесредневековых сочинений, поскольку нередко старый текст соскабливали, чтобы освободить место для нового (так называемые палимпсесты).

Среди историографических сочинений раннего средневековья на первое место следует поставить «истории» — крупные произведения, посвященные серии значительных и в основном современных автору политических событий. Примером может служить «История войн Юстиниана» византийского историка Прокопия Кесарийского (VI в.), написанная в традициях классической античной историографии. Несколько иной характер имеют западноевропейские «истории» того времени: «История франков» Григория Турского (VI в.), «Церковная история народа англов» Беды Достопочтенного (VIII в.). Они создавались в рамках позднеантичной христианской традиции, делавшей упор на изложение истории от сотворения мира. Текущие события занимают центральное место и здесь, но они лишь венчают пространные повествования о давних временах, построенные на Библии, сочинениях предшественников и устных преданиях. Такие повествования послужили одним из истоков жанра хроники, представляющего собой соединение оригинального конкретного рассказа о современных и хорошо известных автору событиях в одной стране (княжестве, городе) с компилятивным и схематичным очерком «мировой» истории предшествующего периода.

Наряду с историями и хрониками средневековая историография представлена также биографиями (например, «Жизнь Карла Великого» Эйнгарда, начало IX в.) и анналами — погодными записями наиболее важных событий. Анналы являются достаточно краткими, сухими, внешне беспристрастными перечнями малосвязанных между собой основных вех политической и церковной жизни, пришедшихся на тот или иной год. Большинство анналов называются по монастырям и кафедральным соборам, в которых они создавались. Расцвет западноевропейской анналистики приходится на VIIIX века.

Важным источником по истории раннего средневековья являются агиографические сочинения: жития реальных и вымышленных людей, причисленных церковью к лику святых, описания их подвижничества, мученичеств, видений и чудес. Создание большинства из них приходится на период христианизации (в Галлии это IVVI вв., в Британии и Германии  VIIVIII вв. и т.), а также на время крупных потрясений внутри самой церкви, например на эпоху иконоборчества в Византии (VIIIIX вв.). Разумеется, события, о которых повествуют агиографы, следуя определенному принятому трафарету, иногда вымышлены, однако авторы сообщают и о вполне реальных людях, которых знали лично, в том числе о крупных политических деятелях [о канцлере Людовика Благочестивого аббате Бенедикте Анианском, о «крестителе Скандинавии» гамбургском епископе Ансгарии (IX в.) и др.]. Кроме того, даже самые неправдоподобные жития содержат огромное количество побочной и потому достаточно достоверной информации по истории материальной культуры и экономики, судопроизводства, классовых конфликтов, быта и нравов, верований, а также по исторической географии и генеалогии. Будучи наиболее читаемым, а главное пропагандируемым с церковной кафедры жанром ран-несредневековой литературы, агиография ценна также для изучения духовной культуры простого народа. С этой же точки зрения значительный интерес для медиевиста представляет церковная проповедь. Поясняя сложные места из Библии, внедряя в сознание паствы христианские заповеди, рассказывая о подвигах и благодати праведников, проповедник должен был, дабы сделать свою речь доходчивой и действенной, учитывать кругозор и умонастроение прихожан и поэтому обязательно приводил примеры из жизни, апеллировал к их представлениям о мире, справедливости, добре и зле. При работе с этим источником главная проблема — отделить реальные штрихи от общих мест (топосов).

Публицистика в рассматриваемую эпоху еще не выделилась в самостоятельный жанр и была как бы растворена в историографии, а также в посланиях (ценных как источник и по другим аспектам истории, от экономики до философии) и особенно в трактатах, имевших часто открыто дидактический характер. Таковы, например, трактат «О дворцовом и государственном управлении», написанный реймсским архиепископом Гинкмаром для короля Карла Простоватого (конец IX в.), и трактат «Об управлении империей», адресованный византийским императором Константином VII Багрянородным своему сыну Роману (середина X в.). Подобные наставления интересны не только как памятники общественной мысли; они содержат важные сведения о государственном строе, внешней политике, соседних народах, взаимоотношениях внутри господствующего класса и т. д. По-своему прагматично и большинство других, неполитических трактатов. Так, «Христианская топография» византийского купца Косьмы Индикоплова (VI в.) рассказывает об облике и богатствах заморских стран, о торговых путях, ведущих в эти страны; «Установление для мирян» орлеанского епископа Ионы (начало IX в.) имеет целью привить франкской знати христианские нормы бытового и публичного поведения; анонимный английский трактат начала XI в. «Обязанности различных лиц» служит наставлением вотчинникам в вопросах хозяйствования и в отношениях с вассалами. Несколько более академичны общие и специальные энциклопедии того времени: «Этимологии» Исидора Севильского (начало VII в.), «О вселенной» майнцского архиепископа Рабана Мавра (начало IX в.), византийские «Геопоники» (середина X в.), представляющие собой сумму агрономических и агротехнических знаний. Эти сочинения содержат интересный, иногда уникальный материал по самым разным вопросам; ценность его, однако, снижается тем, что создатели таких компендиумов часто (в том числе говоря о праве, экономике, географии) основывались не на современных свидетельствах, а на сообщениях наиболее чтимых древних авторов.

Будучи не всегда оригинальными, произведения раннесредневековых писателей являются именно поэтому важным источником по истории образованности и культуры в целом, так как позволяют понять, что читали изучаемые авторы и их современники, что и в каком виде сохранило раннефеодальное общество из классического наследия. Многое в этом плане может дать и анализ (качественный и количественный) рукописной традиции — ведь подавляющее большинство сочинений античных писателей дошло до нас именно в раннесредневековых списках, как византийских, так и западноевропейских. С этой же точки зрения целесообразно подходить и к художественной литературе этой эпохи, по крайней мере «ученой», латиноязычной литературе, нередко также подражательной. Помимо того что из нее можно почерпнуть сведения о многих сторонах придворной, военной, социально-политической, а иногда и хозяйственной жизни, сама тематика и стиль ее, ориентация на определенную (чаще всего античную или библейскую) систему художественных образов проливают свет на культурное развитие общества.

Принципиально иной облик свойствен народной литературе раннего средневековья, тесно связанной с фольклором и представленной по преимуществу героическими песнями и сказаниями, создававшимися уже на народных языках. Таковы немецкая «Песнь о Хильдебранте» и английский «Беовульф», дошедшие в списках IXX вв., германский эпический памятник «Песнь о Нибелунгах», французская «Песнь о Роланде», исландские саги, уцелевшие в записях и обработке XIXIII вв. В любом случае, однако, это произведения раннего средневековья, отражающие реалии и мышление этого периода. Памятники раннесредневекового эпоса служат очень ценным, иногда незаменимым (как саги) источником по самым разным вопросам, рисуя нам живую, красочную картину общества.

Источники по истории XIXV вв. Прогресс производительных сил, рост городов, формирование централизованных государств, наступление нового этапа в истории культуры в период развитого феодализма сказались и на характере источников. Их становится намного больше, появляются новые виды, усложняется структура. Углубление общественного разделения труда, развитие товарно-денежных отношений требовали более детального юридического оформления договоров и сделок, а совершенствование аппарата управления, расширение его функций повлияли на официальное делопроизводство.

Дипломатика различает акты публичные и частные. К числу первых относятся грамоты и дипломы императоров, королей, феодалов, обладавших суверенными правами, городских коммун и сеньорий, а также глав церковного управления — римских пап, патриархов и епископов. К грамотам на шнурках нередко привешивались печати, по названию которых иногда именовали и сам документ. В Византии, например, императорские пожалования в виде грамоты с золотой печатью назывались хрисовулами («злато-печатным Словом»), а в папской канцелярии, где использовались свинцовые печати — буллы, сами «апостольские послания» стали именовать буллами. К частным актам относят документы, составленные нотариями, лицами, получившими специальное юридическое образование и обладавшими особым статусом, который давался им императорами, королями или папами. Нотарии составляли документы по строго определенным образцам для каждого типа актов. В случае нарушения условий сделки пострадавшая сторона могла представить нотариальный акт в суд как официальный документ для разбора дела. Нотариальными актами оформлялись купля-продажа имущества, долговые обязательства, сдача в аренду, контракты по транспортировке грузов и фрахт судов, заключение коммерческих соглашений и образование торговых обществ, завещания, дарения, отпуск на волю рабов и т. д. Нотариальные акты дошли до нас в основном в виде копий или кратких записей (минут) в составе картуляриев, сдаваемых для хранения в городские архивы. Богатейшими собраниями актов располагают, например, архивы Италии. Институт нотариата получил наибольшее распространение в XIIXV вв. в странах Средиземноморья. С конца XIV в. дорогостоящие для заказчиков нотариальные акты начинают вытесняться частными записями, не имевшими юридической силы. Их распространению содействовали торговые компании с развитой системой внутреннего делопроизводства. Компании и банки, а также отдельные купцы использовали для учета движения капиталов и товаров книги бухгалтерской отчетности (счетные книги). Постепенно, с середины XIV в. эти счетные книги, основанные на наиболее совершенной для того времени бухгалтерской системе, с взаимопроверяемыми статьями дебита и кредита, стали использоваться и в финансовой практике итальянских республик (Флоренции, Генуи, Венеции) и других государств Западной Европы. Для ориентации в сложном мире коммерции создавались руководства по ведению торговли, с информацией о конъюнктуре на всех известных рынках Европы и Левана. Наиболее известна из них «Практика торговли» флорентийца Фран-ческо Балдуччи Пеголотти (первая половина XIV в.).

Важными источниками по истории хозяйства являются земельные описи и кадастры (переписи населения, уплачивавшего налоги), составляемые с фискальными целями. К ним относятся, например, английская «Книга Страшного суда» (1086) —материалы всеобщей поземельной переписи королевства, произведенной с целью определить возможности налогообложения на территории Англии, а также «Сотенные свитки» — описи земельных владений Англии конца XIII в. Византийские земельные описи назывались практиками. Они составлялись либо в связи с передачей земельному собственнику определенных владений с правом сбора налогов в свою пользу, либо в связи с очередной кадастрской ревизией. В основном сохранились монастырские практики.

Большим разнообразием отличаются юридические источники периода развитого феодализма. Подъем городов, складывание городского самоуправления требовали правовой регламентации как внутригородской жизни, так и отношений с феодальными сеньорами. На основе договоров с последними, местных обычаев и рецепции римского права формируется собственно городское право, отраженное в городских хартиях и статутах. Одной из наиболее древних является хартия, пожалованная французским королем Людовиком VI городу Лорису (Орлеанэ) в первой половине XII в. По ее образцу давались многие другие хартии, оформлявшие ограниченные городские привилегии на землях королевского домена. Статуты итальянских городов, нередко объединяемые в большие, веками составлявшиеся своды, как, например, «Книга прав Генуэзской Республики», предусматривали гораздо более широкие свободы, оформляли независимость городов-коммун от феодалов и автономию от императорской власти, регламентировали все стороны хозяйственной жизни. Помимо городских статутов существовали статуты цехов, торговых корпораций, университетов, уставы монастырей. Первым европейским цеховым статутом была византийская «Книга эпарха» X в. — сборник постановлений, касающихся торгово-ремесленных коллегий Константинополя (см. гл. 5). Однако цель составления «Книги эпарха» заключалась в детальном правительственном регулировании и контролировании деятельности коллегий, лишенных хозяйственной самостоятельности. Иной характер имели цеховые статуты западноевропейских городов XIIIXV вв., оформлявшие создание и функционирование самоуправляемой цеховой общины с присущей ей социальной иерархией мастеров, подмастерьев и учеников. К ним относятся, например, «Книга ремесел города Парижа» XIII в., многочисленные уставы цехов германских городов (Кёльна, Любека, Франкфурта и др.) XIVXV вв.

В XIIIXV вв. составляются записи феодального обычного права, действовавшего в отдельных областях или провинциях Западной Европы. К ним относятся французские кутюмы, немецкие «зерцала», испанские фуэрос. Эти памятники хорошо отражают специфические формы феодальной земельной собственности, структуру господствующего класса, характер эксплуатации крестьян, местные особенности административного управления и судопроизводства. Некоторые кутюмы, особенно южнофранцузские, испытали значительное влияние норм римского права. Наиболее известны «Кутюмы Бовези» — запись права Северо-Восточной Франции (конец XIII в.), «Саксонское зерцало» (начало XIII в.), с характерным разделением права на ленное (только для лиц феодального сословия) и земское (для неблагородных, но лично свободных). Права низших сословий, в том числе зависимых крестьян, в этом законодательстве не фиксировались. К этой же категории источников относится и право государств крестоносцев на Востоке — «Иерусалимские ассизы», также распадающиеся на «Книги Ассиз Высшего Суда» и «Книги Ассиз Суда горожан», а также «Ассизы Романии», составленные в Морее, на Пелопоннесе, на рубеже XIII и XIV вв. Первоначально «Ассизы Романии» были не официальной, а частной судебной компиляцией. Кодификация их была произведена Венецианской республикой в XV в.

Наряду с записью кутюм в государствах Европы развивалось и королевское (императорское) законодательство: ордонансы во Франции и Англии, привилегии, патенты и мандаты в Священной Римской империи. Византийское право в это время по-прежнему основывалось на нормах Юстинианова права. Различные юридические компиляции (Прохирон и Василики конца IX в., Пира XI в., «Шестикнижие» фессалоникийского судьи XIV в. Константина Арменопула) лишь систематизировали и комментировали это право, а также несколько модернизировали его. Императорские законы в Византии назывались новеллами. В XIXV вв. они чаще всего издавались в виде жалованных грамот.

Новые виды источников появляются в период становления сословной монархии. Это парламентские акты и статуты в Англии, протоколы заседаний Генеральных и провинциальных штатов во Франции, акты германских имперских собраний, решения кастильских и арагонских кортесов и т. д.

Протоколы судебных решений и заседаний непосредственно отражают различные стороны имущественных и социальных отношений, позволяют проверить эффективность и направленность действующего законодательства. В XIIIXV вв. наряду с королевскими и городскими, а также вотчинными судами появляются специализированные судебные магистратуры, рассматривающие определенный род дел. К ним относится, в частности, венецианский апелляционный суд по торговым искам. Акты специальных судебных комиссий (например, инквизиции) содержат важные сведения по политической истории, истории классовой борьбы и народно-еретических движений.

Стремление к систематизации знаний, хозяйственного опыта привело к умножению такого вида источников, как трактаты. Они охватывают почти все сферы науки и общественной практики: от математики и астрономии до политики, военного дела и земледелия. К агрономическим трактатам относятся, например, византийские «Геопоники» (X в.) и сочинение итальянца Пьетро Крешенци (1305). Большую известность получил трактат византийского императора Константина VII Багрянородного «Об управлении империей» (X в.). В ряде теологических трактатов, например в «Сумме теологии» Фомы Аквинского (XIII в.), изложены, помимо прочего, средневековые экономические теории. Трактат английского аббата Неккама «Об утвари и орудиях труда» (конец XII в.) детально рисует картину крестьянского хозяйства.

Среди нарративных источников XIXV вв. наиболее важны исторические сочинения — анналы, хроники и истории. В XIIXIII вв. анналы, особенно церковные, с их схематизмом, локальностью все более вытесняются хрониками, авторами которых нередко были и светские люди. Хронисты XIIXV вв. обладали несравненно большим кругозором, чем их предшественники — анналисты. С XIII в. они нередко писали свои сочинения не на латыни, а на народных языках. Хроники отличаются большей детальностью описания событий, их авторы не просто регистрировали факты, но и стремились дать им собственную, пусть идеалистическую, интерпретацию. Вера в чудеса, божественное провидение (провиденциализм), отсутствие критики источника отличали хро-нистику XIIXIV вв. Большое число хроник связано с историей крестовых походов. Среди них «Деяния франков и прочих иеруса-лимцев», написанные простым и не слишком образованным рыцарем, участником Первого крестового похода; «Деяния бога через франков» (начало XII в.), чьим автором был ученый аббат Гвиберт Ножанский; «Взятие Константинополя» одного из вождей Четвертого крестового похода, маршала Шампани Жоффруа Виллардуэ-на, и описание того же события амьенским рыцарем Робером де Клари. Две последние хроники написаны на французском языке. С XIII в. создаются сводные хроники, относящиеся к истории страны в целом. Это Большие французские хроники, Сент-Олбан-ские хроники в Англии (XIIIXV вв.), Всеобщая испанская хроника, составленная в XIII в. кастильским королем Альфонсом X и продолженная в XIV в. В Италии и Германии хроники в основном освещают историю отдельных областей и городов. Со второй половины XIII в. появляются и историко-мемуарные произведения, например Жана де Жуанвиля, маршала Шампани (конец XIII — начало XIV в.) и Филиппа де Коммина, советника короля Людовика XI (конец XV в.). С конца XIV в. в Италии зарождается гуманистическая историография, более решительно разрывающая с провиденциализмом, стоящая на позициях рационального истолкования событий с элементами научной критики источника. Вместе с тем она испытала значительное влияние образцов античной историографии («История Флоренции» Леонардо Бруни, конец XIV в., и др.). Эти образцы никогда не были забыты в Византии, где исторические сочинения довольно четко делились на «истории», написанные классическим языком и охватывающие сравнительно небольшой промежуток времени, и «хроники». Византийские хроники делятся на всемирные, с сухим, суммарным изложением фактов, начиная от сотворения мира до времени составления хроники, краткие (памятные хронологические записи произвольно отбираемых событий) и местные, появившиеся в период децентрализации Византии, в XIIIXV вв., и освещающие историю отдельных династий или городов. С XIV в. в Византии также появляются историко-мемуарные произведения (сочинение императора Иоанна VI Кантакузина, «Малая хроника» Георгия Сфрандзи и др.).

Значительное влияние на историографию и на другие жанры литературы оказывала риторика. Многие собственно риторические произведения содержат ценную информацию об исторических явлениях и реалиях. Это так называемые экфрасы (описания) византийских городов и энкомии (похвальные слова) императорам и другим политическим и церковным деятелям.

Наши знания о средневековом мире, о системе дорог и коммуникаций в значительной мере основываются на «Книгах путешествий», итинерариях (описаниях маршрутов путей), навигационных картах-портоланах. Наиболее известна «Книга» венецианского путешественника XIII в. Марко Поло, посетившего страны Леванта, Юго-Восточной и Средней Азии, Китая.

Немалую ценность представляет и средневековое эпистолярное наследие, насчитывающее сотни тысяч писем, различных по типу и содержанию: от деловых и дипломатических до литературных, рассчитанных на публикацию и широкое распространение и создаваемых по строго соблюдаемым специальным канонам.

Большая группа источников отражает разные стороны деятельности римско-католической и православной церквей. Это и акты соборов, и папские и патриаршие послания и постановления, и богатейшая богословская и полемическая (против иноверцев, еретиков, схизматиков, вероотступников) литература. Для медиевиста интересна и церковная проповедь, дающая представление о системе ценностей средневекового человека, о его мировосприятии, о позиции церкви по важнейшим политическим, экономическим и моральным вопросам. Правила составления и произнесения проповеди предписывала гомилетика, специальная дисциплина, опиравшаяся на многовековую практику риторики. Покаянные книги (пенитенциалии) в отличие от проповедей предназначались не для оглашения, а для внутреннего использования проповедниками. Классифицируя и анализируя типичные прегрешения прихожан, назначая за них разные виды покаяния, пенитенциалии содержат богатый материал о повседневной жизни простых людей, о народной культуре средневековья.

Весьма многообразны и литературные памятники периода развитого феодализма — от рыцарского романа и поэзии трубадуров и вагантов до народных песен и баллад.

Глава 2. Понимание сущности феодализма в исторической науке

Понимание феодализма в историографии XVIII в. Термин «феодализм» стал широко употребляться в исторической науке с начала XVIII в. Произошел он от латинского слова feodum — феод, которым в средние века во многих странах Западной Европы обозначались наследственное «условное» земельное держание, получаемое вассалом от сеньора на условии выполнения какой-либо (обычно военной) службы.

Историки эпохи Просвещения впервые стали рассматривать феодализм как строй, господствовавший в средневековой Европе, трактуя его только как политическую или правовую систему. Главными чертами феодализма некоторые из них считали политическую раздробленность и как следствие ее — господство в средние века папской теократии. Другие, в частности Монтескье и Мабли (во Франции), определяли феодализм как систему феодов и феодальной иерархии.

Историки-просветители относились к феодализму, как и к средневековому периоду, в целом отрицательно.

Понимание феодализма в историографии первой половины XIX в. Историки первой половины XIX в. в определении сущности феодализма недалеко ушли от историков эпохи Просвещения, хотя в отличие от них оценивали феодализм как положительное историческое явление: реакционные романтики — потому, что видели в нем свой политический идеал, либерально-буржуазные — потому, что в рамках феодального строя зародились, выросли в борьбе с дворянством предшественники современной им буржуазии в лице «третьего сословия». И те и другие в большинстве своем также понимали феодализм как систему политической раздробленности или господства вассально-ленных отношений. Французский буржуазно-либеральный историк Ф. Гизо дал на этой основе определение феодализма, надолго затем укоренившееся в буржуазной медиевистике. Основными чертами феодализма он считал: 1) условный характер земельной собственности, 2) соединение земельной собственности с верховной властью, 3) иерархическую структуру класса феодальных землевладельцев.

Формула Гизо правильно характеризовала социальные отношения, существовавшие внутри господствующего класса феодалов,

но страдала односторонностью и неполнотой, так как не затрагивала основы социальной структуры феодального строя — отношений между феодалами и крестьянами. Акцентируя внимание на второстепенных, хотя и наиболее бросающихся в глаза, его чертах, историки начала XIX в. видели в феодализме специфическое западноевропейское явление. Наиболее передовые из буржуазных ученых (О. Тьерри, Ж. Мишле — во Франции, К. Ф. Шлоссер, В. Циммерман — в Германии, Т. Н. Грановский — в России) в конкретной характеристике феодального строя подчеркивали его эксплуататорский характер по отношению к крестьянству.

Понимание феодализма К. Марксом и Ф. Энгельсом. Основоположники марксизма впервые выдвинули материалистическое понимание феодализма как особой социально-экономической формации, существовавшей на протяжении столетий у многих народов мира. Они проанализировали основные экономические и социальные черты этого строя, пути его возникновения, развития и гибели в Западной Европе.

В своих работах («Немецкая идеология», «Манифест Коммунистической партии», «Капитал», «Анти-Дюринг» и др.) К. Маркс и Ф. Энгельс дали глубокую характеристику феодального способа производства (см. введение). Научная теория феодализма и ее важнейшая составная часть — учение о феодальной ренте — позднее были развиты и обогащены в трудах В. И. Ленина («К характеристике экономического романтизма», «Развитие капитализма в России», «Аграрный вопрос в России к концу XIX века», «О государстве» и др.). Вместе с тем, характеризуя феодальный строй в целом, К. Маркс и Ф. Энгельс отмечали значительную, хотя и не определяющую роль в его структуре политического фактора (связь крупного землевладения с политической властью) и личностных связей как между крестьянами и феодалами, так и внутри класса феодалов, в виде вассально-ленной системы.

Эволюция понимания феодализма в буржуазной медиевистике второй половины XIX в. Со второй половины XIX в. буржуазные ученые также неоднократно пытались дать более глубокие, соответствующие, по их мнению, новому уровню развития науки, определения феодализма. Эти поиски отражали также возросший интерес буржуазной исторической науки к экономической и социальной проблематике в условиях быстроразвивающегося капитализма.

Такую тенденцию обнаружили уже немецкие буржуазно-либеральные историки 40—70-х годов Г. Л. Маурер, Г. Вайц, П. Рот, О. Гирке и др. Правда, все они в своих попытках определения феодализма были также близки к Гизо. Но именно они впервые на богатом конкретном материале показали, что политико-правовые признаки феодализма имеют своим основанием крупную земельную собственность. Поэтому Г. Маурер, например, связывал развитой феодализм с вотчинным строем, Г. Вайц и П. Рот, хотя и понимали процесс феодализации как утверждение бенефициальной, позднее военно-ленной системы, также видели его материальную основу в утере свободными общинниками своей земли и свободы.

Еще дальше в этом направлении пошли многие историки-позитивисты, полагавшие, что на развитие общества наряду с факторами духовными и политико-правовыми воздействуют и материальные: географическая среда, движение народонаселения, экономические отношения. Последним позитивистские ученые, особенно примыкавшие к так называемому историко-экономическому направлению, придавали нередко весьма значительное, а в некоторых конкретных исследованиях иногда даже первостепенное значение. Они ближе, чем все их предшественники, подошли к социально-экономической трактовке феодализма.

Феодализм в трактовке «классической вотчинной теории» второй половины XIX в. Эта теория широко распространилась в европейской медиевистике в последней трети XIX в. Ее создатели и последователи — К. Инама-Штернегг, К. Лампрехт, К. Бюхер и многие другие — в Германии; Н.-Д. Фюстель де Куланж, Э. Глас-сон, А. Сэ и другие — во Франции; Т. Роджерс, У. Кеннингем, Ф. Сибом и другие — в Англии; М. М. Ковалевский, П. Г. Виноградов, Н. И. Кареев, Д. М. Петрушевский, А. Н. Савин и другие — в России — при всех различиях во взглядах сходились в одном. Все они считали, что экономический фундамент феодального строя и его основную ячейку составляла крупная вотчина, основанная на барщинном труде зависимых крестьян, сидевших на помещичьей земле, в которой господствовало натуральное хозяйство. Тем самым они характеризовали феодализм не только политико-юридическими, но и социально-экономическими признаками.

Однако сторонники «классической вотчинной теории» пытались совместить это новое понимание феодализма с традиционным, политико-юридическим, что достигалось разными способами. Чаще всего историки этого толка (например, Н.-Д. Фюстель де Куланж, Э. Глассон, П. Виолле, А. Сэ, Т. Роджерс, Ф. Сибом и многие другие ученые) отличали феодализм «в собственном смысле слова» от его экономических предпосылок. Первый они определяли как вассально-ленную систему; вотчинный же, или сеньориальный (в Англии — манориальный), строй, крестьянско-сеньориальные отношения, а также натуральное хозяйство они выводили за рамки собственно феодализма, рассматривая его в качестве экономического фона последнего, развивавшегося параллельно этому политико-правовому строю.

Другие ученые историко-экономического направления включали социально-экономические признаки в характеристику феодализма, но трактовали этот строй как совокупность равноправных факторов: политического, социального, экономического, — не отводя определяющего места ни одному из них. Так смотрели на феодализм К. Лампрехт, М. М. Ковалевский, П. Г. Виноградов, Н. И. Кареев и некоторые другие. Формулировку Гизо они относили только к политической стороне феодализма; социально-экономическую же сторону они видели в господстве натурального хозяйства и вотчинного строя. Дальнейшим развитием этой концепции феодализма стала в конце XIX — начале XX в. теория «двух феодализмов» — «политического» и «социального» (ее придерживались Д. М. Петрушевский, А. Н. Савин, американский медиевист Дж. Б. Адамс и некоторые другие). Таким образом, историки-позитивисты не признавали определяющей роли социально-экономической основы феодального строя — господствующих отношений собственности; объясняя возникновение этого строя, они отдавали предпочтение роли государства или социально-психологическому фактору. Наиболее распространенным и среди сторонников вотчинной теории был взгляд, согласно которому главным источником возникновения феодального строя явилась не эволюция отношений собственности и социальной структуры общества, а необходимость для стоящего над обществом, как они считали, государства организовать военные силы страны в условиях натурального хозяйства. Для этого государство вынуждено было создать военно-ленную систему, обеспечив ее функционирование с помощью вотчинного строя. В такой трактовке и сам вотчинный строй выступал в идеализированном виде: вотчина рисовалась как орган классовой гармонии между связанными якобы общими экономическими и политическими интересами феодалами и крестьянами. При этом сторонники классической вотчинной теории игнорировали главное социальное назначение вотчины — организацию эксплуатации крестьянства, — выдвигая на первый план ее чисто хозяйственные функции. При этом вотчине необоснованно приписывалась роль единственного носителя и организатора технического и социального прогресса в феодальном обществе, особенно в раннее средневековье.

Понимание феодализма как системы личных связей. В 80-е годы XIX в. традиционная политико-юридическая трактовка феодализма была модифицирована французским историком Ж. Флак-ком, предложившим понимать феодализм как систему личных связей. Абсолютизируя роль этих связей в феодальном обществе, Флакк считал, что источником его возникновения и подлинной его основой были не поземельные, а личные отношения «верности» и «покровительства» между сеньорами и вассалами. Эти личные отношения, по мнению Флакка, возникали вне всякой связи с земельными пожалованиями, но в силу присущих людям потребностей в защите и чувства любви к близким — семье, товарищам, сеньору и ненависти к чужакам. К одной и той же сфере «личных связей» Флакк относил и вассальные связи между феодалами, и крестьянско-сеньориальные отношения. Лишь позднее, по его мнению, эти личные связи стали дополняться поземельными, которые постепенно, в XIIXIII вв., стали определяющими в феодальном обществе. Такая социально-психологическая трактовка феодализма была направлена против экономического детерминизма в подходе к истории, подчеркивая роль в ней человеческого фактора. Однако Флакк впадал в другую крайность, недооценивая роль материальных, экономических интересов в развитии феодального строя.

Понимание феодализма медиевистами «критического направления». На рубеже XIX и XX вв. начался пересмотр классической вотчинной теории, связанный с наметившимся в то время кризисом позитивистской историографии. Этот кризис проявился в отрицании закономерностей исторической действительности и т. д. В плане общеметодологическом он отражал также неприятие буржуазными учеными марксистского понимания истории.

Выражением кризиса буржуазной исторической мысли было появление в медиевистике так называемого критического направления. Оно возникло в Германии, но затем распространилось в других европейских странах. Его представители, открыто выступая против исторического материализма, обвиняли историков-позитивистов в «пособничестве» материализму и марксизму и требовали пересмотра выдвинутых позитивистами представлений и концепций. Сторонники «критического направления» стремились всемерно умалить значение экономического и социального факторов в истории, утверждали примат государства, политики и права в ее развитии. Основатель «критического направления» в Германии Г. фон Белов, а позднее один из виднейших его представителей — австрийский медиевист А. Допш (1868—1953) считали феодализм «системой управления», главную, характерную черту которой они видели в «отчуждении верховной власти» представителям «местных властей», т. е. в политической раздробленности. Эта феодальная система управления не связывалась ими ни с какими экономическими предпосылками: ни с вотчинным строем, ни с натуральным хозяйством. Господство последних в средние века они вообще отрицали. А. Допш, идя еще дальше, вообще считал вотчину предприятием «капиталистического типа». По его теории выходило, что в средние века «феодализм» как политическая система сочетался с «вотчинным капитализмом» в качестве экономической основы общества. В 20-е годы к этой точке зрения присоединился Д. М. Петрушевский, отказавшись от теории «двух феодализмов».

Дальнейшее развитие комплексного понимания феодализма. В первые десятилетия XX в. лишь немногие западные медиевисты сохраняли традиции более сложного и многостороннего подхода к феодализму. Так, известный бельгийский медиевист Анри Пиренн (1862—1935) продолжал придерживаться концепции, близкой к теории «двух феодализмов», и критиковал с этих позиций Допша. Не принимал чисто политического понимания феодализма и выдающийся французский медиевист Марк Блок (1886— 1944). Еще в 20-е годы он решительно выступил против концепции А. Допша. В своих работах 30 — начала 40-х годов М. Блок провозгласил требование комплексного изучения и понимания феодализма как целостного социального типа, определяемого условиями существования этого общества и соответствующей им духовной атмосферы. Главные признаки этого строя он видел в подчинении крестьян их господам, в наличии феодов, жалуемых за службу, в господстве отношений повиновения и покровительства внутри военного класса в виде вассалитета, в распылении политической власти, порождавшем анархию, которая лишь постепенно ослабевала по мере усиления государства во второй период феодализма (XIXIII вв.). Важным элементом экономической структуры феодализма М. Блок считал сеньорию и порожденные ею крестьянско-сеньориальные отношения. Однако, по его мнению, вотчина существовала задолго до возникновения в Западной Европе феодализма «в собственном смысле слова», т. е. вассально-ленного права, и на определенном этапе выпала из системы феодальных отношений, которые, как полагал историк, просуществовали только до конца XIII в. Иными словами, он, по сути дела, возвращался к теории «двух феодализмов» — экономического и политико-правового. Отводя столь большую роль в определении феодального строя крестьянско-сеньориальным отношениям, М. Блок в то же время отрицал их определяющее для всей структуры общества значение. Решающий фактор в его складывании и развитии М. Блок видел в системе личных связей, в которой усматривал отражение социально-психологических мотивов и представлений, порожденных примитивностью жизненного уклада, быта и мышления эпохи раннего средневековья. Считая главным средоточием феодальной системы области, входившие в империю Каролингов, он допускал, что подобные системы могли существовать и в других странах как Европы, так и иных частей света. Взгляды М. Блока на феодализм оказали очень большое влияние на современную зарубежную медиевистику.

Понимание феодализма в немарксистской медиевистике в период после второй мировой войны. В современной немарксистской медиевистике нет единого понимания сущности феодализма. Значительное число ученых придерживается традиционной политико-юридической трактовки этого термина. Часть из них смотрит на феодализм крайне узко, как на вассально-ленную систему или даже только специфическую военную организацию, возникновение и функционирование которой объясняется исключительно потребностями военной защиты и не связано с развитием вотчины и даже государства. Наиболее типичны в этом плане взгляды Ф. Гансхофа (Бельгия), Ф. Стентона (Англия), К. Стефенсона, Р. С. Хойта, К. В. Холлистера (США). Феодализм они считают специфически западноевропейским явлением. Другая группа историков, видящих в феодализме политико-правовой институт, хотя также считает вассально-ленные связи главной характерной чертой феодального общества, однако трактует феодализм в духе «критического направления», как форму государства. По мнению этих ученых, такая форма управления возникала в разное время у разных народов в результате военного завоевания или захвата власти узкой общественной группой в переходные периоды распада старых политических и экономических систем.

Феодализм, таким образом, рассматривается как временное средство оздоровления прогнившей системы, функционирующее до тех пор, пока не сложится новая, более совершенная система, не как закономерный и прогрессивный этап в развитии общества, а лишь как случайный результат политического развития. Наиболее отчетливо эта концепция выразилась в сборнике статей американских медиевистов «Феодализм в истории», изданном в 1956 г. под редакцией Р. Кулборна. Близки к ней и многие западногерманские историки, которые, однако, вносят в нее свои коррективы. Так, Г. Миттайс видит в феодализме «ленное государство», основанное на «ленном праве», социально никак не обусловленное и складывающееся там, где возникает потребность «политически организовать» обширное пространство при отсутствии развитых экономических связей. Разделяющий эту точку зрения О. Брукнер особенно настойчиво подчеркивает, что могущество господствующего класса в «ленном государстве» целиком вытекало из политических функций его представителей и никак не было связано с их богатством, в том числе земельным. Сторонники такой государственно-правовой концепции феодализма допускают существование последнего не только в Западной Европе, но и в других регионах мира и даже пытаются рассматривать его в сравнительно историческом или типологическом плане.

Наряду с разными вариантами политико-юридической трактовки феодализма в современной немарксистской историографии существует и все более распространяется широкое, комплексное его понимание. Такое понимание продолжают развивать последователи М. Блока, историки школы так называемой «новой истории», вышедшей из школы «Анналов» во Франции и Бельгии (например, Р. Бутрюш, Ш. Перрен, Ж. Дюби, Р. Фоссье и др.), а также представители близких к ней направлений «новой социальной истории» — в Италии, Англии, ФРГ, США. Все они придают большое значение крупному землевладению, сеньории и крестьянско-сеньориальным отношениям в функционировании феодализма как единой системы. Это дает им возможность вести плодотворные исследования, в том числе и сравнительно-исторического, типологического характера в области аграрной и социальной истории средневековья. Некоторые из них считают феодализм «универсальным строем», фазой общественного развития если не всех, то многих народов. Вместе с тем феодальный строй предстает в их работах более многогранным и многомерным, в том числе раскрываются мировосприятие, социальная роль и место человека в эпоху средневековья. Но при всем том ученые этой школы, как и М. Блок, отрывают во времени процесс складывания феодализма как ленной системы от формирования сеньориального строя, которое уводят в седую древность. Некоторые из них, например Р. Бутрюш, вообще разделяют понятия «феодализм» (под которым понимают вас-сально-ленную систему) и «сеньориальный режим», как это делали в свое время сторонники теории «двух феодализмов». Такого взгляда придерживаются даже многие ученые, специально занимающиеся экономической, в частности аграрной, историей средневековья; например, М. Постан и его школа в Англии различают феодализм как политическую структуру и сеньориальный строй (по-английски «манориализм») как его экономическую основу. Известный французский историк Ж. Дюби, видя, как и М. Блок, в феодализме целостную систему экономических, социальных, политических, идейных и ментальных (социально-психологических) структур, подчеркивает наличие в феодальном обществе постоянных враждебных отношений между феодалами и крестьянством. Однако определяющей основой господства в этом обществе класса феодалов он считает не столько их экономическое могущество — сосредоточение в их руках крупной земельной собственности, сколько их политические функции, переданные им государством в процессе отчуждения государственного суверенитета. Только эти политические права и выросшие на их основе идеи и представления о личной верности и покровительстве, считает Дюби, формируют социальную и экономическую структуру феодального общества — крупное землевладение и сеньориальный строй. Таким образом, Ж. Дюби в конечном счете также тяготеет к трактовке феодализма как результата определенной политической системы. При этом он выдвигает на первый план значение личных связей в происхождении «сеньориализма». Такое понимание сущности феодализма ярко отразила выдвинутая в последние годы Ж. Дюби, Р. Фоссье, Тубером теория «феодальной революции», широко распространившаяся во Франции и Италии. Ее сторонники считают, что рабовладельческий строй продолжал сохраняться в Западной Европе, несмотря на германские завоевания, до конца IX — начала X в. В это время произошла «феодальная революция», главным двигателем которой было отчуждение государством политической власти в пользу военных слуг и должностных лиц короля.

Средоточием власти этих новых правителей стали замки, в короткий срок покрывшие всю Западную Европу. Опираясь на свою мощь, их владельцы стали подчинять себе окрестное население, превращать его в своих зависимых людей и эксплуатировать их. «Революцию», таким образом, произвели представители власти, ставшие феодалами, подчинившие себе крестьян и создавшие в IXX вв. новый, феодальный, строй. Эта теория справедливо подчеркивает роль королевских пожалований широких политических, административных, судебных и налоговых прав слугам и приближенным короля в становлении феодальной собственности и сеньориального режима. Вместе с тем ее слабыми сторонами являются: положение об исключительно политических истоках феодализма, а также полное отрицание спонтанного процесса генезиса этого строя в ходе постепенного разорения масс свободного крестьянства и концентрации земельной собственности в руках крупных землевладельцев.

При всем видимом многообразии взглядов на природу и сущность феодализма, бытующих в современной западной немарксистской историографии, ей свойственны и некоторые общие черты. Это прежде всего то, что она не признает определяющую роль экономической и социальной основы феодального строя. В противовес этому подчеркивается большое, а в конечном счете решающее значение политической и правовой структуры феодального общества, а также специфического социально-психологического настроя людей средневековья, их тяготения к системе «личностных», договорных связей (внутри класса феодалов, а также между феодалами и крестьянами), которые и определяют якобы всю экономическую, социальную и политическую жизнь общества при этом строе.

Понятие феодализма в современной марксистской медиевистике. Как было уже замечено во введении, советские историки (они впервые начали развивать это понятие с марксистских позиций) понимают феодализм как социально-экономическую формацию и считают определяющими те его черты, которые характеризуют лежащий в основе этой формации феодальный способ производства: преобладание аграрной экономики, господство натурального хозяйства и крупной земельной собственности в сочетании с мелким хозяйством наделенных землей, но лишенных права собственности на эту землю крестьян, эксплуатируемых крупными землевладельцами и находящихся в более или менее тяжелой личной поземельной зависимости от них.

Советские медиевисты отмечают и такие важные признаки феодализма, как наличие вассально-ленной системы, значительная роль личных связей и частного права при этом строе, условный характер феодальной собственности и связь последней с политической властью и внеэкономическим принуждением в той или иной форме, наконец, как следствие этого — политическая раздробленность на некоторых этапах истории феодального общества.

Однако в отличие от концепций историков-немарксистов советские медиевисты считают политико-юридические признаки не главными и определяющими, но вытекающими из господства феодальной собственности и антагонистических отношений между крестьянами и феодалами. Так, значительная роль личных связей в ту эпоху, как считает большинство советских ученых, была одним из проявлений того экономического факта, что непосредственные производители — крестьяне — сидели на земле феодала, но вели самостоятельное хозяйство, и принудить их к уплате ренты можно было только с помощью личного внеэкономического подчинения феодалу, в частности наделения последнего большей или меньшей долей политической власти; личные же отношения внутри господствующего класса определялись условным характером феодальной земельной собственности, который вытекал из монопольного права феодалов на эту собственность. На этой почве сложилась и иерархическая структура класса землевладельцев, также порожденная потребностью сплочения этого класса перед лицом внешней опасности и перед лицом эксплуатируемого и враждебного феодалам крестьянства (см. введение). Значение личностных связей при феодализме определялось во многом отсутствием (за исключением Византии) по крайней мере до конца XIII — начала XIV в. централизованного государства, общегосударственного права, незащищенностью людей в обстановке постоянных внешних войн и внутренних междоусобиц, насилий крупных феодалов, потребностью более слабых в защите и покровительстве.

В политико-юридических признаках феодализма, с точки зрения советских ученых, неправомерно видеть основу феодализма еще и потому, что не во всех странах и не во все периоды средневековья эти признаки были выражены одинаково четко, а следовательно, носили не всеобщий характер. Это в первую очередь относится к вассально-ленному строю, который даже в Западной Европе играл значительную роль только в XIXIII вв., а в Византии так и не сложился, тогда как феодализм как социально-политическая система просуществовал еще много столетий. Так же обстоит дело и с политической раздробленностью, которая была характерна лишь для сравнительно короткого этапа в истории феодального общества: у большинства европейских народов уже в XIIIXV вв. феодальная раздробленность сменяется разными типами сословной, а позднее абсолютной монархии.

Находя подлинную основу феодализма в характерных для этого строя экономических и социальных отношениях, советская медиевистика видит в феодализме закономерный прогрессивный этап в истории большинства народов мира на пути от рабовладельческого или первобытнообщинного строя к капиталистическому.

Создатели и виднейшие представители советской медиевистики — Е. А. Косминский, А. Д. Удальцов, Н. П. Грацианский, С. Д. Сказкин, А. И. Неусыхин своими исследованиями прочно утвердили марксистский взгляд на феодальную вотчину как по преимуществу социальную организацию, главной целью которой была наиболее эффективная эксплуатация крестьянства. В отличие от вотчинной теории XIX — начала XX в., изображавшей феодальную вотчину как орган социальной гармонии, советские ученые раскрывают наличие в ней острых классовых конфликтов на всех этапах ее развития. При этом они подчеркивают, что хотя возникновение вотчинного строя способствовало прогрессу в сельском хозяйстве, особенно на ранних этапах феодализма, прогресс этот был связан и с крестьянским хозяйством, в котором зачастую раньше и быстрее развивались новые приемы земледелия, повышалась производительность труда. Поэтому большое значение они придают развитию производительных сил в крестьянском хозяйстве, а также судьбам крестьянства, формам его эксплуатации, его антифеодальной борьбе и мировосприятию на всех этапах истории феодализма.

Признавая натурально-хозяйственные основы феодальной экономики, историки-марксисты не считают, однако, полное и повсеместное господство натурального хозяйства определяющим признаком феодального строя. Е. А. Косминский, С. Д. Сказкин, А. В. Конокотин, Ю. Л. Бессмертный, Л. А. Котельникова, Е. В. Гутнова, М. А. Барг, А. А. Сванидзе, М. Л. Абрамсон и другие в своих конкретных исследованиях убедительно показали, что на определенном этапе развития феодального общества (с XIXII вв. в Западной Европе), когда быстро растут города, торговля, товарно-денежные отношения становятся неотъемлемым органическим элементом экономической и социальной жизни и постепенно широко охватывают феодальную деревню.Товарно-денежные отношения вносят вносят важные изменения в жизнь феодального общества, в структуру вотчины, в положение крестьян и в их отношения с феодалами, становятся на этом этапе одним из главных двигателей прогресса общества. Однако советские ученые не отождествляют эти новые явления даже на том относительно высоком уровне, которого они достигают во второй период средневековья с капитализмом (как это делали и делают некоторые западные историки). Они видят в развитии этих отношений одну из предпосылок разложения феодального способа производства и зарождения капиталистического уклада на последнем этапе развития феодальной формации. Эти взгляды на феодализм в целом разделяются и большинством историков социалистических стран.

На современном этапе большое внимание в советской медиевистике уделяется проблемам общего и особенного в развитии феодального строя в разных странах и регионах, проблемам типологии генезиса этого строя, особенностям вотчинной организации и форм эксплуатации крестьянства, процесса формирования рынка и его воздействия на феодальные структуры.

В последние десятилетия понимание феодализма, сложившееся в советской медиевистике, все шире распространяется также в марксистской историографии капиталистических стран влияние которой заметно возрастает (например, Г. Буа, П. Виллар и другие - во Франции), а также среди ученых, по существу близких к марксистским воззрениям (например, Р. Хилтон и его школа, Э. Хобсбоум и его ученики - в Англии). Влияние марксистской трактовки феодплизма сказывается и на трудах некоторых ученых школы «новой истории», или «новой социальной истории», как это видно из приведенных выше некоторых положений Ж. Дюби.

Раннее средневековье

Глава 3. Возникновение феодального строя в Западной Европе

Европейский феодализм зарождается в условиях столкновения и взаимодействия античного рабовладельческого общества с доклассовым «варварским» обществом германских, кельтских, славянских и других народов Центральной, Северной и Восточной Европы.

§ 1. Кризис рабовладельческого строя и зарождение элементов феодализма в Римской империи

Кризис рабовладения. Античное общество характеризовалось ярко выраженной социально-экономической разнородностью. Рабовладельческие виллы с их централизованным производством, основанные на непосредственной эксплуатации труда рабов, сосуществовали с поместьями, механически объединявшими мелкие самостоятельные хозяйства зависимых людей (клиентов, арендаторов разного рода, испомещенных на землю рабов), и с небольшими хозяйствами полисных крестьян, в которых рабский труд играл лишь вспомогательную роль или отсутствовал вовсе.

Рабовладельческое хозяйство было рентабельным до тех пор, пока дешевизна и стабильность притока новых рабов позволяла эксплуатировать их нещадно, не заботясь об их физическом износе. Однако со II в. н. э. приток новых рабов с варварской периферии (основного их источника) стал уменьшаться, а цена их расти. Тем самым рабовладельцы были поставлены перед необходимостью наладить естественное воспроизводство рабов в своих поместьях и вообще перейти к долговременному их использованию. И то и другое предполагало определенное снижение интенсивности эксплуатации.

Наиболее состоятельные рабовладельцы попытались компенсировать снижение доходов путем простого расширения хозяйства, т. е. прежде всего — увеличением числа эксплуатируемых рабов. Но возникшие таким образом рабовладельческие латифундии себя не оправдывали, так как при этом резко возрастали расходы на надзор за рабами и управление вообще. В этих условиях изменение отношения к рабам как к агентам производства оказалось неизбежным. В рабе начинают видеть человека, признают его право на семью, запрещают разлучать ее членов, закон все решительнее

отказывает господам в праве самим казнить рабов (теперь это можно было сделать только по решению суда), рабы получают право жаловаться в суд на плохое обращение с ними и добиваться, чтобы их продали другому человеку. Поощряется отпуск рабов на волю, законодательство предусматривает больше случаев и способов их освобождения. Однако главным стимулом для увеличения производительности рабского труда служило предоставление рабу вместе с правом на семью некоторого имущества — пекулия, под которым подразумевались не только личные вещи, но и средства производства: рабочий инструмент, скот, мастерская, участок земли. Собственником пекулия считался рабовладелец, раб же — всего лишь держателем, пользователем, но реальные права такого держателя были весьма обширными и обеспечивали ему хозяйственную и бытовую самостоятельность: он мог вступать в деловые отношения даже со своим господином, давать ему в долг, совместно с ним заключать сделки с третьими лицами. Хотя, согласно правовым представлениям, а затем и законам римлян, господин всегда имел право отобрать у раба его имущество, на практике это, вероятно, случалось нечасто, так как было невыгодно рабовладельцу к осуждалось моралью.

Наибольшее значение для судеб общественного развития имело наделение земельным пекулием сельских рабов, ставшее в период поздней античности обычным явлением, особенно в крупных поместьях — латифундиях. Стимулируя таким образом заинтересованность раба в труде и экономя на надсмотрщиках, латифундист одновременно перекладывал хотя бы часть расходов на плечи непосредственного производителя. Со временем такой раб превращался в прикрепленного к земле и продаваемого только вместе с ней самостоятельно хозяйствующего земледельца, уплачивающего господину в виде ренты определенную часть урожая.

Эмфитевсис. В поздней античности значительное распространение получает аренда — теперь уже не только на государственных и муниципальных, но и на частных землях. Аренда претерпевает качественные изменения: из долгосрочной она развивается в вечную, так называемую эмфитевтическую аренду, обеспечивающую владельцу широчайшие права, сопоставимые с правом собственности. Эмфитевт был обязан собственнику небольшой фиксированной платой (каноном), должен был вносить налоги с земли и тщательно ее обрабатывать. В остальном он мог распоряжаться ею по своему усмотрению: передавать по наследству, сдавать в субаренду, закладывать, даже продавать. В последнем случае собственник имел лишь право преимущественной покупки; не воспользовавшись им, он получал только пошлину в размере 2 % продажной цены. Съемщиками земли на эмфитевтическом праве чаще всего были крупные землевладельцы, поэтому распространение эмфитевсиса знаменовало серьезную перестройку господствующего класса в направлении феодализации.

Прекарий. Заметно большую роль стала играть и мелкая аренда, также приобретшая новые черты. Особенно показательна

эволюция так называемого прекария (буквально — «испрошенного» держания). Прекарист первоначально, по-видимому, вообще не нес каких-либо повинностей в пользу собственника, довольствовавшегося тем, что земля его не пустует и не может быть на этом основании конфискована общиной. Однако собственник был вправе в любой момент согнать прекариста с предоставленного ему участка, невзирая на то как долго тот ею обрабатывал; соответственно прекарист считался не владельцем, а лишь держателем. В эпоху домината прекарий все чаще оформляется письменно, становится долгосрочным, нередко пожизненным, и обусловливается определенными в договоре платежами. В перспективе это приводило к попаданию прекариста в зависимость от земельного собственника, но при этом владельческие права его укреплялись, а сам прекарий становился если не юридически, то фактически своеобразной формой условного землевладения, отчасти предвосхищавшей отношения зависимого крестьянина и феодала.

Патронат и коммендация. Важную роль в трансформации отношений собственности сыграло развитие еще одного древнего института, а именно патроната (патроциния), заключавшегося в самоотдаче, разумеется, не всегда добровольной, одних граждан под покровительство других, более обеспеченных и влиятельных. Такой акт назывался коммендацией. Патроцинии IIIV вв. — это, по сути дела, форма личной зависимости мелких, а также средних землевладельцев от землевладельцев крупных. Стремясь ценой личной свободы и гражданского полноправия избавиться хотя бы от некоторых государственных и муниципальных повинностей, найти защиту от притеснений со стороны властей и более сильных соседей, вступавший под патронат человек в конце концов, а иногда и сразу, утрачивал право собственности на землю, превращаясь в ее держателя. Логичным следствием установления патро-. ната являлось поэтому возникновение в латифундиях режима частной власти, противостоящей государству. Императоры, хотя и безуспешно, боролись с патронатом.

Эволюция колоната. Особая роль в рассматриваемом процессе принадлежит колонату. Изначально колон — это поселенец, колонист, а также земледелец вообще, но уже с I в. н. э. так называли мелких арендаторов различного статуса — свободных людей, граждан, обрабатывающих чужую землю на договорных началах, чаще всего на условиях уплаты денежного, а со II в. н. э. натурального оброка, как правило, трети урожая. В это время колонат обычно уже не оформляется договором и колон становится, по сути дела, наследственным съемщиком, постепенно оказываясь в зависимости от земельного собственника.

В IVV вв. колоны делились на свободных (либери, по-гречески— элевтеры) и приписных (адскриптиции, энапографы). Первые обладали большим объемом личных и имущественных прав; их приобретения не считались собственностью господина. Вторые рассматривались как «рабы земли» (но не рабы господина!), записывались в ценз поместья, их держания расценивались как

пекулий и принадлежали землевладельцу. И те и другие несли разнообразные повинности в пользу господ. Постепенно различие между этими категориями колонов стираются. Колон эпохи домината утрачивает многие черты свободного человека и гражданина. Он еще уплачивает государственные налоги, но сбор их уже поручается землевладельцам, которые с середины IV в. становятся ответственны за выдачу колонов в суд, посылают их на военную службу, причем вправе заменить поставки рекрутов внесением государству специальной подати, а к середине V в. добиваются полного отстранения колонов от воинской повинности. К этому времени частная власть поссессоров над колонами настолько усиливается, что грань, отделяющая их от рабов, становится, по мнению римских юристов, трудноразличимой: все чаще ставится под сомнение личная свобода колонов, они подвергаются одинаковым с рабами наказаниям, не могут свидетельствовать против своего господина и т. д.

Владельческие права колонов на возделываемые ими участки остаются в силе, но приобретают новое качество. Не позволяя землевладельцам сгонять колонов с земли, отчуждать землю без сидящих на ней колонов, использовать их в качестве домашней челяди, закон в то же время прикреплял колонов к этой земле. Эдикт Константина I от 332 г. запрещал колонам под угрозой наложения оков переходить из одного имения в другое, обязывая землевладельцев возвращать обосновавшихся у них чужих колонов их прежнему хозяину. Эдиктом Валентиниана I от 371 г. была окончательно санкционирована наследственная прикрепленность колонов к тому или иному имению. Несмотря на ущемление гражданского статуса колонов, ограничения их владельческих прав, колоны были более самостоятельны в хозяйственном отношении, чем рабы; их повинности фиксировались законом и обычаем. В римском колонате угадываются контуры новых, феодальных отношений.

Число самостоятельно хозяйствующих, но зависимых и эксплуатируемых производителей увеличивалось и за счет других социальных источников: крестьян, подпавших под власть какого-нибудь магната, пленных варваров, которых теперь все чаще обращают не в в рабов, а в колонов, и т. п. Тем самым в эпоху поздней империи ведущим постепенно становится тип хозяйства, связанный с эксплуатацией мелких землевладельцев в крупных поместьях. Организатором производства в этом случае являлся не собственник земли, а непосредственный производитель. Более того, в той мере, в какой в рамках такого хозяйства осуществлялось развитие, в руках непосредственного производителя должна была оставаться и какая-то доля прибавочного продукта'.

Этот механизм имеет сходство с экономическим механизмом, характерным для феодализма. Но поскольку в эпоху домината

1 См.. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 437.

продолжали сохраняться многие специфические рабовладельческие методы эксплуатации и огромная масса самостоятельно хозяйствующих землевладельцев в социально-юридическом смысле оставалась рабами, а с другой стороны, заметно усилился налоговый гнет, непосредственный производитель, видимо, редко располагал многим больше, чем весьма урезанным необходимым продуктом. В конечном счете это явилось одной из важнейших причин наблюдавшегося в эту эпоху экономического застоя, одним из главных препятствий, стоявших на пути осуществления тех возможностей, которые были заложены в формирующемся новом хозяйственном механизме.

Натурализация хозяйства. Постепенное превращение рабовладельческой виллы в децентрализованную латифундию имело далеко идущие последствия для всей позднеантичной экономики. Важнейшим из них следует признать растущую натурализацию, ослабление рыночных связей. Посаженные на землю рабы и мелкие арендаторы, оплачивавшие соответствующие расходы из своего кармана, старались свести их к минимуму и по возможности обходиться изделиями, изготовленными самолично или в пределах латифундии. С другой стороны, свертывание латифундистами собственного земледельческого хозяйства (особенно хлебопашенного) нередко сопровождалось развитием поместного ремесла. В крупных позднеантичных имениях появились самостоятельно хозяйствующие ремесленники, в том числе перебравшиеся из городов. Экономические связи господского хозяйства с городом ослабевали. Солидная часть сельскохозяйственной продукции попадала в город, минуя рынок, прежде всего по государственным каналам, через налоговую систему.

Экономический спад IIIV вв. Ослабление рыночных связей сопровождалось экономическим спадом. Он выразился в таких явлениях, как сокращение посевных площадей, снижение урожайности, огрубление ремесленной продукции, уменьшение масштабов городского строительства и торговых перевозок. Спад был порожден кризисом рабовладельческого строя в целом. Непосредственной же его причиной следует считать саму перестройку производственных отношений, вызвавшую нарушение устоявшихся хозяйственных связей и ориентиров и совпавшую по времени с рядом неблагоприятных конкретно-исторических обстоятельств. В их числе похолодание и увлажнение климата, пагубно сказавшееся на севооборотах; демографический кризис (обусловленный не в последнюю очередь принесенными с Востока эпидемиями), усиление политической нестабильности и вторжения варваров; иссякание в Средиземноморье большинства известных тогда месторождений драгоценных металлов и хронический дефицит в торговле с Востоком, способствовавшие монетному голоду и порче монеты. Вместе с тем экономический спад IIIV вв. было бы неправильно расценивать как катастрофу. Земледелие и ремесло оставались все же на высоком уровне, несомненно превосходящем уровень раннего средневековья. Города, хотя и сокращались в

размерах, не утратили своей специфически римской инфраструктуры. Сохранялась и поддерживалась густая сеть хороших мощеных дорог, Средиземное море оставалось относительно безопасным для судоходства до середины V в. Денежное обращение все еще играло немаловажную роль, обслуживая довольно бойкую местную и региональную торговлю. Материальные возможности античной цивилизации далеко еще не были исчерпаны, о чем свидетельствует, между прочим, монументальное строительство, продолжавшееся в V в. в Риме, Равенне, Арле, Гиппоне, не говоря уже о городах восточной половины империи.

В экономическом спаде поздней античности проглядывают и черты обновления. Интенсивное хозяйствование предшествовавшей эпохи, еще не подкрепленное соответствующими техническими и естественнонаучными достижениями, было возможно лишь благодаря хищнической эксплуатации двух источников всякого богатства: природы и человеческого труда, — предполагавшей неограниченность этих ресурсов. Экономический подъем рубежа старой и новой эры был оплачен истощением плодородия и износом работника, как физическим, так и моральным. Поэтому переход к экстенсивным формам хозяйствования в известной мере содействовал улучшению экологической и социальной ситуации. Особого внимания заслуживает процесс становления работника нового типа: из простого исполнителя, безразличного к результату своего труда, социально одинокого, забитого и озлобленного, убогого в своих желаниях и наклонностях, он постепенно превращался в рачительного хозяина, гордого своей сопричастностью какому-то коллективу, важностью своего труда для общества. Эти социально-экономические возможности, заложенные в развитии работника новой формации, проявились не сразу, но в конечном счете именно они обусловили более высокий уровень средневековой цивилизации по сравнению с античной.

Общественный и государственный строй Римской империи в конце IIIV в. В эпоху домината государственный строй Римской империи претерпел радикальные изменения. Они были вызваны как рассмотренными выше экономическими процессами, так и существенными социальными сдвигами. Во II — начале III в. н. э. возникает новое сословное деление: на honestiores («достойные», «почтенные») и humiliores («смиренные», «ничтожные»). В период домината сословная структура еще более усложняется, так как среди «достойных» выделяется элита — так называемые clarissimi («светлейшие»), в свою очередь с IV в. подразделявшиеся на три разряда. Что же касается «смиренных», то в эту группу наряду со свободнорожденными плебеями все чаще включают неполноправные слои населения: колонов, отпущенников, в дальнейшем и рабов. Так складывается принципиально новая структура общества, в рамках которой постепенно преодолевается деление на свободных и рабов, а древние полисные градации уступают место иным, отражающим усиливающуюся иерархичность общественной организации.

В этой ситуации древние римские магистратуры окончательно утрачивают всякое значение: одни (квесторы, эдилы) исчезают вовсе, другие (консулы, преторы) превращаются в почетные должности, замещаемые по воле государя его приближенными, в том числе варварами, или собственными, подчас малолетними, детьми. Сенат, разросшийся к 369 г. (когда представители восточных провинций стали собираться в Константинополе) до 2 тыс. человек, выродился в собрание тщеславных магнатов, то раболепствующих перед императором, то фрондирующих, озабоченных в основном защитой своих сословных привилегий и внешних атрибутов власти. С конца III в. многие императоры, выбранные армией или назначенные предшественником, не обращаются в сенат даже за формальным утверждением в этом сане. Поскольку резиденция императора все чаще находится вне Рима (в Константинополе, Медиолане, Равенне, Аквилее и т. д.), он все реже удостаивает сенаторов своего посещения, предоставляя последним автоматически регистрировать направляемые им эдикты. В периоды политической нестабильности, например в середине V в., значение сената возрастало, случалось, он открыто вмешивался в борьбу за власть, оспаривая ее у армии. При «сильных» императорах его роль низводилась до роли городского совета столицы империи, каковым он оставался на протяжении всего раннего средневековья.

Реальная власть сосредоточивается в совете императора, получившем название священного консистория. Отныне император уже не принцепс — первый среди равных, лучший из граждан, высший магистрат, чья деятельность хотя бы в теории регулируется законом, а доминус — господин, владыка, воля которого сама является высшим законом. Особа его объявляется священной, публичная и даже частная жизнь обставляется сложным помпезным церемониалом, заимствованным во многом у персидских царей. Из «республики» империя превратилась в деспотию, а граждане — в подданных. Управление государством все в большей мере осуществлялось при помощи огромного, иерархически организованного и разветвленного бюрократического аппарата, включавшего помимо центральных ведомств многочисленную провинциальную администрацию и целую армию контролировавших и инспектировавших ее столичных чиновников.

В конце III в. было ликвидировано старое административное устройство империи с его традиционным делением на императорские и сенаторские провинции, личные владения императора (таковым считался Египет), союзные общины и колонии разного статуса. Задуманная Диоклетианом тетрархия, т. е. совместное управление государством двумя «августами» и двумя их младшими соправителями и преемниками — «цезарями», себя не оправдала, но в административном отношении четырехчастное деление империи было сохранено. Отныне Восток и Запад имели, как правило, а с 395 г. всегда, раздельное управление. При этом каждая из империй (Западная и Восточная) делилась на 2 префекту-

ры, те в свою очередь  на диоцезы (общим количеством 12), а последние — на более или менее равновеликие провинции, число которых резко возросло и достигло при Диоклетиане 101 (в дальнейшем 117), причем в нарушение многовековой традиции одной из провинций был объявлен Рим. Наместники провинций, называемые теперь ректорами, раньше управлявшие вверенными им территориями, регулярно объезжая их и опираясь в решении дела на магистратов автономных общин, теперь прочно обосновываются, вместе с многочисленными чиновниками, в постоянных резиденциях. Главными их обязанностями становятся сбор налогов и высшая юрисдикция; военные функции постепенно переходят к специально назначенным военачальникам, подчиненным только вышестоящим военным инстанциям.

Шедшее вразрез с древней римской практикой разграничение гражданской и военной власти на местах было вызвано стремлением центрального правительства ограничить могущество провинциальной администрации, воспрепятствовать возможным проявлениям сепаратизма. В то же время оно явилось следствием коренной перестройки римской армии, все реже комплектовавшейся из полноправных римских граждан. Причина этого кроется не только в сокращении общей численности земельных собственников. С предоставлением в 212 г. римского гражданства большинству свободного населения империи исчез один из главных стимулов, побуждавших перегринов идти на военную службу. В условиях социально-политической нестабильности и прогрессирующего обесценивания денег нужного эффекта не давали и такие меры, как постоянное повышение солдатского жалования и освобождение ветеранского землевладения от муниципальных налогов. Попытка найти выход из положения путем превращения легионеров в особое наследственное сословие и своего рода прикрепление их вместе с потомством к предоставленным им наделам имела результатом лишь дальнейшее падение престижа и боеспособности армии. Более успешными — на первых порах — оказались рекрутчина, при которой магнатам вменялось в обязанность выставлять определенное число новобранцев из своих колонов, и особенно наем варваров (отдельных лиц и целых формирований), а также поручение охраны границ варварским племенам, поселяемым там на правах федератов. В дальнейшем, однако, именно эта практика явилась одной из главных непосредственных причин крушения империи.

Финансовые реформы эпохи домината. В эпоху домината коренным образом трансформируется и система налогообложения. До конца III в. римские граждане были освобождены от уплаты регулярных прямых налогов; допускались лишь экстраординарные налоги, связанные по большей части с военной угрозой, которые к тому же формально считались не податью, а займом государству. Прямые налоги платило лишь население провинций. Доходы казны складывались также из средств от эксплуатации государственной собственности и косвенных налогов, которыми облагались, напри-

мер, заграничная и морская торговля, продажа с аукциона, крупные наследства, оставляемые не близким родственникам, отпуск на волю рабов.

Расхищение фонда государственных земель, происходившее непрерывно в результате законных пожалований и незаконных захватов, в общем и целом компенсировалось регулярной их конфискацией у политических противников; покупками, при совершении которых казна имела преимущество перед частными лицами; завещанием доли состояния императору, считавшимся делом приличия; приобретением выморочных имуществ, весьма многочисленных в условиях демографического спада. Угроза финансового краха исходила в основном из другого источника, а именно из неуклонно расширявшейся практики предоставления римского гражданства все большему числу провинциалов и провинциальных общин. Эта практика нашла логическое завершение в знаменитом эдикте 212 г., весьма отрицательно сказавшемся на налоговых поступлениях. Ситуация усугублялась систематической порчей монеты (снижением содержания серебра в ней), что привело к дезорганизации хозяйства и также способствовало оскудению казны. Преодоление кризиса, охватившего в III в. римское общество, предполагало поэтому и упорядочение государственных финансов.

Энергичные меры по выпуску полноценной монеты были предприняты в первые же годы правления Диоклетиана (284—305), попытавшегося также — впервые в истории — регламентировать цены на основные продукты и услуги, но стабилизировать денежное обращение удалось лишь при Константине I (306—337). Была уточнена стоимость золота в слитках и введен монометаллический золотой стандарт; из серебра наряду с медью чеканили только мелкую разменную монету. На этой основе был налажен выпуск новой высокопробной золотой монеты — солида — весом в 1/72 римского фунта, реальная стоимость которой в целом соответствовала номиналу. Эти меры подготовили базу для проведения налоговой реформы, начатой при Диоклетиане и завершенной при Константине I.

Отныне все собственники (исключая все же жителей Средней и Южной Италии) должны были уплачивать прямые налоги. В сельской местности размер налога определялся соотношением количества земли, принадлежащей тому или иному человеку (с учетом ее качества, расположения и характера использования), и количества занятых на ней работников. Для оценки земельной собственности и рабочей силы вводились условные расчетные единицы iugum («ярмо», т. е. упряжка волов) и caput («голова»), по которым вся система получила название tugatio-capitatio. Co «смиренных» налог взимался в натуре, он именовался термином, обозначавшим годовой урожай, — анноной. «Достойные» вносили его в звонкой монете. В городах оценка имущества производилась с учетом доходности мастерской, лавки и т. д. Низшие слои общества (и горожане, и селяне) были, кроме того, обязаны государству многочисленными — до 40 наименований — отработочными

повинностями: по ремонту дорог и мостов, обеспечению транспортом и т. п. В целом по сравнению с эпохой принципата налоговый пресс заметно усилился, затронув и городские общины. Со времени Валентиниана I (364—375) городам оставалась лишь треть доходов с принадлежащих им общественных земель.

Города, в меньшей мере племенные общины, сами уже не справлялись с выполнением общественно необходимых функций по поддержанию хозяйственной деятельности, охране правопорядка и т. д. Императоры все чаще прибегали к административным мерам, постепенно переходя от ограниченного контроля к жесткой регламентации. Этой цели, помимо превращения органов муниципального самоуправления в придаток общеимперского государственного аппарата, служил и ряд конкретных мер, направленных на сохранение разлагавшейся общественной системы.

Сталкиваясь с непрекращающимся бегством граждан из городской общины, Диоклетиан, а затем Константин I законодательно запретили выход из нее представителям всех сословий. Принадлежность к некоторым профессиональным коллегиям стала наследственной уже в 317 г., к концу IV в. ремесленникам было отказано в праве служить в армии, принимать сан священника, занимать муниципальные должности. Эдиктами 316 и 325 гг. к своему сословию и к своей курии (городскому сенату) были прикреплены и декурионы, называемые теперь чаще куриалами. На них была возложена тягостная обязанность по сбору налогов, причем куриалы должны были возмещать недоимки из своих средств. Результатом явилось разорение этого сословия, бывшего главной социальной опорой ранней империи.

Государственные реформы эпохи домината продлили Римскому государству жизнь примерно на полтора столетия, отсрочив его гибель, казавшуюся в середине III в. близкой и неотвратимой. Некоторые из этих реформ, например монетная, были весьма успешными: солид Константина I служил расчетной единицей на протяжении всего раннего, а в Византии и классического, средневековья. Удачными в целом следует признать также нововведения в области провинциальною управления и кодификации римского права. Однако многие мероприятия императоров, в частности в военных и финансовых вопросах, дав временный эффект, возымели в конечном счете самые плачевные последствия. Государственность периода домината была по природе своей чужда как уходящему в прошлое античному обществу, так и нарождавшемуся феодальному. Прообраз феодальной государственности можно усмотреть скорее в тех социально-политических явлениях, с которыми императоры эпохи домината энергично, но не очень последовательно и в общем безуспешно боролись, прежде всего в режиме частной власти, складывавшемся в латифундиях.

Кризис идеологии. Главнейшим проявлением кризиса в идеологии позднеантичного общества был постепенный отход от представления о гармонии интересов отдельного человека и гражданской общины, в целом. Для всех категорий населения утрачи-

вают значение социально значимые цели и ориентиры. К III в. стала совершенно очевидной иллюзорность, если не лживость, регулярно провозглашаемого императорами (начиная с Августа) наступления золотого века, якобы гарантируемого мощью и слаженностью Римского государства. Неустанно повторяя фальшивый тезис о совершенстве существующего строя, нацеливая граждан на благоговейное оберегание раз и навсегда установленного положения вещей, официальная пропаганда содействовала лишь усилению социальной апатии и недоверия к любому публичному слову и действию. Растущее число римских граждан, от плебеев до сенаторов, самоустраняется от общественных дел, стремится жить незаметно, не обнаруживая лишний раз свое богатство, искусство, личное превосходство вообще. Человек все больше сосредоточивается на своих внутренних переживаниях, приобретавших постепенно большую важность, чем политические перипетии внешнего мира. Поскольку, сообразно общей тональности античной культуры, отчуждение от общества воспринималось и осмысливалось в превращенном виде как отчуждение от гармонии космоса, интеллектуальная и эмоциональная энергия индивида направляется на восстановление нарушенной связи человека и миропорядка, все чаще воплощенного для него в божестве.

Одновременно пересматриваются и другие идеологические представления классической эпохи. Теряет прежнюю четкость деление людей на свободных и рабов, в рабе начинают видеть личность, философы все настойчивее проводят мысль о том, что свобода и рабство — это состояния не столько юридические, сколько моральные: сенатор может быть рабом порочных страстей, тогда как добродетельный раб внутренне свободен. Меняется и отношение к труду: в среде «почтенных» на него по-прежнему смотрят с презрением, но для «смиренных», чьи взгляды все меньше определяются стереотипами разлагающейся, но пока что поддерживаемой государством полисной идеологии, труд становится благом, залогом здоровой и честной жизни. Складывается новая система ценностей, во многом уже чуждая рабовладельческому обществу.

С наибольшей силой и ясностью перестройка общественного сознания проявилась в сфере религии. Это выразилось, в частности, в попытках создать, все еще в рамках полисной религии, единый для всей империи культ верховного и всемогущего, как правило, солнечного божества. В том же направлении эволюционировали и религиозные настроения народных масс, все чаще искавших в культе не помощи в конкретном деле, находящемся в «ведении» того или иного божества, а одновременного утешения во всех мыслимых горестях и обретения душевного равновесия через индивидуальное приобщение к божественной силе, мудрости и благодати. В древних земледельческих и солнечных культах упор теперь делается преимущественно на единое животворное начало всего сущего, приобретают популярность дуалистические учения (например, митраизм) с их представлениями о равновели-

кости и бескомпромиссной борьбе добра и зла. Однако яснее и последовательнее всего на духовные запросы своего времени ответило христианство, на долю которого выпал поэтому наибольший успех.

Христианизация империи. Христианство представляло собой уже не полисную, а мировую религию, преодолевающую жесткие этнические и социально-правовые барьеры, присущие умирающему античному обществу. «Для бога несть эллина и иудея, ни свободного, ни раба», — говорится в одном из посланий апостола Павла. Бог христиан воплощает в себе мировой порядок, его величие столь беспредельно, что в сравнении с ним любые социальные градации и общности оказываются несущественными, поэтому ему предстоит абстрактный человек, оцениваемый по его личным качествам, а не по принадлежности к той или иной общественной группе. Связь человека с богом мыслится в христианстве как основополагающая, опосредующая его связи с другими людьми. Соответственно истинная благодать достигается не суетными мирскими усилиями (к каковым относилась и всякая гражданская деятельность), а через близость к богу, понимаемую одновременно как прижизненная причастность его величию («царство божее внутри нас») и как посмертное воздаяние за праведную жизнь. Отсюда следует, что человеку надлежит заботиться не о внешних обстоятельствах своего существования, но о духовном и уповать во всем на бога. Так в превращенной форме христианство отразило социальную действительность поздней античности: далеко зашедшее стирание национальных, политических, отчасти правовых и идеологических различий; прогрессирующее исчезновение привычных общественных гарантий существования, делавшее человека беззащитным перед лицом все более авторитарной политической власти; природных и экономических катаклизмов; отсутствие общего для всех обездоленных реального выхода из тупика, в который завело общество рабство; растущая разобщенность людей, их социально-психологическое одиночество и индивидуализм как проявление кризиса общественного строя на личностном уровне.

Распространению христианства немало способствовало и то обстоятельство, что оно предлагало своим сторонникам не только мировоззрение (более стройное и содержательное, чем в соперничавших религиях), но и сплоченную церковную организацию. Принадлежность к ней временами была небезопасна, но зато обеспечивала прихожанам многообразную моральную и материальную помощь, объединяла их в коллектив. Своим влиянием, а постепенно и богатством христианская община объективно, часто и субъективно, противостояла государству и его идеологии. Периодические гонения, обрушивавшиеся на христиан (особенно жестокие в середине III и в первые годы IV в., при Диоклетиане) возымели, однако, противоположный результат, способствовав сплочению христианских общин и привлечению в них новых приверженцев, плененных душевной стойкостью мучеников за веру и солидарностью их единомышленников. Убедившись в тщетности попыток

сломить христианскую церковь, преемники Диоклетиана прекратили преследования и постарались поставить ее на службу государству, делая при этом акцент на те стороны христианского учения, которые могли быть использованы для пресечения социальных конфликтов: идеи смирения, непротивления злу насилием, признания греховности всего человеческого рода, тезис «нет власти не от бога».

В 313 г. императоры Лициний и Константин, сами оставаясь еще язычниками, издали знаменитый Медиоланский (Миланский) эдикт, предоставлявший христианам свободу вероисповедания. Их перестали принуждать к совершению языческого обряда поклонения гению императора, а христианская церковь получила даже некоторые привилегии, в частности статус юридического лица, позволявший ей наследовать имущество. Церковь не замедлила откликнуться на этот шаг и уже в 314 г. епископы Галлии призвали своих единоверцев не уклоняться впредь от воинской службы, вообще не чураться гражданской деятельности. В 323 г. христианин стал консулом и очень скоро церковная организация оказалась подключенной к системе государственного управления. Со своей стороны императоры оказывали церкви растущую поддержку. В 325 г. в малоазийском городе Никее с целью уладить спорные богословские вопросы, упорядочить богослужение и церковную догматику вообще под эгидой императора Константина был созван I Вселенский собор, т.е. собрание всего высшего христианского духовенства. На соборе был выработан так называемый символ веры — краткое официальное изложение сути христианского учения, произведен отбор и канонизация текстов священных для христиан книг, сформулированы обязательные для них правила поведения; несогласные (а таких было немало) объявлялись еретиками, иначе говоря, отколовшимися от церкви. Сам Константин принял крещение лишь на смертном одре в 337 г., но его преемники были уже христианами, а в 381 г. христианство было провозглашено государственной религией и начались преследования уже язычников. Столетие спустя в язычестве продолжали упорствовать главным образом жители глухих сельских районов и отдельные прослойки городской интеллигенции, основная же масса населения была обращена в христианство. Однако обращение это носило нередко формальный характер. В своих представлениях и повседневной жизни многие из принявших крещение еще долго оставались язычниками и даже совершали языческие обряды. Подлинная христианизация культуры произошла в Западной Европе уже в эпоху средневековья, отражая общий процесс становления феодализма.

Формы социального протеста народных масс. Кризис античного общества проявился также в обострении социальных конфликтов. Усилившийся налоговый гнет, произвол чиновников, притеснения со стороны магнатов, бесчинства германских наемников, вторжения варваров — все это усугубляло прежние социальные противоречия, вовлекало в социальную борьбу новые группы населения.

В народных движениях IIIV вв. активно участвуют не только рабы, но и колоны, мелкие земельные собственники, городской плебс, иногда и средние слои общества — куриалы. Эти движения переплетаются с внутриполитической борьбой и вторжениями иноземцев, сепаратистскими выступлениями провинциальной знати и конфессиональными конфликтами.

Наряду со старыми формами сопротивления — бегством рабов от своих господ и налогоплательщиков от государственных чиновников — в этот период наблюдаются и более активные формы, в том числе восстания, направленные как против латифундистов, так и государства в целом. Самое крупное из этих восстаний связано с движением багаудов (от кельтского «бага» — борьба), охватившим Северо-Западную Галлию, особенно Арморику, позднее также Северо-Восточную Испанию. Выступления багаудов продолжались с перерывами с III по V в. и были особенно интенсивными в 30—50-е годы V в. Это были мелкие землевладельцы, в основном, видимо, кельтского и иберийского происхождения, а также рабы и арендаторы, пытавшиеся отложиться от Рима, установить свои порядки и жить никому не подвластными самоуправляющимися общинами.

Активизируется и социальный протест городского плебса, требовавшего теперь не только хлеба и зрелищ, но и защиты от злоупотреблений местных магнатов, все чаще контролирующих городскую администрацию. Защиты добивались и куриалы. Это побудило Валентиниана I учредить в 365 г. должность дефенсора (защитника) города, призванного оберегать простой народ от притеснений, разбирать жалобы и наблюдать за отправлением правосудия. Первоначально дефенсоры назначались из Рима, затем их стали выбирать сами горожане, обычно отдававшие предпочтение кому-то из именитых сограждан, например епископу. Очень скоро поэтому пост дефенсора оказался в руках городской верхушки и к середине V в. лишился прежнего значения.

Достаточно часто народные движения облекались в одежды религиозного протеста или сочетались с ним. В языческий период истории Римской империи сопротивление рабовладельческому обществу и государству чаще всего проявлялось в исповедании христианского вероучения. С превращением христианства в государственную религию эту функцию стали выполнять различные ереси, иногда также язычество. Ереси IVV вв. по преимуществу питали не народные истолкования Евангелия, а богословская мысль, тонкости которой простому люду обычно были недоступны. Тем не менее многие массовые движения того времени происходили под знаменем того или иного еретического учения: арианства, несто-рианства, монофиситства на Востоке (см. гл. 5), донатизма и пелагианства на Западе.

Пелагианство, названное так по имени священника Пелагия (начало V в.), отвергавшее один из основных догматов христианской церкви о греховности человеческого рода, делало из этого далеко идущий вывод о противоправности рабства и других форм

социального угнетения. Получив значительное распространение, особенно в Галлии, пелагианство послужило одним из важных источников еретической мысли средневековья, но не породило массового народного движения. Иначе было в Северной Африке, где действовали донатисты — последователи жившего в начале IV в. епископа Доната. Они ратовали за очищение церкви от мирской скверны, настаивали на вторичном крещении грешников, выступали против вмешательства государства в церковные дела. Дона-тистов поддержали различные слои населения Северной Африки, от сепаратистски настроенной части знати до рабов, мелких арендаторов и городских низов, видевших в донатистском учении отрицание ненавистных им порядков как безбожных. К середине IV в. в рамках донатизма оформилось течение так называемых агонистиков («борющихся»), иначе циркумцеллионов («блуждающих вокруг хижин»). Они отвергали существующий мир как неправедный и стремились либо добровольно уйти из него через аскетизм или самоубийство, либо преодолеть его неправедность силой, изгоняя католических священников и сборщиков налогов, освобождая рабов, уничтожая долговые расписки и т. д. Подобные действия вызывали осуждение со стороны донатистского духовенства и карательные меры со стороны государства, нередко воспринимавшиеся агонистиками как возможность уйти в мир иной.

Народные движения эпохи домината немало способствовали расшатыванию основ рабовладельческого общества, но уничтожить его не могли. Эксплуатируемые массы империи представляли собой конгломерат множества социальных групп, разделенных сословными перегородками и несовпадающими интересами. Мелкие земельные собственники, арендаторы и даже колоны нередко сами являлись рабовладельцами. Городской плебс, существовавший в значительной мере за счет государства, оказывался соучастником эксплуатации налогоплательщиков. «Для всех этих элементов, — писал Ф. Энгельс, — абсолютно не существовало какого-либо общего пути к освобождению»1. Не могли его автоматически принести и вторжения варваров, которые нередко сами были не прочь захватить рабов, обложить данью землевладельцев. Отношение обездоленных слоев населения римского государства к варварам было неоднозначным: иногда они приветствовали их, помогая овладеть городом (как случилось в 410 г. в Риме), в других случаях вместе с регулярными войсками оказывали им сопротивление. Союз низших слоев империи с варварами в реальной истории не имел места.

Крушение рабовладельческого способа производства произошло в результате длительного процесса социальной революции, растянувшегося на несколько столетий.

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 482.

§ 2. Разложение первобытнообщинного строя у германских племен

Северные соседи Римской империи — варварские, по оценке греков и римлян, племена германцев, а также кельтов, славян, фракийцев, сарматов — в первые столетия новой эры жили еще первобытнообщинным строем. Уровень развития этих племен был весьма различен, но к моменту массовых вторжений варваров на территорию империи в IVVI вв. все они в той или иной мере и форме обнаруживали признаки складывания классов и государства, причем постепенно все более очевидной становилась феодальная направленность происходящих изменений. У германцев эта тенденция прослеживается с особой ясностью.

Хозяйственный строй. Хозяйственный строй древних германцев остается предметом острых историографических дискуссий, что обусловлено прежде всего состоянием источников. Согласно преобладающей точке зрения, учитывающей наряду с письменными источниками достижения археологии, ономастики и исторической лингвистики, германцы уже в I в. вели оседлый образ жизни, хотя эпизодические перемещения отдельных коллективов и целых племен на значительные расстояния еще имели место. Миграции вызывались по большей части внешнеполитическими осложнениями, иногда нарушениями экологического равновесия в результате колебаний климата, демографического роста и другими причинами, но отнюдь не диктовались природой хозяйственного строя. Наиболее развитыми являлись племена, жившие на границах империи, по Рейну и Дунаю, тогда как по мере удаления от римского лиме-са уровень цивилизованности падал.

Главной отраслью хозяйства у германцев было скотоводство, игравшее особо важную роль в Скандинавии, Ютландии и Северной (Нижней) Германии, где много прекрасных лугов; земли же, пригодной для земледелия, мало, а почвы сравнительно бедны. Разводили в основном крупный рогатый скот, а также овец и свиней. Земледелие было на втором плане, но по важности уже мало уступало скотоводству, особенно к IV в. Местами еще сохранялись подсечно-огневое земледелие и перелог, однако преобладала эксплуатация давно расчищенных и притом постоянно используемых участков. Обрабатывались они ралом (сохой) либо плугом, приводимыми в движение упряжкой быков или волов. В отличие от рала плуг не просто бороздит взрыхляемую лемехом землю, но подрезает глыбу земли по диагонали и с помощью специального устройства — отвала — отбрасывает ее в какую-то одну от борозды сторону, обеспечивая более глубокую пахоту. Позволяя таким образом существенно интенсифицировать земледелие, плуг явился поистине революционным изобретением. Однако его применение или неприменение в конкретном районе было обусловлено не столько стадией развития, сколько особенностями почв: плуг незаменим на тяжелых глинистых почвах, отвоеванных у леса; на распаханных лугах с их легкими податливыми почвами он необязателен; в горной местности, где плодородный слой неглубок, использование плуга чревато эрозией.

Правильные севообороты еще только складывались, тем не менее к концу рассматриваемого периода начало распространяться двухполье с обретающим понемногу регулярность чередованием яровых и озимых, реже — зерновых с бобовыми и льном. В Скандинавии сеяли в основном морозоустойчивый неприхотливый овес и быстросозревающий яровой ячмень, на самом юге, в Сконе, также яровые сорта ржи и пшеницы. Зерна здесь хронически не хватало, основой пищевого рациона служили мясо-молочные продукты и рыба. В Ютландии и в собственно Германии пшеница занимала значительные и все расширявшиеся площади, но преобладали все же ячмень, из которого помимо хлеба и каши изготовляли также пиво — главный хмельной напиток германцев, и особенно рожь. Германцы возделывали также некоторые огородные культуры, в частности корнеплоды, капусту и салат, принесенный ими впоследствии на территорию империи, но садоводства и виноградарства не знали, удовлетворяя потребность в сахаре за счет меда. Охота уже не имела большого хозяйственного значения, рыболовство же играло важную роль, прежде всего у приморских племен.

Вопреки сообщению Тацита, германцы не испытывали недостатка в железе, которое производилось в основном на месте. Велась также добыча золота, серебра, меди, свинца. Достаточно развито было ткачество, обработка дерева (в том числе для нужд кораблестроения), выделка кож, ювелирное дело. Напротив, каменное строительство почти не практиковалось, керамика была невысокого качества: гончарный круг получил распространение лишь к эпохе Великого переселения народов — массовому миграционному процессу в Европе в IVVII вв. Видное место в хозяйственной жизни германцев занимал товарообмен. Предметом внутрирегиональной торговли чаще всего служили металлические изделия; римлянам германцы поставляли рабов, скот, кожу, меха, янтарь, сами же покупали у них дорогие ткани, керамику, драгоценности, вино. Преобладал натуральный обмен, лишь в пограничных с империей областях имели хождение римские монеты.

Население всего германского мира едва ли превышало тогда 4 млн. человек, и в первые столетия нашей эры имело тенденцию к сокращению из-за эпидемий, непрерывных войн, а также неблагоприятных экологических изменений. Соответственно, плотность населения была крайне низка, и поселения, как правило, разделялись большими массивами леса и пустоши. Согласно Тациту, германцы «не выносят, чтобы их жилища соприкасались; селятся они в отдалении друг от друга, где кому приглянулся ручей, или поляна, или роща». Это свидетельство подтверждается раскопками, выявившими во всех германских землях уединенно стоящие усадьбы и небольшие, в несколько домов, хутора. Известны и выросшие из таких хуторов крупные кучевые деревни, все более многочисленные к середине I тысячелетия, однако и в это время типичным остается все же сравнительно небольшое поселение. Жилища древних германцев представляли собой высокие удлиненные постройки размером до 200 кв. м, рассчитанные на два-три десятка человек; в ненастье здесь содержали и скот. Вокруг или неподалеку лежали кормившие их поля и выгоны. При близком соседстве нескольких домохозяйств поля или их участки отделялись от соседских не подлежащими распашке межами, возникавшими из камней, удаляемых с поля и постепенно скрепляемых наносами земли и проросшей травой; эти межи были достаточно широки, чтобы пахарь мог проехать с упряжкой к своему участку, не повредив чужие. С увеличением населения такие поля иногда делились на несколько сопоставимых по площади долей, но сами границы поля оставались, по-видимому, неизменными. Такая система полей была наиболее характерна для открытых низменностей Северной Германии и Ютландии. В Средней и Южной Германии, где хлебопашество велось в основном на землях, очищенных от леса, положение было, вероятно, несколько иным, поскольку лесные почвы требовали более длительного отдыха, который нельзя было заменить, как на богатом скотом Севере, избыточным унавоживанием. Соответственно здесь дольше держался перелог и связанное с ним периодическое перекраивание участков.

Социально-экономическая структура. Община в доклассовом обществе прошла три стадии развития: 1) родовая, или кровнородственная община, основанная на совместном ведении хозяйства и совместном пользовании и владении землей кровными родственниками; 2) земледельческая, в которой собственность общины на территорию сочеталась с разделом пахотных участков между большими семьями; 3) соседская, или община-марка, в которой господствовала индивидуальная собственность малых семей на наделы пахотной земли при сохранении коллективной собственности общины на другие угодья.

Жители древнегерманских хуторов и деревень несомненно также образовывали некую общность. В первые века нашей эры род все еще играл очень важную роль в жизни германцев. Члены его селились если не вместе, то компактно (что особенно ясно проявлялось в ходе миграций), вместе шли в бой, выступали соприсяж-никами в суде, в определенных случаях наследовали друг другу. Но в повседневной хозяйственной практике роду уже не было места. Даже такое трудоемкое дело, как корчевание леса, было по силам большой семье, и именно большая семья, занимавшая описанное выше просторное жилище и состоявшая из трех поколений или взрослых женатых сыновей с детьми, иногда и с несколькими невольниками, и являлась главной производственной ячейкой германского общества. Поэтому независимо от того, происходили ли жители поселения от общего предка или нет, соседские связи между ними преобладали над кровнородственными.

При небольшой плотности населения и обилии свободных, хотя обычно не освоенных еще земель споры из-за возделываемых площадей, равно как и общие всем проблемы, связанные с их обработкой, вряд ли часто возникали между домохозяйствами. Господство примитивных систем земледелия, чуждых строгому, обязательному для всех соседей чередованию культур и неукоснительному соблюдению ритма сельскохозяйственных работ (что свойственно для развитого двухполья и особенно трехполья), также не способствовало превращению этой общности в слаженный производственный организм, каким была средневековая крестьянская община. Функционирование древнегерманской общины еще сравнительно мало зависело от организации хлебопашества и земледелия в целом. Большее, надо полагать, значение имело для этой общины регулирование эксплуатации необрабатываемых, но по-своему не менее жизненно важных угодий: лугов, лесов, водоемов и т. д. Ведь главной отраслью хозяйства оставалось скотоводство, а для нормальной его организации безусловно требовалось согласие всех соседей, чьи интересы в данном случае уже не защищались автоматически неприкосновенностью полевых межей. Без согласия соседей невозможно было наладить удовлетворяющее всех использование и других ресурсов дикой природы: рубку леса, заготовку сена и т. д. Членов общины объединяло также совместное участие во множестве общих дел: защите от врагов и хищных зверей, отправлении культа, поддержании элементарного правопорядка, соблюдении простейших норм санитарии, в строительстве укреплений. Однако коллективные работы все же не перевешивали труда общинника в своем домохозяйстве, бывшем поэтому с социально-экономической точки зрения по отношению к общине первичным образованием. В конечном счете именно по этой причине, сопоставляя германскую общину с азиатской и античной, К. Маркс писал, что «индивидуальная земельная собственность не выступает здесь ни как форма, противоположная земельной собственности общины, ни как ею опосредствованная, а, наоборот, община существует только во взаимных отношениях друг к другу этих индивидуальных земельных собственников» '.

«Индивидуальным собственником» в древнегерманской общине было, разумеется, домохозяйство. Глава семьи имел решающий голос во всех делах, но власть его все же существенно отличалась от власти римского pater familias: германский домовладыка гораздо менее свободно мог распоряжаться «своим» имуществом, которое мыслилось и являлось достоянием семьи, отчасти и всего рода.

Для германца начала нашей эры его земля — это не просто объект владения, но прежде всего малая родина, «отчина и дедина», наследие длинной, восходящей к богам, вереницы предков, которое ему в свою очередь надлежало передать детям и их потомкам, иначе жизнь теряла смысл. Это не только и даже не столько источник пропитания, сколько неотъемлемая часть или продолжение его «я»: досконально зная все секреты и капризы своей земли

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46. Ч. I. С. 472.

(и мало что зная кроме нее), будучи включен в присущие ей природные ритмы, человек составлял с ней единое целое и вне его мыслил себя с трудом. В отличие от скота, рабов, утвари земля не подлежала отчуждению; продать или обменять ее, во всяком случае за пределы рода, было практически так же невозможно, нелепо, святотатственно, как и бросить. Покидая отчий дом в поисках славы и богатства, германец не порывал с ним навсегда, да его личная судьба и не имела особого значения — главное было не дать прерваться роду, тысячами уз связанному с занимаемой им землей. Когда же под давлением обстоятельств с места снималось целое племя, вместе с экономическими и социальными устоями общества начинала деформироваться и сложившаяся в нем система ценностей. В частности, возрастала роль движимого имущества, а земля все яснее обнаруживала свойства вещи, которую можно оценивать и приобретать. Не случайно архаические воззрения германцев на землю если не изживаются, то претерпевают принципиальные изменения именно в эпоху Великого переселения народов. Имущественное и социальное неравенство, известное германскому обществу по крайней мере в I в., еще долго выражалось сравнительно слабо. Наиболее типичной фигурой этого общества был свободный, ни от кого не зависящий человек — домовладыка, занятый сельскохозяйственным трудом, и одновременно воин, член народного собрания, хранитель обычаев и культов своего племени. Это еще не крестьянин в средневековом смысле слова, так как хозяйственная деятельность пока что не стала для него единственной, заслонившей и заменившей ему всякую другую: при очень низкой производительности труда, позволявшей прокормить общество лишь при условии личного участия почти всех его членов в сельском хозяйстве, общественное разделение труда и разграничение социальных функций (производство, управление, культ и т. д.) еще только намечалось. Следует отметить, что сочетание производственной и общественной деятельности, в котором наряду с экономической самостоятельностью и воплощалось полноправие древнего германца, было возможно только благодаря его принадлежности к большесемейному коллективу, достаточно мощному и сплоченному, чтобы без особого ущерба для хозяйства переносить периодическое отсутствие домовладыки и его взрослых сыновей. Поэтому социальный статус германца определялся в первую очередь статусом его семьи, зависевшим еще не столько от богатства, сколько от численности, родословной и общей репутации семьи и рода в целом. Комбинация этих ревностно оберегаемых признаков определяла степень знатности человека, т. е. уровень гражданского достоинства, признаваемый за ним обществом.

Большая знатность давала известные привилегии. Если верить Тациту, она обеспечивала наряду с уважением преимущество при дележе земли и доставляла предводительство на войне даже юношам; судя по тому, что последние могли позволить себе подолгу пребывать в праздности, чураясь сельскохозяйственного труда, большая знатность, как правило, сочеталась с большим достатком.

О крепнущей взаимосвязи социального превосходства с богатством свидетельствуют и материалы раскопок, показавших, что наиболее солидная богатая усадьба обычно занимала в поселении центральное место, соседствуя с культовым помещением и как бы группируя остальные жилища вокруг себя. Однако во времена Тацита знатность еще не превратилась у германцев в особый социальный статус. Все свободные и свободнорожденные оставались полноправными и в целом равноправными членами племени: различия в их среде по сравнению с их общим отличием от несвободных были еще относительно несущественными и определялись принадлежностью не к тому или иному социальному разряду, а к конкретному роду.

Несвободные, как и у римлян, формально стояли вне общества, но в остальном рабство играло в жизни германцев принципиально другую роль. Хотя обычаи германцев не запрещали обращать в рабство соплеменников, а беспрестанные войны с соседями обеспечивали стабильный источник пополнения рабов за счет чужаков, рабы образовывали достаточно узкий слой населения. Пленных часто выменивали или продавали римлянам, а иногда и убивали на поле боя или приносили в жертву, рабов же по прошествии некоторою времени нередко отпускали на волю и даже усыновляли. По-видимому, рабы имелись далеко не во всяком домохозяйстве, и даже в самых крупных и зажиточных они вряд ли были столь многочисленными, чтобы господская семья могла переложить на них главные хозяйственные заботы. Рабство оставалось патриархальным, и в том, что касается повседневной производственной деятельности и условий существования, образ жизни рабов мало отличался от образа жизни свободных. Часть рабов работала рука об руку с хозяином и делила с ним кров и пищу, однако внимание Тацита больше привлекло то обстоятельство, что германцы «пользуются рабами иначе, чем мы, распределяющие обязанности между челядью, — каждый из них распоряжается в своем доме, в своем хозяйстве. Господин только облагает его, словно колона, известным количеством зерна, скота или ткани, и лишь в этом выражаются его повинности как раба». Можно гадать, действительно ли то были рабы или какой-то другой, чуждый социальному опыту римлянина разряд населения, однако показателен сам факт существования слоя эксплуатируемых частным лицом, но самостоятельно хозяйствующих производителей. Отношения этого типа, разумеется, не определяли социально-экономический облик германского общества конца I в., еще не знавшего систематической эксплуатации человека человеком. Тем не менее налицо симптомы разложения древнего общественного строя и формирования качественно нового хозяйственного механизма.

В последующие три-четыре столетия германское общество делает заметный шаг вперед. Археологический материал недвусмысленно говорит о дальнейшем имущественном и социальном расслоении погребения все больше различаются по инвентарю, наиболее богатые из них сопровождают символические атрибуты власти; в скученных поселениях крупнейшая усадьба понемногу становится не только административным, но и экономическим центром: в частности, в ней концентрируются ремесло и торговля. Углубление социальной дифференциации зафиксировано и позднеантичными авторами. Так, в изображении Аммиана Марцеллина (конец IV в.), аламанская знать (нобилитет) уже вполне определенно противостоит простонародью и держится обособленно даже в бою. Ретроспективные данные варварских правд также позволяют сделать вывод, что к эпохе Великого переселения свободные уже не составляли единой массы ни в имущественном, ни в социально-правовом отношении. Как правило, преобладающим было трехчастное деление соплеменников на знатных, свободных в узком смысле слова и полусвободных, в германских наречиях именуемых обычно литами. С большей или меньшей четкостью эти категории уже различались объемом прав. Например, по обычаям саксов, жизнь знатных защищались более высоким вергельдом (штрафом за убийство — ср. древнерусское «вира»), его клятва оценивалась выше, чем клятва просто свободного, но в ряде случаев строже карались и совершенные им преступления.

Степень знатности в канун Великого переселения по-прежнему в большой мере определялась происхождением: учитывалось, например, были ли в роду несвободные или представители покоренных племен. Однако все более заметную роль при этом играло имущественное положение человека. Типичный знатный варварских правд окружен многочисленной родней, рабами, отпущенниками, зависимыми людьми. Рабы и зависимые могли быть и у свободного простолюдина, и даже у лита, но чаще лит, а иногда и свободный на положении лита сам являлся чьим-то человеком, обязанным своему господину послушанием и какими-то повинностями. Его свобода, понимаемая в варварском обществе как нерасторжимое единство известных прав и обязанностей, постепенно ущемлялась, а сам он понемногу устранялся от участия в общественных делах, все больше сосредоточиваясь на хозяйственных заботах. Характерно, что даже некоторые древнейшие правды причисляют к литам вольноотпущенников (чей статус, по германским понятиям, непреодолимо ущербен), а подчас прямо противопоставляют литов свободным, что свидетельствует об опускании низшей группы свободных и все более очевидном стирании реальных различий между ними и людьми, несущими на себе пятно несвободного происхождения. Самым существенным в этом процессе было то, что, сохраняя хозяйственную самостоятельность, неполноправные свободные становились зависимыми эксплуатируемыми людьми, сближаясь таким образом с испомещенными на землю рабами. Однако при всей значимости этого процесса в период, предшествующий Великому переселению народов, он успел создать лишь предпосылки становления классового феодального общества, причем во многих случаях самые ранние, отдаленные предпосылки.

Социально-политическая организация. Первые государства германцев возникли в VVI вв., и лишь у тех племен, которые, вторгшись на территорию Западной Римской империи и по частям завоевав ее, уже самим фактом господства над намного более развитыми народами были поставлены перед необходимостью приспособить свою систему управления к новым условиям. У других (как правило, более отсталых) племен, не столкнувшихся непосредственно с классовым обществом и политическими институтами римлян, складывание государства затянулось на несколько столетий и завершилось опять-таки не без внешнего воздействия со стороны франкского, англосаксонского и других обогнавших их в своем развитии обществ. Таким образом, даже накануне Великого переселения германские племена были еще сравнительно далеки от образования органов власти, которые можно было бы квалифицировать как государственные. Социально-политический строй древних германцев — это строй, характерный для высшей ступени варварства, притом отнюдь еще не исчерпавший своих возможностей. В марксистской литературе этот строй обычно называют военной демократией, поскольку на данной стадии эволюции «война и организация для войны становятся», по выражению Энгельса, «регулярными функциями народной жизни»', оказывая сильнейшее воздействие на общественную и хозяйственную деятельность. Отсутствие у древних германцев государства проявлялось прежде всего в том, что каждый полноправный член племени был лично и непосредственно сопричастен управлению, не только в принципе, но и на деле выступая носителем народовластия. Высшим органом власти было народное собрание, или вече племени, куда имели доступ все совершеннолетние свободные мужчины, за исключением тех, кто обесчестил себя трусостью в сражении. Народное собрание созывалось от случая к случаю (но, видимо, не реже, чем раз в год) для решения наиболее важных дел, каковыми считались вопросы войны и мира, суд по особо тяжким или запутанным преступлениям, посвящение в воины, а значит, и в полноправные члены общества, а также выдвижение предводителей племени. Согласно Тациту, последние ведали всеми текущими делами, в первую очередь судебными; кроме того, они предварительно обсуждали в своем кругу выносимые на тинг вопросы и предлагали рядовым его участникам заранее подготовленные решения, которые те вольны были, однако, шумом и криками отвергнуть либо, потрясая, по обычаю, оружием, принять. Тацит именует этих предводителей principes («начальствующие», «главенствующие»). Специального термина для обозначения совета принцепсов у Тацита нет, и, похоже, не случайно: судя по всему, это было достаточно аморфное образование, объединявшее первых лиц племени. Цезарь, однако, усмотрел в нем подобие сената, и, по всей вероятности, речь действительно идет о совете старейшин, состоявшем, правда, уже не из патриархов всех родов племени, а из представителей родоплеменной знати, оказавшихся к началу нашей эры на положении «старших» в обществе.

1 Мари К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 164.

Наряду с коллективной властью народного собрания и совета старейшин у германцев существовала индивидуальная власть племенных вождей. Античные авторы называют их по-разному: одних — принцепсами, дуксами, архонтами, игемонами, т. е. предводителями, других — так же, как своих правителей героической эпохи, — рексами или василевсами, иначе говоря, царями. Тацит, например, рассказывает, что когда Арминий — знаменитый предводитель херусков, нанесший в 9 г. в Тевтобургском лесу сокрушительное поражение легионам Квинтилия Вара, вознамерился стать рексом, свободолюбивые соплеменники убили его. Однако смысл этого противопоставления от нас ускользает. Перед нами племенные вожди или верховные вожди племенных союзов, чью власть лишь условно, с учетом исторической перспективы, можно квалифицировать как монархическую. Могущество и прочность положения этих вождей, естественно, различались, но зависели ли эти различия от уровня развития племени и находили ли отражение в языке самих германцев, неясно.

Переходный характер древнегерманских институтов власти, еще несомненно догосударственных, но уже далеко не первобытных, затрудняет выбор терминов, которые бы правильно передавали их суть. Это касается и титулатуры. Так, применительно к вождям германцев термины «василевс» и «реке» чаще всего переводятся на русский язык как «король». Между тем это слово, произведенное славянами от собственного имени Карла Великого (франкского монарха, умершего в 814 г.), принадлежит уже эпохе феодализма и может быть отнесено к политическим реалиям доклассового общества лишь с оговорками.

Говоря о германских древностях, разумнее, наверное, взять на вооружение лексику самих германцев, лучше всего общегерманское слово konung. Как и связанное с ним славянское «князь», слово «конунг» восходит к индоевропейскому keni — «род» (ср. латинское gens). Таким образом, в первичном значении термина конунг — это родовитый, благородный, следовательно, знатный и в силу этого достойный уважения и послушания человек, но никак не повелитель и не господин.

По наблюдениям Тацита, конунг располагал весьма ограниченной властью и управлял соплеменниками, скорее убеждая и увлекая примером, нежели приказывая. Конунг был военным предводителем племени, представлял его в международных делах, имел преимущество при дележе военной добычи и право на более или менее регулярные, хотя и добровольные, подношения со стороны соплеменников, а также на часть штрафов с осужденных, причитавшуюся ему именно как главе племени. Однако ни судьей, ни хранителем, тем более творцом племенных обычаев он не был и особой распорядительной властью не обладал. Даже на войне, пишет Тацит, «казнить, .заключать в оковы, подвергать телесному наказанию не дозволено никому, кроме жрецов», действующих как бы по повелению божества. Вместе с тем конунг и сам выполнял определенные сакральные функции. У ряда племен он и много столетий спустя играл важную роль в совершении публичных гаданий и жертвоприношений, считался лично ответственным за неудачу на войне и неурожай и мог быть на этом основании не только смещен, но и принесен в жертву, дабы умилостивить богов.

Власть конунга была выборной. Избирали его на народном собрании из числа наиболее знатных мужей, еще не обязательно принадлежащих к одному роду, иногда по жребию, но чаще сознательным решением присутствовавших, поднимавших тогда своего избранника на щит. На народном собрании же, не без подстрекательства со стороны оппозиционно настроенной части знати, происходило и смещение ставшего почему-либо неугодным конунга. Некоторые из них пытались возвыситься над народным собранием и советом старейшин, что, по всей вероятности, и трактовалось античными авторами как борьба племенных вождей за царскую власть.

Особое место в древнегерманском обществе занимали предводители дружин. В отличие от племенного войска-ополчения, включавшего всех боеспособных членов племени, строившегося по родам и семьям и возглавлявшегося конунгом, дружины составлялись из случайных, не связанных родством людей, надумавших сообща попытать ратное счастье и ради этого примкнувших к какому-то бывалому, удачливому, известному своей отвагой воину. В основном это была молодежь, часто знатного происхождения, надолго, если не навсегда, отрывавшаяся от отчего дома и сельскохозяйственного труда и всецело посвящавшая себя войне, а точнее, разбойным набегам на соседей. В промежутках между набегами дружинники проводили время в охотах, пирах, состязаниях и азартных играх, постепенно проедая и проматывая награбленное. Эту долю, может быть и желанную для всего германского юношества, избирали, однако, далеко не все: в дружинники шли наиболее знатные и богатые, чьи семьи могли позволить себе потерю работника, либо самые беспокойные и беспутные, вольные или невольные изгои, порвавшие с родней, а то и с племенем. Нередко они нанимались в солдаты к римлянам; так, например, начинал свою карьеру Арминий.

Внутри дружины существовала своя специфическая иерархия, положение в ней определялось не столько знатностью рода, сколько личной доблестью. Это порождало соперничество между дружинниками, но все противоречия между ними заслонялись общей безоговорочной преданностью предводителю. Считалось, что предводителю принадлежит не только слава, но и добыча, дружинники же кормятся, получают оружие, видимо, и кров от его щедрот. Будучи чрезвычайно сплоченной, дружина занимала особое место в племенной организации. Она то противопоставляла себя племени, в частности нарушала заключенные им договоры (чего, похоже, не понимали дисциплинированные римляне, принимавшие самовольные вылазки отдельных отрядов за вероломство целого племени), то составляла ядро племенного войска, оказываясь средоточием его мощи и нередко обеспечивая своему предводителю достоинство конунга. По мере того как такие случаи учащались, ее облик менялся, и постепенно из разбойничьей ватаги, существовавшей как бы на периферии племени, она превращалась в настоящую княжескую дружину и в этом качестве становилась основой власти племенного вождя. В дальнейшем, к эпохе Великого переселения, из дружины, во всяком случае «старшей» ее части, вырастала новая, служилая знать, постепенно оттеснявшая старую, родо-племенную, хотя корнями многие представители новой знати были связаны со старой.

Древние германцы не составляли этнического целого и, по-видимому, не воспринимали себя как единый народ. Привычный нам этноним Germani возник как название какого-то одного германского племени; кельты распространили его на всех своих северо-восточных соседей и в этом значении передали римлянам. Сами германцы, хотя и осознавали общность своего происхождения, культов и языка, похоже, не испытывали потребности в общем наименовании. Показательно, что слово diutisk (от thiuda — «народ»), к которому восходит современное самоназвание немцев Deutsch, зарегистрировано в источниках только с конца VIII — начала IX в. При этом и на континенте, и в Англии оно первоначально употреблялось (в смысле «простонародный») лишь в отношении языка германцев, противопоставляемого латыни. Этнической характеристикой оно стало не ранее XI в., закрепившись, однако, к этому времени за одними немцами. Связанный с тем же корнем этноним «тевтоны», в средние века и в новое время применявшийся иногда ко всем германцам, в древности обозначал только одно, правда, знаменитое, племя — первое, наряду с кимврами, с которым столкнулись средиземноморские народы и которое едва не погубило римскую державу.

Реальной политической единицей древнегерманского мира являлось племя. Возникавшие время от времени племенные объединения строились не столько по родственному, сколько по территориальному признаку и в условиях непрестанных миграций нередко включали и негерманские (кельтские, славянские, фракийские) племена. Таким объединением было, например, недолговечное «царство» Маробода — предводителя германцев и кельтов, населявших в начале I в. н. э. территорию современной Чехии.

Племенные объединения рубежа старой и новой эры были еще очень рыхлыми и непрочными. Они вызывались к жизни временными, главным образом внешнеполитическими обстоятельствами (переселением в чужую страну и покорением ее или угрозой завоевания, нависшей над собственной страной) и с переменой обстоятельств распадались. Этническая разнородность являлась важной, но не единственной причиной их неустойчивости; не менее существенно, что и взятое в отдельности племя тогда еще не представляло собой достаточно прочного образования. Иногда вообще трудно решить, действительно ли в источнике говорится о племени или все-таки о конгломерате мелких племен.

В изображении римских авторов, склонных принимать родоплеменные подразделения германцев за чисто территориальные, германская «цивитас» состоит из довольно обособленных, живущих своей жизнью округов, управляемых собственными принцеп-сами. Римляне обозначали эти округа словом pagus, германским эквивалентом правильно, видимо, считать слово Gau. Судя по данным топонимики, это были крупные, порядка 1000 кв. км, территории, жители которых обычно имели общее название, отличающее их от прочих соплеменников. Примером может служить расположенный в большой излучине Рейна Брейсгау — «округ бризов». Внутреннюю организацию округов приходится изучать в основном по материалам раннесредневековых источников, рисующих институты военной демократии не просто угасающими, но и деформированными. В той мере, в какой ретроспективный анализ этих источников все же оправдан, можно сделать вывод, что в каждом округе имелось свое, малое собрание, где избирался военный вождь, а также лагман — знаток и хранитель местных обычаев. Округ в свою очередь дробился на несколько сотен (hundert), обязанных выставлять в племенное ополчение по сотне воинов и потому так называвшихся. В сотне также существовав свое собрание (mallus «Салической правды», gemot англосаксонских судебников), созывавшееся чаще, чем собрания более высокого уровня, по нескольку раз в год. На сотенном собрании заключались сделки, рассматривались совершенные в пределах сотни правонарушения, вообще все значимые для нее вопросы правового характера. Дела, касавшиеся сразу двух и более сотен (например, тяжбы между членами разных сотен), слушались в окружном или даже в пле- . менном собрании.

Поскольку жизнь ставила перед племенем более разнообразные и сложные проблемы, чем перед округом или сотней, круг вопросов, обсуждавшихся на племенном собрании, был шире, а сами вопросы — серьезнее. Так, внешнеполитические дела имело смысл решать всем племенем сообща. Однако полномочия и функции собраний были в принципе одни и те же, принудить округа и сотни к выполнению своих решений племенное собрание было не в состоянии: все держалось на добровольном согласии соплеменников, объединенных в сотни и округа. Не будучи политически самостоятельными, они являлись все же вполне жизнеспособными образованиями и, если решения племени шли вразрез с их частными интересами, сравнительно легко и безболезненно откалывались от него, чтобы затем примкнуть — в целях самосохранения — к другому племени. Случалось, что раскол совершался не в результате разногласий, а под натиском врагов, подчинивших и увлекших за собой жителей отдельных округов и сотен, или даже как вынужденная мера — вследствие перенаселенности, истощения почв и т. д. Тогда бросали жребий, и часть племени отправлялась в путь в поисках новой родины. Так, по всей вероятности, обстояло дело у семнонов, позднее у вандалов, саксов, некоторых других племен.

Эволюция политического строя германцев в IVV вв. К IVV вв. в политическом строе германцев происходят важные изменения. Племенные объединения перерастают в племенные союзы, более сплоченные, устойчивые и, как правило, более многочисленные. Некоторые из этих союзов (например, аламанский, готский, франкский) насчитывали по нескольку сот тысяч человек и занимали или контролировали огромные территории. Уже по этой причине совместный сбор всех полноправных членов союза был практически невозможен. Нормально продолжали функционировать лишь окружные и сотенные собрания, постепенно утрачивавшие, однако, политический характер. Собрание племенного союза сохранялось лишь как собрание идущего войной или явившегося на смотр войска. Таковы Мартовские поля франков, войсковой тинг лангобардов. На общесоюзном собрании продолжали решать вопросы войны и мира, провозглашать и низвергать конунгов, но по сравнению с эпохой Тацита сфера его деятельности сузилась, активность и реальное значение как самостоятельной политической силы упали. На первый план выдвинулись другие органы власти. Совет родоплеменных старейшин окончательно уступил место совету дружинной, служилой знати, группирующейся вокруг конунга. Среди советников выделялись предводители подразделений племенного союза — «царьки» (reguli), как называет их Аммиан Марцеллин в отличие от остальной знати (optimates). Каждый из них располагал собственной дружиной, уже заметно обособившейся от массы соплеменников и проживавшей вместе с ним в специально построенной крепости (бурге), бывшей поначалу чисто военным, впоследствии также торгово-ремесленным, но никак не сельскохозяйственным поселением. Знать оказывала весьма ощутимое влияние на действия верховного союзного конунга, непосредственно или через войсковое собрание заставляя его считаться со своими интересами. Тем не менее власть конунга несомненно усилилась. Не будучи еще наследственной, она уже стала прерогативой какого-то одного рода, из которого и надлежало выбирать конунга. Сосредоточение власти в руках одной семьи способствовало накоплению ею все больших богатств, в свою очередь укреплявших политические позиции правящей династии. У вестготов на этой основе уже в V в., если не раньше, возникает казна — важный элемент зарождавшейся государственности. Возросший авторитет королевской власти выразился также в изменившемся отношении к личности конунга. Оскорбление и даже убийство конунга еще может быть искуплено уплатой вергельда, но размер его уже заметно (обычно вдвое) выше, чем вергельд других знатных людей. Конунги и их родня начинают выделяться и внешним обликом: платьем, прической, атрибутами власти. У франков, например, признаком принадлежности к королевскому роду Меровингов были длинные, до плеч, волосы.

Начиная с IV в. предводители отдельных германских племен и племенных подразделений все чаще поступают на службу к римлянам, сражаясь со своими дружинами в составе римской армии там, куда их пошлют (будь то даже Сирия), но в большинстве случаев оставаясь на прежнем месте и обязуясь всем племенем охранять на своем участке границу империи от других германцев. Эта практика еще больше, чем торговля с Римом, содействовала приобщению германцев к римской культуре, в том числе культуре политической. Получая от римского правительства высокие должности в военной, затем гражданской администрации и сопутствующие этим должностям звания, конунги пытались соответствующим образом перестроить и свои отношения с соплеменниками.

Важным средством социально-политического возвышения конунгов, как и знати в целом, явилось восприятие германцами (разумеется, поверхностное) христианства, более подходящего меняющейся общественной структуре варварского мира, чем древняя языческая религия германцев. Первыми на эту стезю вступили вестготы. Начало массового распространения христианства в их среде относится к середине IV в. и связано с миссионерской деятельностью вестготского священника Ульфилы, приспособившего латинский алфавит к готскому языку и переведшего на него Библию. Рукоположенный в сан епископа в 341 г., когда в церкви временно возобладали ариане, Ульфила проповедовал соплеменникам христианство арианского толка, которое в самой империи вскоре было объявлено ересью. Познакомившись с христианским учением в основном через вестготов и не вникая, естественно, во всяком случае поначалу, в богословские споры, другие германские народы также восприняли его по большей части в форме арианства. Различия в вероисповедании усугубили и без того непростые взаимоотношения германцев с империей; арианство нередко служило им знаменем борьбы против Рима. Однако сама по себе христианизация сыграла очень важную роль в социально-политическом развитии германских племен, ускорив и идеологически оформив становление у них классового общества и государства.

§ 3. Падение Западной Римской империи и образование варварских государств

Причины Великого переселения народов. Период с IV в. по VII в. вошел в историю Европы как эпоха Великого переселения народов, названная так потому, что на эти четыре столетия приходится пик миграционных процессов, захвативших практически весь континент и радикально изменивших его этнический, культурный и политический облик. Это эпоха гибели античной цивилизации и зарождения феодализма.

Усиление имущественного и социального неравенства подталкивало различные слои варварских племен к тому, чтобы попытаться захватить новые, занятые чужаками, земли — варварское общество на стадии военной демократии склонно к экспансии. Сказалось также давление шедших с Востока степных кочевников. Однако наиболее общей причиной, вызвавшей одновременное перемещение огромной разноплеменной массы людей, по всей видимости, было резкое изменение климата. Приблизительно со II в. начинается и к V в. достигает максимума похолодание, в рамках которого сначала происходило усыхание сухих и увлажнение влажных почв с соответствующими изменениями растительного покрова. Эти перемены отрицательно сказались на условиях хозяйствования как кочевых народов евразийских степей, так и оседлого населения европейского севера, побуждая и тех и других искать новую среду обитания в менее высоких широтах. Ухудшение климата хронологически совпало для многих варварских племен Европы с разложением у них первобытнообщинного строя. Экстенсивное по преимуществу развитие производства и сопутствовавший ему рост народонаселения натолкнулись в начале новой эры на ограниченность природных ресурсов лесной, отчасти и лесостепной зоны континента, которые при тогдашнем уровне производительных сил были менее удобны в хозяйственном отношении, чем районы Средиземноморья. В числе основных причин миграций нужно назвать и внешнеполитические факторы, а именно: давление одних варварских племен (чаще всего кочевых) на другие и ослабление Римской империи, оказавшейся более неспособной противостоять натиску со стороны своих окрепших соседей. В IVV вв. главную роль в Великом переселении играли германские и тюркские, впоследствии также славянские и угро-финские племена.

Передвижения германских племен. Родиной германцев были северные, приморские области Германии, Ютландия и Южная Скандинавия. Южнее жили кельты, восточнее — славяне и балты. Первая волна германской экспансии вылилась в грандиозные перемещения кимвров и тевтонов, за четверть века исколесивших полЕвропы (крайние точки: Ютландия, Венгрия, Испания) и наконец в 102—101 гг. до н. э. разгромленных Гаем Марием в отрогах Западных Альп. Вторая волна приходится на 60-е годы I в. до н. э., когда свевы под предводительством Ариовиста попытались закрепиться в Восточной Галлии. В 58 г. до н. э. они были разбиты Цезарем. Однако к этому времени германцы уже прочно обосновались на среднем Рейне, к концу столетия и на верхнем Дунае, покорив и по большей части ассимилировав местное кельтское население. Дальнейшее продвижение германцев на юг было остановлено римлянами, поэтому с конца I в. до н. э. экспансия их направляется в основном на восток и юго-восток: в верховья Эльбы и Одера, на средний, затем и нижний Дунай.

После разгрома в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.) римляне больше не предпринимали серьезных попыток завоевать Германию. Редкие экспедиции в глубь германской территории носили по преимуществу демонстрационный характер; более действенным было признано дипломатическое вмешательство, позволявшее при помощи подкупа, шантажа и натравливания одних племен на другие удерживать пограничных варваров от нападения. Граница же установилась по Рейну и Дунаю, где впредь в многочисленных крепостях было сосредоточено большинство легионов. В последней трети I в. н. э. для облегчения переброски войск в стратегически важном районе Шварцвальда были сооружены новые мощные укрепления — лимес; земли между лимесом, Рейном и Дунаем (так называемые Десятинные поля) были заселены приглашенными из Галлии кельтами. В начале II в. римляне захватили также Дакию, обезопасив себя от варварских набегов и на нижнем Дунае.

Положение стало меняться во второй половине II в., когда в ходе так называемой Маркоманской войны (166—180) значительные массы варваров впервые прорвали римскую границу, создав угрозу даже Италии. Марку Аврелию с трудом удалось отбросить их за Дунай, но с этого времени германские вторжения заметно учащаются. Борясь с ними и сталкиваясь с падением боеспособности и численности собственных войск, римляне пошли по пути поселения отдельных варварских племен на территории империи, перепоручая им охрану ряда рубежей; одновременно усилилась варваризация самой римской армии.

В 50-е годы III в., воспользовавшись охватившей империю смутой, германцы проникли на римскую территорию сразу на нескольких участках. Наибольшую опасность для Рима представляли вторжения аламанов и франков в Галлию и дальше в Испанию, а также появление готов на северных Балканах, откуда они совершали набеги во внутренние районы полуострова и пиратские нападения с моря на побережье Пропонтиды и Эгеиды. Франки и аламаны были оттеснены за Рейн приблизительно в 260 г.; последние, правда, закрепились на Десятинных полях. На Балканах в 269 г. готы потерпели сокрушительное поражение при Наиссусе и отступили за Дунай. Однако, несмотря на несомненный успех, два года спустя римляне эвакуировали войска и гражданское население из Дакии. После этого граница на несколько десятилетий стабилизировалась. В дальнейшем, несмотря на периодические вторжения и мятежи германских поселенцев (например, в середине IV в., когда франки и аламаны вновь попытались перейти в наступление), римляне прочно удерживали рейнско-дунайский вал: на Западе — до 406 г., на Востоке — до последней трети VI в.

Вестготы. К середине IV в. из объединения готских племен выделились союзы западных и восточных готов (иначе вест- и остготов), занимавшие соответственно земли между Дунаем и Днепром и между Днепром и Доном, включая Крым. В состав союзов входили не только германские, но также фракийские, сарматские, возможно, и славянские племена. В 375 г. остготский союз был разгромлен гуннами — кочевниками тюркского происхождения, пришедшими из Центральной Азии и подчинившими к этому времени некоторые угорские и сарматские племена, в том числе аланов. Теперь эта участь постигла и остготов. Спасаясь от гуннского нашествия, вестготы в 376 г. обратились к правительству Восточной Римской империи с просьбой об убежище. Они были поселены на правом берегу нижнего Дуная, в Мезии, в качестве федератов — союзников с обязательством охранять дунайскую границу в обмен на поставки продовольствия. Буквально через год вмешательство римских чиновников во внутренние дела вестготов (которым было обещано самоуправление) и злоупотребления с поставками вызвали восстание вестготов; к ним примкнули отдельные отряды из других варварских племен и многие рабы из поместий и рудников Мезии и Фракии. В решающем сражении у Адрианополя в 378 г. римская армия была наголову разбита, при этом погиб император Валент.

В 382 г. новому императору Феодосию I удалось подавить восстание, но теперь вестготам для поселения была предоставлена не только Мезия, но также Фракия и Македония. В 395 г. они снова восстали, опустошив Грецию и вынудив римлян выделить им новую провинцию — Иллирию, откуда они начиная с 401 г. совершали набеги в Италию. Армия Западной Римской империи состояла к этому времени по большей части из варваров, во главе ее стоял вандал Стилихон. В течение нескольких лет он достаточно успешно отбивал нападения вестготов и других германцев. Хороший полководец, Стилихон вместе с тем понимал, что силы империи истощены, и стремился по возможности откупиться от варваров. В 408 г., обвиненный в потворстве своим соплеменникам, разорявшим тем временем Галлию, и вообще в чрезмерной уступчивости варварам, он был смещен и вскоре казнен. Взявшая верх «антигерманская партия» оказалась, однако, неспособной организовать сопротивление варварам. Вестготы снова и снова вторгались в Италию, требуя все большей контрибуции и новых земель. Наконец в 410 г. Аларих после долгой осады взял Рим, разграбил его и двинулся на юг Италии, намереваясь переправиться в Сицилию, но по пути внезапно умер.

Падение Вечного города произвело страшное впечатление на современников, многие восприняли это событие как крушение всей империи и даже как начало светопреставления. Однако, получив военную помощь с Востока, правительство Западной Римской империи сумело в короткий срок взять ситуацию под контроль. С вестготами было заключено соглашение: преемник Алариха Атаульф получал в жены сестру императора Гонория Галлу Плацидию и обещание земель для поселения в Аквитании. С 412 г. вестготы воюют в Галлии и Испании с врагами империи, иногда и против нее, пока в конце концов не оседают — формально на правах федератов — в Юго-Западной Галлии, в районе Тулузы, ставшей столицей их государства — первого варварского государства, возникшего на территории империи (418 г.).

Вандалы. Поражение римлян под Адрианополем совпало по времени с их последним походом за Рейн, после чего они окончательно перешли к обороне и на западном участке границы. Охрана рубежей на нижнем Рейне была поручена франкам, которым пришлось уступить крайний север Галлии — Токсандрию; на среднем Рейне и верхнем Дунае все еще преобладали римские гарнизоны, местами поддерживаемые аламанскими федератами. В 406 г., пользуясь тем, что основные силы Западной Римской империи были отвлечены на борьбу с вестготами, вандалы, аланы и квады (принявшие теперь имя свевов), преодолев сопротивление франков, прорвали римский лимес в районе Майнца и хлынули в Галлию. Другая часть вандалов, аланов и свевов присоединилась к остготскому союзу, возглавлявшемуся Радагаисом; вместе они форсировали Дунай возле Аугсбурга и через Норик вторглись в Италию. В 406 г. недалеко от Флоренции Стилихон разгромил воинство Радагайса, год спустя британские легионы восстановили границу на среднем Рейне, но выдворить варваров из Галлии римлянам уже не удалось. Разорив восточные, центральные и юго-западные районы страны, вандалы, аланы и свевы в 409 г. пересекли Пиренеи и ворвались в Испанию, закрепившись в основном в ее западных областях.

Наибольшую опасность для Рима в тот период представляли вандалы, к которым в 416 г. присоединились остатки разбитых вестготами аланов. Отличаясь особой дикостью и агрессивностью, они не шли на договор с империей, не оседали в какой-то одной местности, предпочитая временный захват и грабеж все новых и новых территорий. Между 422 и 428 гг. жертвами вандалов стали приморские города Восточной Испании. Завладев находящимися там кораблями, они в 429 г. под предводительством Гейзериха высадились в Африке в районе Тингиса (Танжера) и начали наступление на запад. Римское господство в Северной Африке было основательно поколеблено участившимися набегами берберских племен, только что закончившейся войной наместника Бонифация против центрального правительства, наконец непрекращающимися выступлениями народных масс. В этой обстановке вандалы без труда преодолели за год 1000 км и осадили Гиппон-Регий, где епископом был знаменитый христианский богослов Августин. Взяв город в 431 г. после 14-месячной осады, вандалы четыре года спустя вырвали у империи согласие на владение захваченными землями в качестве федератов. Мир был, однако, недолгим. Уже в конце 435 г. вандалы заняли Карфаген и, получив в свои руки огромный торговый флот, стали совершать налеты на побережье Сицилии и Южной Италии. В 442 г. римское правительство было вынуждено признать их полную независимость и власть над большей частью Северной Африки.

Гунны. Потеря главных африканских провинций, снабжавших Италию зерном и оливковым маслом, явилась для римлян тяжелым ударом: враг обосновался в глубоком тылу. И все же военная угроза исходила прежде всего с севера. После вторжений 406 г. имперские войска уже почти не контролировали рейнско-дунайский вал. Римские гарнизоны оставались лишь в некоторых пунктах Реции и Норика, тогда как защита рейнского рубежа была почти всецело передана германским федератам — теперь уже не только франкам, но также бургундам, пришедшим вслед за вандалами и обосновавшимся на среднем Рейне в районе Вормса, и аламанам, постепенно занявшим современный Эльзас. Что же касается Паннонии, то там к 20-м годам V в. прочно утвердились гунны. С гуннами Рим столкнулся еще в 379 г., когда те, идя по пятам вестготов, вторглись в Мезию. С тех пор они неоднократно нападали на балканские провинции Восточной Римской империи, иногда терпели поражение, но чаще уходили лишь по получении откупного, так что понемногу константинопольское правительство превратилось в их данника. Отношения гуннов с Западной Римской империей поначалу строились на другой основе: гуннские наемники составляли заметную часть западноримской армии, особенно с 20-х годов V в. Равенна активно использовала их для борьбы с то и дело поднимавшими мятеж франками и бургундами, обосновавшимися на Рейне, а также с багаудами — крестьянами северо-западной Галлии, пытавшимися отложиться от Рима и жить никому не подвластными самоуправляющимися общинами. В 436 г. гунны, возглавляемые к тому времени Аттилой (за свои насилия прозванным христианскими писателями Бичом божьим), разгромили королевство бургундов; это событие легло в основу сюжета «Песни о Нибелунгах». В результате часть бургундов влилась в состав гуннского союза, другая была переселена римлянами к Женевскому озеру, где позднее, в 457 г., возникло так называемое второе Бургундское королевство с центром в Лионе.

В конце 40-х годов ситуация изменилась. Аттила стал вмешиваться во внутренние дела Западной Римской империи и претендовать на часть ее территории. В 451 г. гунны вторглись в Галлию, вместе с ними шли гепиды, герулы, остготы, ругии, скиры, другие германские племена. В решающем сражении на Каталаунских полях (близ Труа в Шампани) римский полководец Аэций, бывший когда-то заложником у гуннов и не раз водивший в бой гуннские отряды, с помощью вестготов, франков и бургундов разбил войско Аттилы. Это сражение по праву считается одним из важнейших в мировой истории, поскольку на Каталаунских полях в известной мере решалась судьба не только римского владычества в Галлии, но и всей западной цивилизации. Однако силы гуннов отнюдь еще не были исчерпаны. На следующий год Аттила предпринял поход в Италию, взяв Аквилею, Милан, ряд других городов. Лишенная поддержки германских союзников римская армия оказалась не в состоянии ему противостоять, но Аттила, опасаясь поразившей Италию эпидемии, сам ушел за Альпы. В 453 г. он умер, и среди гуннов начались усобицы. Два года спустя восстали подчиненные им германские племена. Потерпев поражение сначала от гепидов, затем от остготов, гунны откочевали из Паннонии в Северное Причерноморье. Держава гуннов распалась, остатки их постепенно смешались с идущими с востока тюркскими и угорскими племенами.

Крушение Западной Римской империи. Победа на Каталаунских полях явилась последним крупным успехом Западной Римской империи. В 454 г. по приказанию Валентиниана III был убит чрезмерно популярный и независимый, по его мнению, Аэций, которого в литературе нередко называют последним римлянином. В 455 г. от рук одного из военачальников Аэция свева Рикимера погиб сам император. После этого началась политическая чехарда: за 21 год на престоле Западной Римской империи сменилось 9 правителей, ставленников италийской или галльской знати, варварской армии под командованием Рикимера (сместившего или убравшего не одного августа), а после его смерти в 472 г. — Византии, вандалов и бургундов. Это время дальнейшего нарастания кризиса империи и стремительного сокращения ее границ.

В мае 455 г., вскоре после убийства Валентиниана III, вандальский флот внезапно появился в устье Тибра; в Риме вспыхнула паника, император Петроний Максим не сумел организовать сопротивление и погиб. Вандалы без труда захватили город и подвергли его 14-дневному разгрому, уничтожив при этом множество бесценных памятников культуры. Отсюда происходит термин «вандализм», которым обозначают намеренное бессмысленное уничтожение культурных ценностей.

Вандалы не пытались закрепиться в Италии, но с этого времени твердо контролировали все крупные острова и морские коммуникации в Западном Средиземноморье. Тогда же начинается экспансия бургундского государства. В 461 г. бургунды овладевают Лионом и начинают успешное продвижение вниз по Роне, в сторону Прованса, и одновременно на север, завоевав к концу 70-х годов те земли, которые в средние века и получили название Бургундия. Навстречу им с севера, на территорию нынешней Лотарингии, продвигались франки, а с северо-востока, в современный Эльзас (позднее также в немецкую Швейцарию),  аламаны. Наибольший успех в этот период выпал на долю вестготов, понемногу занявших прилегающие к Бискайскому заливу области Аквитании, а затем большую часть Центральной Галлии, до среднего течения Луары.

В отличие от вандалов вестготы, бургунды, франки и аламаны формально оставались федератами, их правители имели высший римский титул патриция, контролируемые ими земли продолжали считаться частью римского государства. Однако на деле это были уже вполне самостоятельные политические образования, притом далеко не всегда дружественные по отношению к Риму. Вестготы, например, неоднократно пытались захватить средиземноморские области римской Галлии. Будучи призваны в начале 50-х годов в Испанию для борьбы с багаудами, а также со свевами, прочно обосновавшимися на северо-западе страны и регулярно совершавшими набеги в другие ее районы, вестготы действительно помогли римлянам разгромить и тех и других, но уйти из Испании уже не пожелали. К началу 70-х годов они шаг за шагом подчинили почти весь полуостров, кроме удерживаемого свевами северо-запада и твердынь басков в Западных Пиренеях и Кантабрии. То обстоятельство, что вестготы выступали не как враги, а как уважающие римские законы федераты империи, лишь облегчило им расширение своего государства.

В последние годы своего существования Западная Римская империя являла собой причудливое и в целом печальное зрелище. Под прямым контролем Равенны оставались: Италия (без островов), приморская часть Иллирии, некоторые районы в Реции и Норике, три оторванные друг от друга области Галлии — Прованс, Овернь и территория между средним течением Луары, Соммой и Ла Маншем (будущая Нейстрия), а также прибрежная Мавретания и, может быть, отдельные пункты в Юго-Восточной Испании. При этом центральное правительство, как правило, не было в состоянии реально помочь удаленным от Италии провинциям, предоставляя местным властям самим решать возникающие проблемы. Ярким примером служит история Британии, которая после 408 г. с уходом римских легионов была, по сути дела, брошена на произвол судьбы. На неоднократные мольбы жителей Британии о помощи против вторгавшихся из Ирландии и Шотландии кельтов западно-римское правительство, насколько известно, не реагировало. Некоторое время британцы защищались самостоятельно, затем, в 20-е годы, пригласили с этой целью германское племя саксов, выделив им для поселения земли в юго-восточной части острова, в Кенте. В 40-е годы саксы перестали повиноваться римским властям, объявили себя независимыми и, опираясь на все прибывающие с континента отряды соплеменников (а также англов, ютов и фризов), начали войну с вчерашними хозяевами острова. Британцы сопротивлялись, временами нанося противнику серьезные поражения (перипетии этой борьбы в преобразованном виде нашли отражение в легендах о короле Артуре), но постепенно отступали все дальше на запад к Ирландскому морю.

Нечто подобное происходило и на других территориях, где еще сохранялась римская государственность. В Норике римская власть удерживалась в некоторых городах лишь благодаря союзу с германским племенем ругиев, которым платили что-то среднее между данью и жалованьем за службу; в Мавретании сохранность римских порядков зависела от умения местных магнатов договориться с берберами; Овернь долгое время оставалась римской из-за соперничества бургундов и вестготов. Даже в самой Италии власть императора обеспечивалась главным образом поддержкой почти полностью варварской армии, периодически домогавшейся увеличения жалованья. В 476 г. варвары потребовали также земель для поселения; отказ римлян удовлетворить это требование привел к государственному перевороту: предводитель германских наемников Одоакр из племени скиров сместил последнего западноримского императора Ромула Августула и был провозглашен солдатами конунгом Италии. Заручившись поддержкой римского сената, Одоакр отослал знаки императорского достоинства в Константинополь с заверениями в послушании. Восточноримский василевс Зенон, вынужденный признать сложившееся положение вещей, пожаловал ему титул патриция, тем самым узаконив его власть над италийцами. Так прекратила существование Западная Римская империя.

Варварские государства после падения империи. Свержение Ромула Августула принято считать концом не только Западной Римской империи, но и всего античного периода истории. Дата эта, разумеется, условная, символическая, поскольку большая часть империи уже давно находилась вне реального контроля равеннского правительства, так что образование еще одного варварского государства, теперь уже на территории Италии, знаменовало лишь завершение длительного процесса.

Оценивая дальнейшее политическое развитие Западной Европы, нужно прежде всего иметь в виду, что Великое переселение народов отнюдь не закончилось в 476 г. В VI в. приходят в движение баски: успешно сдерживая натиск вестготов в Кантабрии и Пиренеях, они одновременно начинают колонизацию галльских земель к югу и западу от Гаронны, о чем свидетельствует, помимо всего прочего, закрепившийся за этой территорией топоним Гасконь. Продолжается миграция в Британию саксов, англов и их союзников, и к концу раннего средневековья ее уже обычно называют Англией, тогда как северо-западная оконечность Галлии — Армо-рик, куда переселилась часть бежавших от германцев бриттов, получила название Бретань. Другая часть саксов с лангобардами переместилась с низовий Эльбы на верхний Дунай, в то время едва ли не самый неспокойный район Европы, где одно германское племя чаще всего сменяло другое, а посреди этой варварской стихии еще несколько десятилетий сохранялись островки римского населения. Лежащая дальше на восток Паннония стала в VI в. ареной борьбы между германцами, славянами и аварами — тюркоязычными по преимуществу племенами, пришедшими из евразийских степей. Последние в итоге взяли верх и в 60-е годы VI в. создали на среднем Дунае могущественное государство, терроризировавшее всех своих соседей, — Аварский каганат. К тому же примерно времени относится начало массовых вторжений славян на Балканы и их постепенное движение на запад к Эльбе и Альпам. Средиземноморье в то время оставалось относительно спокойным; положение стало меняться в середине VII в., когда на Леванте, а затем в Египте и Северной Африке обосновались арабы, которые стали оказывать все более заметное воздействие на исторические судьбы Западной Европы.

После падения Западной Римской империи ее провинциальные владения были скоро захвачены варварскими государствами. Вестготы окончательно утвердились на большей части Испании, закрепили за собой Овернь и поделили с бургундами Прованс, вандалы тем временем прибрали к рукам мавретанские порты. Дольше всех сопротивлялись римляне Северной Галлии, создавшие там самостоятельное государство. Однако в 486 г. близ Суа-ссона они потерпели поражение от салических (приморских) франков, захвативших после этого все галльские земли к северу от Луары, кроме Арморики.

К концу V в. на обломках Зайадной Римской империи сложилось несколько варварских государств: Вандальское, Вестготское, Свевское, Бургундское, Франкское и государство Одоакра в Италии. Племена, обитавшие во внутренних областях Германии, равно как в Британии, а тем более в Скандинавии, еще не имели собственной государственности. Судьба этих политических образований была неодинаковой. Наименее долговечным оказалось созданное бывшими наемниками, в основном- из числа герулов, скиров и некоторых других столь же немногочисленных германских племен, государство Одоакра — видимо, потому, что не обладало прочной племенной основой. В 493 г. оно было уничтожено пришедшими из Норика и Паннонии остготами; возглавлял их конунг Теодорих (493—526), действовавший с ведома восточноримского императора Зенона. Государство остготов, включавшее помимо Италии Сицилию, Норик, часть Паннонии и Иллирии, а позднее также Прованс, вскоре стало самым сильным в Западной Европе, но в 555 г., после затяжной войны, было завоевано Византией. Еще раньше, в 534 г., эта участь постигла государство вандалов (см. гл. 5).

Наиболее жизнеспособным и динамичным оказалось Франкское государство (см. гл. 4). В сражении возле Пуатье в 507 г. франки одержали решительную победу над вестготами и в течение нескольких месяцев захватили почти все их владения в Галлии, включая Тулузу. Вмешательство остготов предотвратило завоевание франками и действовавшими в союзе с ними бургундами средиземноморских областей Галлии. Прованс около 510 г. отошел к остготам, Септимания осталась за вестготами, чья столица была перенесена за Пиренеи в Толедо. Однако с этого времени верховенство в Галлии перешло к франкам. В 534 г. они завоевали государство бургундов.

Дальнейшая история варварских государств связана с завоевательной политикой восточноримского императора Юстиниана I. Помимо Северной Африки и Италии ему удалось отобрать в 551 г. у ослабевших вестготов ряд городов в Южной Испании: Картахену, Кордову, Малагу и др. Но развить успех византийцы уже не сумели. В 568 г., теснимые аварами, на Апеннинский полуостров вторглись лангобарды, в считанные годы овладевшие большей частью Северной и Южной Италии, после чего Константинополь перешел к обороне и уже не пытался расширить владения империи. Тем временем в наступление перешло стабилизировавшееся государство вестготов. В 585 г. они положили конец независимости свевов и одновременно начали теснить византийцев, отвоевав южную часть полуострова к 636 г. Северная Африка оставалась в руках Константинополя до арабского завоевания в 60-е годы VII в. В начале VIII столетия арабы вышли к Гибралтарскому проливу, пересекли его и за несколько лет полностью уничтожили Вестготское государство.

§ 4. Сущность генезиса феодализма в Западной Европе

Становление феодализма — долгий и многосложный процесс, подготовленный развитием более древних обществ — рабовладельческого и первобытнообщинного. И в позднеантичном, и в варварском обществе возникли предпосылки для формирования феодальных отношений. Исторически сложилось так, что в Западной Европе дальнейшее становление феодализма происходило в условиях столкновения и взаимодействия этих обществ. Речь идет не о механическом соединении протофеодальных элементов обоих обществ, а именно о взаимодействии, синтезе этих элементов и двух общественных систем в целом, в результате которого родились качественно новые отношения. Даже такой удаленный от рубежей античной цивилизации регион, как Скандинавия, не избежал ее воздействия, правда, косвенного через торговлю и политические контакты с другими частями континента, через христианскую церковь, чья религиозная доктрина, а также право выросли на античной почве, через технологические и идеологические заимствования. То же можно сказать о районах, которые практически не испытали непосредственного воздействия варварского мира, например о побережье Южной Италии, Провансе, островах Западного Средиземноморья, где классически античные общественные отношения были все же заметно деформированы вследствие подвластности этих районов варварским правителям, нарушения прежних экономических связей, изменения социокультурного климата и т. д. Полное отсутствие синтеза можно констатировать в тех случаях, когда в соприкосновение с античной цивилизацией вступали народы, находившиеся на слишком низком уровне общественного развития, такие, как гунны или берберы.

Каково сравнительное значение античного и варварского компонентов феодального синтеза? Ответить на этот вопрос позволяет сопоставление различных вариантов генезиса феодализма, представленных историей отдельных регионов Западной Европы.

Наиболее активно феодальный синтез протекал там, где античное и варварское начала были достаточно уравновешены. Классическим примером такого варианта развития является Северо-Восточная Галлия, где феодализм утвердился рано, уже в VIIIIX вв. и был относительно слабо отягощен дофеодальными пережитками в виде различных модификаций первобытнообщинного и рабовладельческого укладов и их надстроечных проявлений. Напротив, в тех случаях, когда один из компонентов явно и безусловно преобладал, процесс становления феодализма замедлялся, осложняясь при этом многоукладностью и другими привходящими обстоятельствами и принимая подчас причудливые формы. Первоначально варварское общество обнаруживало меньше феодальных потенций, чем античное; объясняется это, вероятно, тем, что оно в меньшей степени исчерпало свои исторические возможности, а также трудностями преодоления порога, отделяющего классовое общество от доклассового. Однако впоследствии в числе наиболее отстающих по темпам развития оказались как раз те области, где античный элемент синтеза решительно превалировал над варварским. Показательно, что именно эти области служат примером особенно очевидных отклонений от северофранцузской модели феодализма, условно принимаемой за эталон. Иными словами, по сравнению с позднеантичным римским обществом разлагавшийся первобытнообщинный строй древних германцев нес в себе более сильный феодальный заряд.

Степень активности феодального синтеза в том или другом регионе зависела от многих факторов. На первое место среди них следует поставить численное соотношение варваров и римлян (включая романизированных галлов, иберов и т.п.), оказавшихся на одной территории. В большинстве провинций бывшей Римской империи германцы составляли всего лишь 2—3 % населения; правда, за счет неравномерности расселения в некоторых местах (например, в районах Бургоса и Толедо в Испании, Тулузы и Нарбон-ны в Южной Галлии, Павии и Вероны в Италии) доля их была заметно выше. В Британии и Токсандрии, а также на Рейне и Верхнем Дунае германцы преобладали, в Северо-Восточной Галлии уступали галло-римлянам приблизительно в соотношении 1 к 10. То обстоятельство, что наиболее успешно феодализм развивался именно в этой части континента, доказывает, что влияние германцев как господствующего этноса, к тому же принесших с собой совершенно новые порядки, было намного больше их доли в населении. По всей видимости, требовалось достаточно определенное количественное сочетание носителей двух культур, чтобы имевшиеся в них протофеодальные элементы вступили в энергичное взаимодействие.

Второй важный фактор — это сам характер расселения варваров на территории империи. Чаще всего германцы занимали земли фиска, если же их не хватало в данной местности, — производили раздел земли и другого имущества тамошних посессоров, оставляя им обычно треть пахотных земель и половину угодий. Так поступали вестготы, бургунды, герулы и остготы. Некоторые племена, стремясь селиться компактно, захватывали приглянувшуюся им местность целиком, изгоняя оттуда всех прежних собственников. Особенно яркий пример такой политики дает история освоения Италии лангобардами. Случалось, что римские посессоры вместе с челядью сами покидали свои пенаты и варварам доставались фактически безлюдные земли. Такой ход событий характерен, в частности, для Британии и Норика. Естественно, что в тех случаях, когда германцы создавали новые, отдельные поселения, как бы отгораживаясь от римлян, хозяйственные, правовые и прочие контакты между ними оказывались довольно слабыми, и это сказывалось отрицательно на темпах феодализации. Поэтому, например, развитие феодальных отношений у лангобардов происходило медленнее, чем у бургундов и вестготов, чьи владения, хотя и достаточно обособленные, все же соприкасались с владениями римлян, способствуя тем самым хозяйственным заимствованиям и появлению общих дел и интересов.

Третий фактор — сравнительный культурный уровень пришлого и местного населения. Провинции были освоены римлянами далеко не равномерно. Если средиземноморские районы Галлии и Испании мало чем отличались от Италии, то, например, Арморика, тем более Британия или Кантабрия, были романизированы сравнительно слабо, так что германцы застали там не столько рабовладельческие виллы, сколько деревни и хутора древнего автохтонного населения, мало в чем превосходящего их самих по уровню культуры. Да и сами германские племена находились на достаточно разных ступенях развития. Так, вестготы к моменту своего закрепления в Испании уже около ста лет проживали на территории империи. Предки франков были непосредственными соседями римлян фактически с самого начала новой эры. Другое дело лангобарды, переселившиеся с низовий удаленной от лимеса Эльбы в уже утратившую следы римского владычества Паннонию и оттуда вторгшиеся в Италию. Лангобарды оказались в целом не готовы к восприятию достижений античной цивилизации в области сельского хозяйства и ремесла, тем более права и политических институтов. Понадобилось около полутора веков их пребывания в Италии, чтобы феодальный синтез пошел полным ходом.

Скорость этого процесса зависела и от других факторов, в том числе религиозных и правовых. То что франки сразу же, в 496 г., приняли христианство в католической форме, несомненно облегчало им контакты с римлянами, тогда как приверженность вестготов и лангобардов арианству (соответственно до конца VI и начала VII в.) эти контакты сильно затрудняла. Не говоря уже об определенном антагонизме, существовавшем между арианами и католиками, законы вестготов и лангобардов категорически запрещали им браки с римлянами. На конкретные формы феодализации в том или ином районе заметное влияние оказывали также природ-но-географические и внешнеполитические условия. Так, замедленность темпов феодализации в Скандинавии и яркое своеобразие скандинавского феодализма (в частности, высокий удельный вес свободного крестьянства) помимо всего прочего связаны с бедностью здешних почв, ориентацией на скотоводство и рыболовство и с обусловленными особенностями ландшафта трудностями организации крупного хозяйства.

Поселение варваров на территории империи создало лишь предпосылки феодального синтеза, автоматически качественного скачка не произошло. Для того чтобы действительно произошло взаимодействие двух систем, потребовалось минимум полтора-два столетия, в первые же десятилетия феодализация проходила у каждого из двух народов по-своему, продолжая прежнюю линию развития, но уже в принципиально новых условиях. Поначалу эволюция к феодализму обозначилась с наибольшей силой в римской части общества, преимущественно в крупных поместьях, где прото-феодальные явления были налицо по крайней мере с IV в. Резкое ослабление государственного вмешательства, открывшее дорогу росту частной власти, стоящий перед глазами пример общества мелких сельских хозяев, дальнейшее сокращение рыночных связей, распространение под влиянием варварской стихии нового, более уважительного отношения к физическому труду — все это несомненно способствовало развитию феодальных тенденций в поместьях галльской, испанской и италийской знати. Продолжается начавшаяся еще в позднеантичный период трансформация социально-экономической структуры и права классической древности. Рабство распространено еще очень широко, но статус раба уже существенно иной: закон все чаще рассматривает его как обладателя имущества, в том числе земли, и предполагает в какой-то мере его правовую ответственность. Вольноотпущенники понемногу утрачивают признаки свободы и опускаются до положения зависимых людей, держателей земли своих патронов. Мелкая аренда также все больше становится формой зависимости. Медленно, но неуклонно римское поместье превращается в феодальную вотчину.

В еще большей степени испытывают на себе влияние новой среды варвары. Они знакомятся с римской агротехникой и организацией римских поместий, с римским правом, проводящим более жесткие различия между свободой и рабством, чем их собственные обычаи, с развитой торговлей, допускающей куплю-продажу всякого имущества, не исключая земли, с мощной государственностью, приучающей к дисциплине и четкому делению на тех, кто управляет, и тех, кем управляют. В общественном строе варваров еще очень много первобытного. Сохраняются пережитки родовых связей, в первую очередь кровная месть, но этими связями начинают тяготиться, и «Салическая правда» даже предусматривает специальную процедуру отказа от родства. Еще сильны догосударст-венные институты власти и правосудия, но в целом государство все больше отдаляется от народа. Этому очень содействовало знакомство германцев с римскими политическими институтами. Армия по-прежнему представляет собой народное ополчение с дружиной конунга во главе, и римлян в нее решительно не пускают. Но в некоторых отношениях свободные германцы уже приравнены к законопослушным римлянам, в первую очередь в том, что касается уплаты налогов. Возникнув как нечто чуждое социальной природе завоеванного римского общества, как продолжение еще первобытной в своей основе власти, варварское государство к концу рассматриваемого периода оказывается вполне в гармонии с этим обществом. Эта трансформация стала возможной в результате перерождения варварской знати, превращения ее в слой крупных землевладельцев, сплотившихся вокруг теперь уже настоящего монарха. Германская по происхождению знать идет на установление родственных связей со знатью римской, начинает подражать ее образу жизни, участвовать в ее политических интригах и к началу VIII в. постепенно смыкается с ней. Этнические и социальные различия в среде господствующего класса если не исчезают полностью (в Галлии и Италии на это понадобилось еще два столетия), то ощутимо сглаживаются.

Подобный процесс наблюдался и в нижних слоях общества, но протекал он медленнее. Для того чтобы сравняться с зависимым людом римского происхождения, германцам нужно было растерять ряд прочно укоренившихся в варварском обществе прав и обязанностей. Германец должен был перестать быть воином, членом сотенного собрания, наконец, собственником своей земли, а этому препятствовали многие обстоятельства, в том числе необходимость контролировать отнюдь не всегда дружественное римское население, представления о праве как о сумме древних и единственно возможных установлений, архаическое отношение к земле как к продолжению своего «я». В соответствии с темпами развития и несомненно под римским влиянием у разных германских племен постепенно совершается переход к свободной от родовых и общинных ограничений земельной собственности — аллоду. Это еще не вполне свободная частная собственность наподобие римской, но распоряжение ею ограничено уже заметно слабее, менее сильно выражена и наследственная связь с нею ее обладателя. Кроме того, понемногу исчезает связь между обладанием земельной собственностью и свободой. Все это постепенно привело к превращению германских общинников в зависимых крестьян, держащих землю от феодальных господ.

Глава 4. Развитие феодализма во Франкском государстве

§ 1. Франкское завоевание Галлии. Государство Меровингов

В 486 г. в результате франкского завоевания в Северной Галлии возникло Франкское государство, во главе которого стоял вождь салических франков Хлодвиг (486—511) из рода Меровея (отсюда династия Меровингов). Так начался первый период истории Франкского государства — с конца V до конца VII в., обычно называемый меровингским периодом.

При Хлодвиге была завоевана Аквитания (507), при его преемниках — Бургундия (534); остготы уступили франкам Прованс (536). К середине VI в. Франкское государство включало почти всю территорию бывшей римской провинции Галлии. Франки подчинили себе также ряд германских племен, живших за Рейном: верховную власть франков признали тюринги, аламаны и бавары; саксы принуждены были платить им ежегодную дань. Франкское государство просуществовало значительно дольше, чем все другие варварские королевства континентальной Европы, многие из которых (сначала часть Вестготского и Бургундское, затем Лангобард-ское) оно включило в свой состав. История Франкского государства позволяет проследить развитие феодальных отношений от самой ранней стадии до преобладания на этой территории феодального уклада; от зарождения раннефеодального государства до его расцвета в виде первой на Западе Европы средневековой империи — Каролингской. Процесс феодализации происходил здесь в форме синтеза разлагающихся позднеримских и германских родоплеменных отношений. Соотношение тех и других было неодинаково на севере и на юге королевства. К северу от Луары романизация галльского населения в I —начале V в. была заметно слабее, чем на юге страны. Однако согласно новейшим данным археологии и аэрофотосъемки, в эти столетия здесь оставалось много римских рабовладельческих вилл, где главной рабочей силой были рабы и колоны, и даже после франкского завоевания основную массу населения составляли галло-римляне. С другой стороны, для этих областей была характерна и более быстрая и глубокая варваризация общества, чем в южных частях королевства в ходе франкских завоеваний. Это объяснялось тем, что франки к концу V в. находились на более низком уровне общественного развития, чем, например, вестготы или бургунды, не говоря уже о галло-римлянах. Принесенные ими примитивные отношения поэтому способствовали распространению здесь разлагающегося первобытнообщинного уклада. Кроме того, после первой волны франкских вторжений при Хлодвиге последовали другие в VI и VII вв., значительно усиливавшие германизацию и варваризацию этой области. Первоначально франки селились здесь изолированно от галло-римского населения. Это, с одной стороны, консервировало их примитивный варварский строй, с другой — на первых порах замедляло взаимодействие с галло-римским населением с его разлагающимся рабовладельческим укладом.

К югу от Луары варварское население — сначала бургундов и вестготов, а затем и франков — было малочисленнее, чем на севере, но зато проживало по большей части в одних и тех же поселениях с местными жителями. Поэтому влияние разлагающихся позд-неантичных отношений было здесь более сильным и длительным, разложение варварских общественных порядков происходило быстрее, но складывание новых феодальных отношений шло медленнее, чем на севере.

При этом и на севере, и на юге Франкского государства важным фактором варварского влияния в процессе феодального синтеза было сосредоточение политической власти в руках варварской верхушки, облегчавшее ей насаждение своих порядков.

На первом этапе существования Франкского государства (конец V — конец VII в.) на севере Галлии позднеримская и варварская структуры существовали в виде различных укладов: разлагающихся рабовладельческого и варварского, родоплеменного, а также зарождающегося феодального (колонат, разные формы поземельной зависимости, дружинные отношения у франков), которому принадлежало будущее.

«Салическая правда». Важнейшим источником для изучения общественного строя франков (преимущественно Северной Галлии) в меровингский период является «Салическая правда» (Lex Salica). Она представляет собой запись судебных обычаев салических франков, произведенную, как полагают, в начале VI в., еще при Хлодвиге. Римское влияние сказалось здесь гораздо меньше, чем в других варварских правдах, и обнаруживается главным образом во внешних чертах: латинский язык, штрафы в римских денежных единицах.

«Салическая правда» в более или менее чистом виде отражает архаические порядки первобытнообщинного строя, существовавшие у франков еще до завоевания, и слабо отражает жизнь и правовое положение галло-римского населения. Но на протяжении VIIX вв. франкские короли делали все новые и новые дополнения к «Салической правде», поэтому в сочетании с другими источниками более позднего периода она позволяет проследить также и дальнейшую эволюцию от родоплеменного строя к феодализму франкского общества в целом.

Хозяйство и общинная организация франков по данным «Салической правды». В земледелии, которое в VI в. являлось основным занятием франков, по-видимому, уже господствовало двухполье. Помимо зерновых культур — ржи, пшеницы, овса, ячменя — получили широкое распространение бобовые культуры и лен. Активно возделывались огороды, сады, виноградники. Повсеместное распространение получает плуг с железным лемехом. В сельском хозяйстве использовались различные виды рабочего скота: быки, мулы, ослы. Обычными стали двух- или трехкратная вспашка, бороньба, прополка посевов, вместо ручных начали применяться водяные мельницы. Значительно развилось и скотоводство. Франки держали в большом количестве крупный рогатый и мелкий скот — овец, коз, а также свиней и разные виды домашней птицы, занимались охотой, рыболовством, пчеловодством.

Прогресс в хозяйстве был следствием не только внутреннего развития франкского общества, но и результатом заимствования германцами более совершенных методов ведения сельского хозяйства, с которыми они столкнулись на завоеванной римской территории.

В этот период у франков существует вполне развитая частная, свободноотчуждаемая собственность на движимое имущество. Но такой собственности на землю, за исключением приусадебных участков, «Салическая правда» еще не знает. Основной земельный фонд каждой деревни принадлежал коллективу ее жителей — свободных мелких земледельцев, составлявших общину. По данным древнейшего текста «Салической правды», франкские общины представляли собой очень разные по размеру поселения, состоявшие из родственных семей. В большинстве случаев это были большие (патриархальные) семьи, включавшие близких родственников обычно трех поколений — отца и взрослых сыновей с их семьями, ведущих хозяйство совместно. Но появлялись уже и малые, индивидуальные семьи. Дома и приусадебные участки находились в индивидуальной собственности отдельных больших или малых семей, а пахотные и иногда луговые наделы — в их наследственном пользовании. Однако право свободно распоряжаться наследственными наделами принадлежало только всему коллективу общины. Индивидуально-семейная собственность на землю у франков в конце V и в VI в. только зарождалась. Об этом свидетельствует IX глава «Салической правды» — «Об аллодах», согласно которой земельное наследство в отличие от движимого имущества (оно могло свободно переходить по наследству или передаваться в дар) наследовалось только по мужской линии — сыновьями умершего главы большой семьи; женское потомство исключалось из наследования земли. В случае отсутствия сыновей земля переходила в распоряжение соседей (т. общины).

Община имела также ряд других прав на земли, находившиеся в индивидуальном пользовании ее членов. У франков на севере страны существовала «система открытых полей»: все пахотные наделы после снятия урожая и луговые наделы после сенокоса превращались в общее пастбище, и на это время с них снимались все изгороди. Земли под паром также служили общественным пастбищем. Такой -порядок связан с чересполосицей и принудительным севооборотом для всех членов общины. Земли, не входившие в приусадебное хозяйство и в пахотные и луговые наделы (леса, пустоши, болота, дороги, неподеленные луга), оставались в общем владении, и каждый член общины имел равную долю в пользовании этими угодьями.

Вопреки утверждениям ряда буржуазных историков конца XIX и XX в. (Н.-Д. Фюстель де Куландж, В. Виттих, А. Допш, Т. Майер, К. Босль, О. Брукнер и др.) о том, что у франков в VVI вв. господствовала полная частная собственность на землю, «Салическая правда» предполагает наличие у франков общины. Так, глава XLV «О переселенцах» гласит: «Если кто захочет переселиться в виллу (в данном контексте «вилла» означает деревню. — Ред.) к другому и если один или несколько из жителей виллы захотят принять его, но найдется хоть один, который воспротивится переселению, он не будет иметь права там поселиться». Если пришелец все же поселится в деревне, то протестующий может возбудить против него судебное преследование и изгнать его через суд. Жители виллы здесь выступают как члены общины, регулирующие поземельные отношения в своей деревне.

Община «Салической правды» представляла собой в VVI вв. переходный этап от большесемейной «земледельческой» общины (где сохранялась коллективная собственность рода на всю землю, включая и пахотные наделы больших семей) к соседской общине-марке, в которой уже господствует индивидуальная собственность малых семей на надельную пахотную землю при сохранении общинной собственности на основной фонд лесов, лугов, пустошей, пастбищ и пр.

В «Салической правде» отчетливо прослеживается еще заметная роль у франков родовых отношений. Сородичи продолжали играть большую роль в жизни свободного франка. Из них состоял тесный союз, включавший всех родичей «до шестого колена» (третьего поколения по нашему счету), все члены которого в определенном порядке обязаны были выступать в суде в качестве сопри-сяжников (принося присягу в пользу сородича). В случае убийства франка в получении и уплате вергельда участвовала не только семья убитого или убийцы, но и их ближайшие родственники со стороны отца и матери.

Но в то же время «Салическая правда» показывает уже процесс разложения и упадка родовых отношений. Среди членов родовой организации намечается имущественная дифференциация. Глава «О горсти земли» предусматривает случай, когда обедневший сородич не может помочь своему родственнику в уплате вергельда: в этом случае он должен «бросить горсть земли на кого-нибудь из более зажиточных, чтобы тот уплатил все по закону».

Наблюдается стремление со стороны более зажиточных членов выйти из союза родичей. Глава IX «Салической правды» подробно описывает процедуру отказа от родства, во время которой человек должен публично, в судебном заседании отказаться от сопри-сяжничества, от участия в уплате и получении вергельда, от наследства и от других отношений с родичами. В случае смерти такого человека его наследство поступает не родичам, а в королевскую казну.

В конце VI в. под воздействием имущественного расслоения и ослабления родовых связей наследственный надел свободных франков превращается в индивидуальную, отчуждаемую земельную собственность отдельных малых семей — аллод. Ранее, в «Салической правде», этим термином обозначалось всякое наследство: применительно к движимости аллод в ту пору понимался как собственность, но применительно к земле — только как наследственный надел. Но в эдикте короля Хильперика (561—584) во изменение главы «Салической правды» «Об аллодах» было установлено, что в случае отсутствия сына землю могут наследовать дочь, брат или сестра умершего, но «не соседи», т. е. община. Земля становится объектом завещаний, дарений, а затем и купли-продажи, другими словами, превращается в собственность общинника. Это изменение носило принципиальный характер и вело к дальнейшему углублению имущественной и социальной дифференциации в общине, к ее разложению. По словам Ф. Энгельса, «аллодом создана была не только возможность, но и необходимость превращения первоначального равенства земельных владений в его противоположность»'. Община сохраняется, но ее права теперь распространяются лишь на неподеленные угодья (леса, пустоши, болота, общественные выпасы, дороги и т. п.), которые продолжают оставаться в коллективном пользовании всех ее членов. К концу VI в. луговые и лесные участки нередко также переходят в аллодиальную собственность отдельных общинников. В ходе становления аллода большая семья все больше уступает место малой индивидуальной семье, состоящей из родителей и детей. Меняет свой характер и община. Из коллектива больших семей она к концу VI в. превращается в объединение индивидуальных семей, владеющих аллодами, — соседскую общину или общину-марку. Она представляет собой последнюю форму общинного землевладения, в рамках которой завершается разложение первобытнообщинного строя и зарождаются классовые феодальные отношения.

Социальное расслоение во франкском обществе меровингского периода. Зародыши социального расслоения в среде франков-завоевателей проявляются в «Салической правде» в различных размерах вергельда разных категорий свободного населения. Для простых свободных франков он составляет 200 солидов, для королевских дружинников (антрустионов) или должностных лиц, состоящих на службе у короля, — 600 (о родовой знати «правда» не

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 497.

упоминает). Жизнь полусвободных — литов — защищалась сравнительно низким вергельдом — в 100 солидов. У франков имелись и рабы, совершенно не защищаемые вергельдом: убийца лишь возмещал ущерб, причиненный господину раба.

Развитию рабства у франков способствовали завоевания Галлии и последующие войны, дававшие обильный приток рабов. Позднее источником рабства становилась кабала, в которую попадали разорившиеся свободные люди, а также преступники, не заплатившие судебного штрафа или вергельда: они превращались в рабов тех, кто уплачивал за них эти взносы. Однако рабский труд у франков не был основой производства, как в Римском государстве. Рабы использовались чаще всего как дворовые слуги или ремесленники — кузнецы, золотых дел мастера, иногда как пастухи и конюхи, но не как основная рабочая сила в сельском хозяйстве.

Уже в источниках VI в. имеются данные о наличии в среде франков имущественного расслоения. Это не только приведенные выше сведения о расслоении среди сородичей, но и указания на распространение во франкском обществе займов и долговых обязательств. Постоянно упоминаются, с одной стороны, богатые и влиятельные «лучшие люди», с другой — «бедные» и вовсе разорившиеся, не способные уплатить штрафы бродяги.

Возникновение аллода стимулировало рост крупного землевладения у франков. Еще в ходе завоевания Хлодвиг присвоил себе земли бывшего императорского фиска. Его преемники постепенно захватили все свободные земли, которые сначала считались достоянием всего народа. Из этого фонда франкские короли щедро раздавали земельные пожалования в полную, свободно отчуждаемую (аллодиальную) собственность своим приближенным и церкви. Так, к концу VI в. во франкском обществе уже зарождается слой крупных землевладельцев. В их владениях наряду с франкскими рабами эксплуатировались также полусвободные — литы — и зависимые люди из числа галло-римского населения — вольноотпущенники по римскому праву, рабы, галло-римляне, обязанные нести повинности («римляне-трибутарии»), возможно, из числа бывших римских колонов. На этом этапе истории франкского государства рост крупной земельной собственности осуществлялся в первую очередь за счет королевских пожалований.

Крупное землевладение росло и изнутри общины. Концентрация земельных владений совершалась не только в результате королевских пожалований, но и путем обогащения одних общинников за счет других. Началось разорение части свободных общинников, причиной которого послужило вынужденное отчуждение их наследственных аллодов.

Рост крупной земельной собственности приводил к возникновению частной власти крупных землевладельцев, которая как орудие внеэкономического принуждения была характерна для складывающегося феодального строя.

Средневековая деревня.

Схематически показано примерное расположение угодий с системой открытых полей. В центре деревни — площадь(с церковью), через которую проходит главная дорога. Усадьбы располагаются вдоль дороги, а также хаотично — дворами. Пахотная земля лежит отдельными массивами, которые в период созревания урожая обносят временными изгородями. После уборки урожая изгороди снимают и поля «открываются» для коллективного выпаса скота. Эта практика предполагает принудительный севооборот (необходимость одновременной уборки урожая влечет за собой единообразие культур в рамках одного массива). Пахотный надел крестьянина расположен чересполосно — по участку в каждом массиве. Остальные угодья — лес, пустоши — как правило, не поделены и используются совместно всеми общинниками. Луга также в основном общинные, однако часть их на время сенокоса поступает в распоряжение отдельных семей

Притеснения со стороны крупных светских землевладельцев, церковных учреждений и королевских должностных лиц вынуждали свободных франков отдаваться под покровительство (mundium) светских и духовных крупных землевладельцев, которые таким образом становились их сеньорами (господами). Акт вступления под личное покровительство, как и в античности, назывался «коммендацией». На практике он нередко сопровождался вступлением в поземельную зависимость, что для безземельных и малоземельных людей часто означало постепенное втягивание их в личную зависимость. Коммендация усиливала в то же время политическое влияние крупных землевладельцев и способствовала окончательному разложению родовых союзов и общинной организации.

Все эти изменения в среде франков происходили на фоне все усиливающегося с середины VII в. их взаимодействия с галло-римским населением Франкского государства.

Галло-римское население и его роль в феодализации франкского общества. О том, что происходило в среде галло-римского населения в VIVII вв., известно немного, в основном из нарративных источников и данных археологии. Мы знаем, что варварские завоевания, хотя и подорвали основы рабовладельческого строя и крупного землевладения, не уничтожили частную собственность на землю (в том числе и крупную). Повсюду в среде галло-римского населения сохранилась не только мелкая крестьянская земельная собственность, но и крупное церковное и светское землевладение, основанное на эксплуатации рабов, часто уже посаженных на землю, и разных категорий сидевших на чужой земле людей, близких по положению к римским колонам. Значительная часть поселений VVI вв. располагалась на территории бывших вилл еще III века.

«Салическая правда» делит галло-римлян на три категории: «королевских сотрапезников», в которых можно видеть привилегированную группу местного населения, приближенную к королю, по-видимому, крупных землевладельцев; посессоров — землевладельцев мелкопоместного и крестьянского типа; тяглых людей (трибутариев), обязанных нести повинности. По-видимому, это были люди, пользующиеся чужой землей на определенных условиях. По сведениям Григория Турского и ряда других источников, в VI в. на этой территории сохранились сенаторы, по традиции крупные землевладельцы — высшая категория населения. Большими земельными владениями, в том числе укрепленными центрами, часто находившимися в пределах старых римских городов, располагали епископы. Хотя эти центры — «города» — в основном были резиденциями епископов, в них обычно проживало и некоторое количество торговцев и ремесленников. Крупные землевладельцы, как и в позднеримское время, сохраняли в своих владениях определенные политические права над зависимыми от них людьми. Для галло-римского населения, во всяком случае в Северной Галлии, продолжали действовать нормы римского права, а не «Салическая правда». Дальнейшая эволюция галло-рим-ских социальных отношений шла в сторону наметившегося еще во IIIII вв. (см. гл. 3) исчезновения крупных вилл рабовладельческого типа, сокращения числа рабов, массового поселения их на земле, закрепления поземельной зависимости колонов от их господ. Определенную роль в ускорении этих процессов сыграли пожалования земли и судебных прав галло-римским землевладельцам франкскими королями уже в конце VIVII в., их привлечение на королевскую службу в качестве придворных и администраторов.

Новые волны франкской колонизации в конце VIVII в. усиливали воздействие разлагающихся варварских отношений на галло-римское население, способствовали более интенсивному синтезу и укреплению феодального уклада.

Но гораздо более заметным было воздействие галло-римского социального строя на разложение общинных отношений и феодализации общества. Положение галло-римских рабов и колонов оказывало влияние на формы зависимости, в которые втягивались обедневшие франкские общинники. Галло-римская крупная собственность служила образцом для вновь складывающейся франкской. Объектом эксплуатации германских крупных землевладельцев до конца VII в. являлись не столько зависимые крестьяне из числа их соплеменников, сколько посаженные на землю германские и галло-римские рабы, колоны и вольноотпущенники из галло-римлян, статус которых определялся римским правом. На протяжении VII века крупное землевладение галло-римлян и франков постепенно унифицировалось, по мере того как смешивались эти этнические группы. Начали сливаться в единый слой зависимого крестьянства галло-римские и франкские рабы, колоны, вольноотпущенники, германские литы, мелкие галло-римские и франкские крестьяне. Прежнее противопоставление рабов и рабовладельцев постепенно утрачивало свое значение. Так в ходе синтеза двух разлагающихся старых укладов развивался и набирал силу новый — феодальный.

Влияние разлагающихся позднеантичных отношений в процессе феодализации было особенно велико в Южной Галлии. Здесь раньше, чем на севере, среди германцев, утвердилась частная собственность на землю в ее римской форме, раньше совершился переход к общине-марке, быстрее шло ее разложение и рост крупной земельной собственности варварской знати. Вместе с тем франкское завоевание Южной Галлии способствовало дроблению крупных доменов и варварской и галло-римской знати и укрепило слой мелких крестьян-собственников, смешанный по своему этническому составу.

В процессе синтеза галло-римских и германских отношений правовые и этнические различия между завоевателями и местным населением во всех областях королевства постепенно стирались. При сыновьях Хлодвига участие в военном ополчении становится обязанностью всех жителей королевства, в том числе и галло-римлян. С другой стороны, франкские короли пытаются распространять поземельный и подушный налоги, сохранившиеся от Римской империи и сначала взимавшиеся только с галло-римского населения, и на завоевателей-германцев.

В связи с этой политикой королевской власти в Галлии неоднократно вспыхивали восстания. Самое крупное из них произошло в 579 г. в Лиможе. Народные массы, возмущенные тем, что король Хильперик повысил поземельный налог, захватили и сожгли податные списки и хотели убить королевского сборщика налогов. Хильперик жестоко расправился с восставшими и подверг население Лиможа еще более тяжелому обложению. На первый план в жизни франкского общества все более выдвигаются социальные различия: происходит все большее сближение галло-римской, бургундской и франкской землевладельческой знати, с одной стороны, и германских и галло-римских мелких земледельцев разного правового статуса — с другой. Начинают складываться основные классы будущего феодального общества — феодалы и зависимые крестьяне.

Франкское государство. Одновременно с феодализацией франкского общества шел процесс зарождения раннефеодального государства.

Органы управления, присущие родоплеменному строю на стадии военной демократии, постепенно уступают место усилившейся власти военного вождя, ставшего королем. Это превращение было ускорено самим фактом завоевания, поставившим франков лицом к лицу с галло-римским населением, которое необходимо было держать в повиновении. Кроме того, на завоеванной территории франки столкнулись с развитым классовым обществом, дальнейшее существование которого требовало создания новой государственной власти взамен разрушенного государственного аппарата рабовладельческой империи. Поэтому, возникнув в процессе завоевания как примитивное, варварское, Франкское государство уже в VII в. приобретает характер раннефеодального, ускорявшего процесс феодализации.

Король сосредоточил в своих руках все функции государственного управления, центром которого стал королевский двор. Власть короля основывалась прежде всего на том, что он являлся крупнейшим земельным собственником в королевстве и стоял во главе многочисленной, лично преданной ему дружины. Государством он управлял как личным хозяйством, дарил своим приближенным в частую собственность земли, ранее составлявшие общеплеменную собственность, произвольно распоряжался государственными доходами, поступавшими к нему в виде налогов, штрафов и торговых пошлин. Королевская власть опиралась на поддержку складывающегося класса крупных землевладельцев. С момента своего возникновения государство всемерно защищало интересы этого слоя и способствовало своей политикой разорению и закабалению свободных общинников, росту крупной земельной собственности, организовывало новые завоевания.

В центральном управлении Франкского государства сохранились лишь слабые следы былой родоплеменной организации в виде ежегодных военных смотров — «мартовских полей». Поскольку в меровингский период основную массу франков составляли еще свободные общинники, из которых состояло и всеобщее военное ополчение, на «мартовские поля» сходились все взрослые свободные франки. Однако эти собрания в отличие от общенародных собраний периода военной демократии не имели теперь серьезного политического значения. Зато франкские короли периодически созывали собрания виднейших магнатов, на которых обсуждались общегосударственные вопросы.

Следы древних порядков родоплеменного строя больше сохранились в местном управлении Франкского государства.

«Сотни» из подразделений племени у древних франков после завоевания Галлии превратились в территориальные административные единицы. Управление графством — более крупной территорией — всецело находилось в руках королевского должностного лица — графа, который был главным судьей в графстве и взимал в пользу короля треть всех судебных штрафов. В «сотнях» же собирались еще народные собрания всех свободных людей (malms), выполнявшие главным образом судебные функции и проходившие под председательством выборного лица — тунгина Но и здесь присутствовал представитель королевской администрации — сотник (центенарий), контролировавший деятельность собрания и собиравший долю штрафов в пользу короля. По мере развития социальной дифференциации в среде франков руководящая роль в этих собраниях переходит к более зажиточным и влиятельным лицам — рахинбургам, или «добрым людям».

Франкское государство при Меровингах

Завоевания франков: 1- к 481 году, 2- при Хлодвиге, 3 - после Хлодвига, 4 - полузависимые области и временно завоеванные территории.

Полнее всего сохранилось самоуправление в деревенской общине, которая на сельских сходах избирала своих должностных лиц, творила суд по мелким правонарушениям и следила за соблюдением обычаев марки. Попытки меровингских королей использовать в управлении страной римские институты касались главным образом налоговой системы и галло-римского населения В целом государственная машина Западной Римской империи была разрушена завоеванием.

Дробление государства при преемниках Хлодвига. Рост крупного землевладения и частной власти крупных земельных собственников в связи с зарождением нового феодального уклада уже при сыновьях Хлодвига привел к ослаблению королевской власти. Лишившись вследствие щедрых земельных раздач значительной части своих домениальных владений и доходов, франкские короли оказались бессильными в борьбе с сепаратистскими устремлениями крупных землевладельцев. После смерти Хлодвига началось дробление Франкского государства.

В VII в. намечается обособление трех самостоятельных политических единиц в составе Франкского государства: Нейстрии — Северо-Западной Галлии с центром в Париже; Австразии — северо-восточной части Франкского государства, включавшей исконные франкские области по обоим беретам Рейна и Мааса; Бургундии — территории бывшего королевства бургундов. В конце VII в. на юго-западе выделилась Аквитания. Эти четыре области различались между собой и этническим составом населения, и особенностями социального строя, и степенью феодализации.

В Нейстрии, которая к моменту франкского завоевания была сильно романизована, галло-римляне, составлявшие и после завоевания большинство населения, раньше, чем в других областях королевства, слились с франками-завоевателями. Здесь уже к концу VI — началу VII в. важное значение приобрело крупное церковное и светское землевладение и быстро шел процесс исчезновения свободного крестьянства.

Австразия, где основную массу населения составляли франки и подвластные им другие германские племена, а влияние галло-римских порядков было слабее, до начала VIII в. сохраняла более примитивный общественный строй; здесь медленнее разлагалась община-марка — большую роль продолжали играть мелкие свободные землевладельцыллодисты, составлявшие основу военного ополчения. Складывающийся класс феодалов был в основном представлен мелкими и средними феодалами. Церковное землевладение здесь было слабее, чем в Нейстрии.

В Бургундии и Аквитании, где галло-римское население также значительно преобладало и быстро ассимилировало сначала бургундов и вестготов, а затем франков, долго сохранялось мелкое свободное крестьянское и среднепоместное землевладение. Но вместе с тем там имелись и крупные земельные владения, особенно церковные, а свободная община уже в VI в. исчезла почти повсеместно.

Все названные области Франкского королевства были слабо связаны между собой экономически (в то время господствовали натурально-хозяйственные отношения), что препятствовало их объединению в одном государстве. Короли из дома Меровингов, возглавлявшие эти области после раздробления Франкского государства, вели между собой борьбу за верховенство, которая осложнялась непрерывными столкновениями между королями и крупными землевладельцами внутри каждой из областей.

Объединение страны майордомами Австразии. В конце VII в. фактическая власть во всех областях королевства оказалась в руках майордомов. Первоначально это были должностные лица, возглавлявшие королевское дворцовое управление (majordomus — старший по дому, управляющий хозяйством двора). Затем майордомы превратились в крупнейших землевладельцев. Все управление каждой из названных областей королевства сосредоточивалось в их руках, и майордом выступал как вождь и военный предводитель местной земельной аристократии. Короли из дома Ме-ровингов, потерявшие всякую реальную власть, назначались и смещались по воле майордомов и получили от современников пренебрежительное прозвище «ленивых королей».

После продолжительной борьбы в среде франкской знати в 687 г. майордом Австразии Пипин Геристальский стал майордо-мом всего Франкского государства. Это удалось ему потому, что в Австразии, где крупное землевладение было слабее, чем в других частях королевства, майордомы могли опираться на довольно значительный слой мелких и средних вотчинников, а также свободных аллодистов крестьянского типа, заинтересованных в усилении центральной власти для борьбы с притеснениями крупных землевладельцев, подавления втягивавшегося в зависимость крестьянства и для завоевания новых земель. При поддержке этих социальных слоев майордомы Австразии смогли вновь объединить под своей властью все Франкское государство.

§ 2. Франкская монархия Каролингов

Ускорение процесса феодализации. Бенефициальная реформа.

Майордомы Австразии из дома Пипинидов (потомки Пипина Геристальского), став правителями объединенного Франкского государства, положили начало новой династии франкских королей, которая позднее по имени самого крупного из своих представителей — Карла Великого — получила название династии Каролингов.

Представители дома Каролингов (Пипинидов) правили Франкским государством с конца VII в. сначала в качестве майордомов при «ленивых королях», затем с 751 г. — в качестве королей. Этот период в истории Франкского королевства, до его распада в середине IX в., обычно называют каролингским.

В правление Каролингов во франкском обществе сложились основы феодального строя. Ускорился рост крупной земельной собственности за счет социального расслоения внутри общины там, где она сохранилась, разорения массы свободных крестьян, которые, теряя свои аллоды, постепенно превращались в поземельно, а затем и лично зависимых людей. Процесс этот, начавшийся еще при Меровингах, в VIIIIX вв. принял бурный характер; он стимулировался прямым захватом крестьянских наделов крупными светскими и церковными землевладельцами. И те и другие разными способами, в том числе и насильственными, присваивали себе земли общинников. Разорению крестьян способствовали бесконечные внутренние и внешние войны, отрывавшие их от хозяйства для выполнения военной повинности, а также частые неурожаи и голод. Крестьянская земля становилась господской и чаще всего передавалась прежним владельцам — крестьянам — в пользование за оброк или барщину. Сам же крестьянин из свободного землевладельца превращался в поземельно зависимого в той или иной степени человека.

К началу VIII в. во Франкском государстве уже сложились два враждебных друг другу социальных слоя: первый — крупные землевладельцы галло-римского и германского происхождения, которые владели своими землями по большей части на правах безусловной частной собственности (аллод); второй — уже в той или иной степени зависимые крестьяне, не имевшие земельной собственности или сохранившие ее в небольшом количестве и подвергавшиеся эксплуатации со стороны собственников земли, на которой они жили.

Значительную часть этих зависимых людей составляли потомки галло-римских рабов, колонов, вольноотпущенников, германских рабов и литов. Различия между названными категориями постепенно все более сглаживались. Но наряду с ними во франкском обществе, особенно на юге, еще существовали довольно многочисленные промежуточные группы населения; мелкие и средние земельные собственники крестьянского типа, частично также пользовавшиеся трудом несвободных. Иногда наряду с аллодом они владели землями как мелкие вотчинники, составлявшие промежуточный слой между феодалами и свободными крестьянами. За счет размывания этих промежуточных слоев также складывались в VIII — начале IX в. основные классы феодального общества, в частности класс зависимого крестьянства. Сдвиги в социальной структуре франкского общества определили политику преемника Пипина Геристальского — майордома Карла Мартелла. Карл Мартелл («Молот», 715—741 гг.) начал свое правление с усмирения внутренних смут в королевстве. Разбив восставших против него феодалов Нейстрии, а затем, в союзе с арабами, — герцогов Аквитании и владетелей Прованса, Карл выступил против вышедших из повиновения германских зарейнских племен — саксов, фризов, аламанов, баваров — и вновь обложил их данью. В 732 г., в решающем сражении при Пуатье, Карл Мартелл нанес поражение арабам, которые, завоевав в начале VIII в. Испанию, вторглись в 720 г. в Южную Галлию, угрожая Франкскому государству. Большую роль в борьбе с арабами сыграло незадолго до этого созданное франкское феодальное конное войско. Победа франков при Пуатье положила предел дальнейшему продвижению арабов в Европе. В руках арабов теперь осталась лишь небольшая часть Южной Галлии — Септимания.

Развитие феодальных отношений, происходившее во Франкском государстве, требовало изменения форм земельной собственности. Аллодиальная собственность должна была уступить место более зрелой форме феодальной собственности. Деление общества на два антагонистических класса нуждалось в юридическом закреплении сословной неполноправности утративших свободу крестьянских масс. Поскольку значительная часть разорившихся свободных крестьян уже не имела материальных средств для службы в ополчении, особенно в качестве конных воинов, встал вопрос о коренной реорганизации военных сил. Таковы были социальные предпосылки так называемой бенефициальной реформы Карла Мартелла. Сущность ее состояла в том, что вместо преобладавших при Меровингах дарений земли в полную, безусловную собственность (аллод) после этой реформы получила широкое распространение и законченную форму система пожалований земли в условную феодальную собственность в виде бенефиция (beneficium—дословно «благодеяние»). Бенефиций жаловался в пожизненное пользование на условиях выполнения определенных служб, чаще всего конной военной службы. В случае смерти жалователя или получателя бенефиция бенефиций возвращался первоначальному собственнику или его наследникам. Если наследник бенефициария хотел получить бенефиций своего предшественника или сам бенефициарий хотел пользоваться таким владением после смерти жалователя, требовалось возобновление пожалования. Бенефиций мог быть отнят, если не выполнялась требуемая за него служба или разорялось хозяйство бенефиция. С течением времени бенефиций стал превращаться из пожизненного в наследственное владение и в течение IXX веков приобрел черты феода (лена), т. наследственного условного держания, связанного с обязанностью несения военной службы.

Карл Мартелл провел широкую раздачу бенефициев. Фондом для этих пожалований служили сначала земли, конфискуемые у мятежных магнатов, а когда эти земли иссякли, он провел частичную секуляризацию церковных земель, за счет которых наделил большое количество бенефициариев. Карл Мартелл вместе с тем деятельно содействовал распространению христианства и расширению владений церкви на покоренных им территориях.

Проводя реформу, Карл Мартелл преследовал, конечно, и политические цели. Заменив аллодиальные пожалования, истощавшие фонд королевских земель, бенефициями, он надеялся привязать бунтующих крупных феодалов к трону угрозой отнятия у них пожалований; с помощью бенефициальной системы он рассчитывал создать взамен пришедшего в упадок пешего крестьянского ополчения боеспособное конное войско. К этому времени конница стала играть в войнах решающую роль.

Бенефициальная реформа имела ряд важных социальных последствий. Во-первых, она значительно укрепила складывавшийся слой мелких и средних феодалов, которые в качестве профессиональных воинов стали основой конного ополчения и всей военной организации; они были предшественниками будущего рыцарства. Крестьянство же, составлявшее раньше основу пешего франкского ополчения, утратило значение главной военной силы, что свидетельствовало о его неполноправном положении в государстве. Во-вторых, распространение бенефициальных пожалований вело к укреплению феодальной земельной собственности и крестьянской зависимости. Бенефициарий обычно получал землю вместе с сидящими на ней людьми, которые несли в его пользу барщину или платили оброк. Широкий слой бенефициариев жил целиком эксплуатацией зависимого крестьянства. В-третьих, бе-нефициальные пожалования создавали поземельные связи между жалователем и бенефициарием и способствовали установлению отношений личной верности и покровительства (вассалитет — см. ниже) между ними. Таким образом, реформа способствовала дальнейшему утверждению феодальных отношений во Франкском государстве. По примеру короля другие крупные землевладельцы тоже стали практиковать эту форму пожалований, что содействовало оформлению иерархической структуры земельной собственности и складывавшегося класса феодалов По усиливая военное значение магнатов и создавая иерархические отношения внутри класса феодалов, бенефиииальная реформа немало способствовала в дальнейшем политическому распаду Франкского королевства.

На первых порах, однако, реформа Карла Мартелла усилила центральную власть, что было одной из ее целей. Укрепившийся благодаря ей слой средних феодальных землевладельцев-бенефициариев составил на некоторое время опору каролингской династии. Этот слой был заинтересован в сильной центральной власти, так как она могла оказать ему помощь в подчинении крестьян и подавлении их сопротивления, защитить от своеволия крупных феодалов и обеспечить захват новых территорий. Опираясь на этот слой, Карл Мартелл и его преемники значительно расширили границы Франкского государства и усилили свою власть.

Переход королевского титула к Пипину Короткому. Образование Папского государства. Сын и преемник Карла Мартелла майордом Пипин Короткий (741—768) урегулировал взаимоотношения с церковью, обостренные проведением секуляризации церковных земель при Карле Мартелле. Все розданные в бенефиции церковные земли признавались собственностью церкви, которой бенефициарий должны были вносить определенные платежи. Такие земельные держания назывались «прекариями по королевскому повелению» (precaria verbo regis). Однако бенефициарий обязаны были нести военную службу только в пользу государства, и без разрешения короля церковь не имела права отнять у них землю. Со времени этого компромисса Каролинги находились всегда в тесном союзе с католической церковью и с ее главой — римским папой.

Теснимый лангобардами, папа все свои надежды возлагал на помощь франков, поэтому он санкционировал присвоение Пипи-ном королевского титула. В 751 г. на собрании франкской знати и своих вассалов в Суассоне Пипин был официально провозглашен королем франков. Последний меровингский король Хильдерик III был заключен в монастырь. В свою очередь по призыву папы Стефана II Пипин силой оружия принудил лангобардского короля отдать папе захваченные им ранее города Римской области и земли Равеннского экзархата (бывшего византийского владения). На этих землях в Средней Италии в 756 г. возникло Папское государство (см. гл. 20).

Дальнейшее расширение Франкского государства. При сыне Пипина Короткого Карле, прозванном Великим (768—814), Каролингское государство пережило наивысший расцвет. Продолжая завоевательную политику своих предшественников, Карл в 774 г. совершил поход в Италию, сверг последнего лангобардского короля Дезидерия и присоединил к Франкскому государству Лангобардское королевство.

Карл Великий перешел от обороны к наступлению и против арабов в Испании. Первый поход туда он предпринял в 778 г., однако смог дойти только до Сарагоссы и, не взяв ее, вынужден был вернуться за Пиренеи. События этого похода послужили сюжетной основой для знаменитого средневекового французского эпоса «Песни о Роланде». Ее героем стал один из военачальников Карла — Роланд, погибший в стычке с басками1 вместе с арьергардом франкских войск, прикрывая отход франков в Ронсевальском ущелье. Несмотря на первую неудачу, Карл продолжал попытки продвинуться к югу от Пиренеев. В 801 г. ему удалось захватить Барселону и основать на северо-востоке Испании пограничную территорию — Испанскую марку. Наиболее длительные и кровопролитные войны Карл вел в Саксонии (с 772 по 802 г.), расположенной между реками Эмсом и Нижним Рейном на западе, Эльбой на востоке и Эйдером на севере. Саксонские племена находились еще на стадии военной демократии. Хотя у них уже существовало социальное расслоение: родоплеменная знать — эде-линги, простые свободные — фрилинги, полусвободные лацци, — но классы еще не сложились, не было королевской власти, господствовало язычество.

Саксы, особенно основная их масса — фрилинги, отчаянно сопротивлялись франкам, которые несли им потерю земли и свободы, насильственную христианизацию. Сначала в борьбе с франками участвовали и эделинги. Но уже с 777 г. благодаря ловкой политике Карла большинство их стало постепенно переходить на его сторону, получая от него щедрые земельные пожалования.

1 В «Песни о Роланде» христиане — баски — превратились в мусульман — арабов.

Франкское государство при Каролингах:

1 — граница раздела империи по Верденскому договору

После этого борьба широких масс саксов направлялась одновременно и против франков, и против феодализирующейся саксонской знати. Там, где саксы отбивали нападения франков, они восстанавливали язычество как символ независимости.

Упорное сопротивление саксов Карл пытался сломить крайне жестокими мерами. После победы над ними на Везере в 782 г. он приказал казнить 4500 саксонских заложников. Тогда же он издал «Капитулярий по делам Саксонии», угрожавший смертной казнью всем, кто будет выступать против церкви и короля, и предписывавший саксам платить десятину церкви. Вскоре сложил оружие и принял христианство Видукинд, один из немногих эделин-гов, возглавлявших саксонское сопротивление после 777 г. За это он получил от Карла богатые дары и земельные пожалования. Теперь борьба саксов — фрилингов сосредоточилась на небольшой территории Северо-Восточной Саксонии. Чтобы сломить непокорных, Карл заключил временный союз с их восточными соседями, полабскими славянами-ободритами, издавна враждовавшими с саксами. В ходе войны и после ее завершения в 804 г. Карл практиковал массовые переселения саксов во внутренние области Франкского королевства, а франков и ободритов — в Саксонию.

Завоевания Карла были направлены и на юго-восток. В 788 г. он окончательно присоединил Баварию, ликвидировав там герцогскую власть. Благодаря этому влияние франков распространилось и на соседнюю с ней Каринтию (Хорутанию), населенную славянами — словенцами. На юго-восточных границах разросшегося Франкского государства Карл столкнулся с Аварским каганатом в Паннонии, Кочевники-авары совершали постоянные грабительские набеги на соседние земледельческие племена. В 788 г. они напали и на Франкское государство, положив начало франк-ско-аварским войнам (они продолжались с перерывами до 803 г.). Только союз франков с южными славянами позволил им при участии хорутанского князя Войномира, который возглавил этот поход, разгромить в 796 г. центральную крепость аваров. В результате Аварская держава распалась, а Паннония временно оказалась в руках славян.

Империя Карла Великого. Франкское государство охватывало теперь огромную территорию. Оно простиралось от среднего течения реки Эбро и Барселоны на юго-западе до Эльбы, Салы, Богемских гор и Венского леса на востоке, от границы Ютландии на севере до Средней Италии на юге. Эта территория была населена множеством племен и народностей, различных по уровню развития. Карл и его приближенные видели в новом государстве возрождение Западной Римской империи, франкского короля манил титул императора. Уже в его политике проявились универсалистские тенденции в политическом развитии средневековья, приводившие время от времени к созданию обширных полиэтнических образований.

Воспользовавшись тем, что папа Лев III, спасаясь от враждебной ему римской знати, укрылся при дворе франкского короля, Карл предпринял поход в Рим в защиту папы. Благодарный папа, не без давления Карла, в 800 г. венчал его императорской короной в соборе Св. Петра в Риме. Так на западе возникла новая империя, что вызвало конфликт между Карлом и Византией, императоры которой считали себя единственными наследниками старой Римской империи.

На несколько десятилетий империя франков стала сильнейшим государством в Западной Европе. Постоянной резиденцией императора в конце его жизни стал город Аахен. Новые рубежи империи были укреплены пограничными областями — «марками». На северо-западе была создана Бретонская, на юге Испанская марка, в Италии Франкское государство было отделено от византийских владений полузависимыми герцогствами Сполето и Беневент. На границах со славянскими племенами, простиравшихся от Балтики до Адриатики (ободритами, лютичами, лужицкими сербами, чехами, моравами, словенцами, хорватами), велись периодические войны. И здесь были созданы пограничные укрепленные зоны: Датская марка у Шлезвига, Саксонский рубеж против прибалтийских славян, Сербский рубеж от Эльбы до Дуная, Паннонская, или Восточная, марка в среднем течении Дуная (составившая ядро будущей Австрии). Северную Италию от Византии и южных славян прикрывала Фриульская марка.

Высок был в начале IX в. и международный престиж империи Каролингов: покровительства Карла домогались короли Шотландии и Астурии, вожди племенных ирландских княжеств. В 812 г. императорский титул Карла был с оговорками признан и императором Византии.

При Карле Великом Франкское раннефеодальное государство достигло своего расцвета. В VIIIIX вв. оно все более отчетливо выступало как орудие политической власти быстро складывавшегося класса феодалов. Для того чтобы держать в повиновении крестьянство, теряющее земли и свободу, для завоевания и освоения новых территорий феодалам необходима была относительно сильная центральная власть. Этим объясняется временное усиление королевской власти при первых Каролингах, особенно заметное в правление Карла Великого. Дважды в год при дворе короля собирались совещания наиболее влиятельных крупных землевладельцев. По их совету король издавал указы — капитулярии — по самым различным вопросам государственного управления, действовавшие по всей обширной империи.

Контроль за органами местного управления осуществлялся через «государевых посланцев», которые разъезжали по графствам и наблюдали за действиями местных должностных лиц. Военные смотры теперь происходили не в марте, а в мае и назывались «майскими полями», В отличие от «мартовских полей» они были не собраниями народного ополчения, а преимущественно съездами королевских бенефициариев. Карл Великий провел новую военную реформу. Теперь служить в армии обязаны были только относительно зажиточные свободные землевладельцы, имевшие 3—4 средних крестьянских надела (манса). Все менее состоятельные люди (в первую очередь свободные крестьяне, наделы которых обычно не превышали одного манса) должны были объединяться в группы и за общий счет выставлять одного вооруженного воина. Таким образом, крестьянство, не только зависимое, но и свободное, все более устранялось от военной службы, которая постепенно становилась привилегией класса феодалов. Однако за внешней централизацией империи скрывалась ее внутренняя слабость и непрочность. Созданная путем завоевания, она была чрезвычайно пестра по своему этническому составу. Помимо франков и подвластных им племен и народностей на территории бывшей Галлии (бургундов, аквитанцев и др.) в империю Карла Великого входили саксы, фризы, бавары, аламаны, тюринги, лангобарды, бретонцы, романское население Галлии и Италии, баски и жители Наварры, частично хорутане и авары, кельты (потомки бриттов).

Каждая из земель империи, населенных разными племенными группами и народностями, была мало связана с другими и без постоянного военного и административного принуждения не хотела подчиняться власти завоевателей. Поэтому Карл Великий проводил всю свою жизнь в походах, отправляясь каждый раз туда, где возникала реальная угроза отпадения той или иной территории. С течением времени удерживать завоеванные племена и народности становилось все труднее.

Такая форма империи — внешне централизованного, но внутренне аморфного и непрочного политического объединения, тяготевшего к универсализму, — была характерна для многих наиболее крупных раннефеодальных государств в Европе (Велико-моравская держава в IX в., империя Оттонов в X в., держава Кнута Великого, объединявшая в начале XI в. Англию и Скандинавские страны, и др.).

Современникам Каролингская держава, особенно при Карле Великом, представлялась блестящей и величественной, образ этого императора героизировался, а затем вошел во многие легенды, сказания и песни средневековья. Современников восхищала действительно незаурядная личность Карла, его неутомимая энергия, стремление вникать во все детали управления обширным государством, в дела военные, дипломатические, развивать образование и культуру (см. гл. 21), его успехи в военных походах. Им импонировала и внешность императора: его высокий рост, крепкое телосложение, благообразный лик, — и его относительная образованность, интерес к литературе и поэзии, в частности античной, умение читать по-латыни и по-гречески (хотя писать он так и не научился).

Образ Карла был сильно идеализирован последующей средневековой традицией, а через нее и западной историографией XIXXX вв. Ему даже приписывалась роль защитника крестьян от притеснений феодалов. Реальный исторический Карл Великий, хотя и был выдающимся государственным деятелем своего времени, проводил политику в интересах складывающегося класса феодалов, был жесток и беспощаден по отношению к народным массам и к населению завоеванных им земель.

§ 3. Складывание основ феодальных отношений в Каролингском государстве

Завершение переворота в поземельных отношениях. К концу VIII и началу IX в. переворот в поземельных отношениях во Франкском государстве привел к господству феодальной земельной собственности — основы феодального строя. Захват крестьянских земель светскими и церковными крупными землевладельцами сопровождался усилением различных форм внеэкономического принуждения. Это было неизбежным следствием утверждения феодальной земельной собственности, так как при условии наделения непосредственных производителей (крестьян) землей и средствами производства прибавочный труд в пользу собственника земли «можно выжать из них только внеэкономическим принуждением, какую бы форму ни принимало последнее»1.

Захваты крупными феодалами крестьянских наделов принимают особенно массовый характер к началу IX в. Это вынуждены были констатировать даже королевские капитулярии того времени. Так, в капитулярии Карла Великого 811 г. говорится, что «бедняки жалуются на лишение их собственности; одинаково жалуются на епископов, и на аббатов, и на попечителей, на графов и на их сотников». Крупные землевладельцы, в частности те из них, которые в качестве графов или других должностных лиц располагали средствами принуждения по отношению к местному крестьянскому населению, силой превращали его в зависимых людей.

Разорению крестьянства способствовали, как уже отмечалось, активная завоевательная политика Каролингов, особенно Карла Великого, требования от еще сохранявшихся, в основном в германских областях, свободных крестьян продолжительной военной службы, надолго отрывавшей их от хозяйства, а также церковная десятина, тяжелые государственные налоги, высокие судебные штрафы.

Большую роль в обезземелении и втягивании в зависимость крестьянства играла церковь. Для расширения своих земельных владений наряду с прямым насилием она использовала религиозные чувства крестьянских масс, внушая верущим, что дарения в пользу церкви обеспечат им отпущение грехов и вечное блаженство в загробном мире. Церковные учреждения, отдельные прелаты и прежде всего сами папы широко практиковали подделку документов, чтобы утвердить свои права на те или иные земельные владения.

Установление феодальной поземельной и личной зависимости крестьянства. Иммунитет. Зарождение феодальной иерархии. Разорившиеся или стоявшие на грани разорения свободные крестьяне легко попадали в зависимость от крупных землевладельцев. При этом, однако, феодалы не были заинтересованы в сгоне крестьян с земли, ибо при феодальном строе «не освобождение народа от земли, а напротив, прикрепление его к земле было источником феодальной эксплуатации»2. Земля была в условиях господства натурального хозяйства единственным средством существования. Поэтому, даже теряя аллоды, свободные общинники брали у феодалов землю в пользование на условии выполнения определенных повинностей.

Одним из самых распространенных способов втягивания свободного крестьянства в зависимость еще при Меровингах являлась практика передачи земли в прекарий (precaria). В VIIIIX вв. эта практика получила особенно широкое распространение как одно из важнейших средств феодализации. Прекарий, что дословно означает «переданное по просьбе», — это условное земельное держание, которое крупный собственник передавал во

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. II. С. 353. ' Маркс К., Энгельс Ф Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 349.

временное пользование (иногда на несколько лет, иногда пожизненно) какому-либо человеку, чаще всего безземельному или малоземельному. За пользование этим наделом его получатель обычно должен был платить оброк или в отдельных случаях выполнять барщину в пользу собственника земли.

Существовали прекарии нескольких видов; иногда такое условное держание передавалось человеку, у которого было недостаточно или вовсе не было земли (precaria data), но иногда мелкий собственник сам передавал под давлением нужды и насилий соседних крупных землевладельцев право собственности на свою землю одному из них, чаще всего церкви, и получал эту же землю обратно в качестве прекария пожизненно или наследственно — в пределах одного-двух поколений (precaria oblata) — на условиях несения определенных повинностей. Иногда прекарист получал в пользование не только отданную землю, но еще и дополнительный участок. Такой прекарии назывался «прекарии с вознаграждением» (precaria remuneratoria). Прекарии последнего типа были особенно распространены на землях церкви, которая стремилась таким образом привлечь побольше крестьян-дарителей, чтобы округлить свои владения. Прибавки к дарениям давались обычно из необработанных земель, освоение которых требовало приложения крестьянского труда.

Прекарист, отказываясь о г права собственности на землю, превращался из собственника ее в держателя. Хотя первоначально он и сохранял личную свободу, но попадал в поземельную зависимость от собственника земли. Таким образом, хотя прекарные отношения имели форму «добровольного договора», в действительности они являлись результатом тяжелого экономического положения крестьян, вынуждавшего их отдавать землю крупным землевладельцам, а иногда и следствием прямого насилия.

Наряду с крестьянами в VIIIIX вв. в качестве прекаристов часто выступали мелкие вотчинники, сами эксплуатировавшие труд зависимых людей, обычно вышедшие из среды более зажиточных аллодистов-общинников. В этих случаях прекарии служил для оформления поземельных отношений внутри складывающегося класса феодалов, так как такой мелкий вотчинник был уже, по существу, феодальным землевладельцем, вступившим в определенные отношения с более крупным феодальным земельным собственником, предоставившим ему землю в прекарии.

Если в VIVII вв. решающую роль в складывании крупной феодальной собственности и установлении крестьянской зависимости играли королевские пожалования, то в VIIIIX вв. более важным фактором этих процессов становится разорение массы крестьянства и втягивание его в поземельную зависимость от крупных феодалов даже без активной роли государства. Теряя землю, крестьянин часто вскоре терял и свою личную свободу. Но могло быть и иначе. Так, бедняк, будучи не в состоянии уплатить долг, попадал в кабалу к кредитору, а затем и в положение лично зависимого человека, мало чем отличавшегося от раба.

Такая же участь часто ожидала бедняка, которого нужда толкнула на кражу или другие преступления и который, не имея возможности возместить ущерб потерпевшему, становился его кабальным рабом. К личной зависимости часто вел акт коммендации мелкого свободного крестьянина светскому магнату или церкви (см. выше). На практике установление личной зависимости крестьянина от феодала могло иногда предшествовать утере им аллода. Однако широкое распространение таких личных отношений между ними имело своей общей предпосылкой быстрый рост крупного землевладения за счет мелкой крестьянской и общинной собственности, выражавший главную тенденцию социального развития франкского государства той эпохи.

Разорению и втягиванию крестьянства в зависимость способствовала в немалой степени и дальнейшая концентрация в руках отдельных крупных землевладельцев политической власти, служившей им орудием внеэкономического принуждения. Короли, будучи не в силах препятствовать этому процессу, вынуждены были санкционировать его путем специальных пожалований. Такие пожалования появились еще при Меровингах, но широкое их распространение относится к каролингскому периоду. Сущность их заключается в том, что особыми королевскими грамотами должностным лицам — графам, сотникам и их помощникам — запрещалось вступать на территорию, принадлежащую тому или иному магнату, для выполнения на ней каких-либо судебных, административных, полицейских или фискальных функций. Все эти функции передавались магнатам и их должностным лицам. Такое пожалование называлось иммунитетом (от латинского immunitas — неприкосновенность, освобождение от чего-либо).

Обычно иммунитетные права крупного землевладельца сводились к следующему: он пользовался на своей земле судебной властью; имел право взимать на территории иммунитета все поступления, которые до этого шли в пользу короля (налоги, судебные штрафы и иные поборы); наконец, он являлся предводителем военного ополчения, созываемого на территории иммунитетного округа. Юрисдикции иммуниста обычно подлежали иски о земле и другом имуществе и дела о мелких правонарушениях не только лично зависимых, но и лично свободных жителей его владений. Высший уголовный суд обычно оставался в руках графов, хотя некоторые иммунисты присваивают себе также и права высшей юрисдикции.

Иммунитетное пожалование чаще всего лишь оформляло те средства внеэкономического принуждения, которые феодал в качестве крупного землевладельца присваивал себе обычно задолго до получения пожалования. Располагая судебно-административными и фискальными полномочиями, иммунист использовал их для приобретения все новых земельных владений, усиления эксплуатации и укрепления зависимости своих крестьян, в том числе и еще лично свободных. В каролингский период иммунитетное пожалование часто распространяло власть иммуниста на землю и людей, до этого не находившихся под чьей-либо частной властью. Вместе с тем иммунитет способствовал усилению независимости феодалов от центральной власти, подготовляя тем самым последующий политический распад Каролингской империи.

Росту политической самостоятельности феодалов немало способствовало и развитие вассальных отношений. Вассалами первоначально назывались свободные люди, вступившие в личные договорные отношения с крупным землевладельцем, большей частью в качестве его военных слуг — дружинников. В каролингский период вступление в вассальную зависимость часто сопровождалось пожалованием вассалу бенефиция, что придавало ей характер не только личной, но и поземельной связи. Вассал обязывался верно служить своему господину (сеньору), становясь его «человеком» (homo), а сеньор обязывался защищать вассала. Располагая большим количеством вассалов, крупный землевладелец приобретал политическое влияние и военную силу, укреплял свою независимость от королевской администрации.

В 847 г. внук Карла Великого Карл Лысый в своем Мерсенском капитулярии предписывал, чтобы «каждый свободный человек выбрал себе сеньора». Таким образом, вассалитет признавался главной законной формой общественной связи. Развитие вассалитета вело к формированию иерархической структуры господствующего класса феодалов, ослабляло центральную власть и способствовало усилению частной власти феодалов.

Организация крупного землевладения. Феодальная вотчина. С утверждением и оформлением к началу IX в. крупной феодальной собственности на землю происходят существенные изменения в хозяйственной и социальной организации франкского общества. В VIII — начале IX в. основой ее становится феодальная вотчина — сеньория, поглотившая как свободные франкские общины, так и крупные земельные комплексы галло-римского типа. Структура крупного феодального землевладения, сложившегося в каролингский период, не была однородной. Крупные землевладельцы, как светские, так и духовные, располагали землями самого различного размера и качества. Среди их владений имелись крупные вотчины, которые занимали сплошные территории, совпадавшие с целой деревней или состоявшие из ряда деревень. Вотчины такого типа были наиболее широко распространены в северных областях Франкского государства — между Рейном и Луарой. Но и там иногда владения даже крупных землевладельцев складывались из небольших вотчин, включавших часть большой деревни или лежавших в разных деревнях, либо даже из отдельных дворов, расположенных вперемежку с владениями других собственников, иногда еще свободных крестьян. Такой тип был особенно характерен для южных областей государства.

Разнообразие в структуре крупного землевладения объяснялось тем, что как на севере, так и на юге страны далеко не всегда крупный землевладелец становился сразу собственником всей деревни. Иногда он приобретал сначала несколько мелких крестьянских

участков, а затем постепенно округлял свои владения путем обмена, покупки или прямого захвата, пока вся деревня не превращалась в его вотчину или ее часть.

Источники по истории крупной феодальной вотчины каролингского периода [полиптики, картулярии, «Капитулярий о поместьях» (Capitulare de villis) Карла Великого] более полно рисуют нам феодальную вотчину Франкского государства. Они показывают, что уже в эту эпоху она являлась организацией для эксплуатации зависимого крестьянства, для присвоения крупными землевладельцами феодальной ренты — прибавочного труда крестьян в форме оброков и барщины. Земля в феодальной вотчине обычно делилась на две части: на господскую землю, или домен (от латинского dominus — господин), на которой велось хозяйство федодала, и на землю, находившуюся в пользовании зависимых крестьян и состоявшую из наделов. На севере домен в таких вотчинах был довольно велик, составляя не менее 1/3 всех входивших в них земель.

В состав господской, или домениальной, земли входили барская усадьба — дом и двор с хозяйственными постройками, иногда с мастерскими вотчинных ремесленников, сад, огород, виноградник, скотный двор и птичник сеньора. С барской усадьбой обычно были связаны мельницы и церковь, которая считалась собственностью феодала. Пахотные земли, луга и виноградники вотчинника, разделенные на мелкие участки, в северных областях королевства лежали вперемежку (чересполосно) с участками зависимых крестьян. Часть лесных массивов и тех пастбищ, лугов -и пустошей, которые прежде принадлежали свободной общине, теперь также превратилась в собственность феодала. Вследствие чересполосицы в вотчине господствовали принудительный севооборот с выпасом скота по пару и по жнивью после снятия урожая. Обработка господской земли велась в основном зависимыми крестьянами, трудившимися на барщине со своим скотом и инвентарем, а также, хотя и в гораздо меньшей степени, дворовыми рабами, использовавшими инвентарь и скот вотчинника.

Земли, находившиеся в пользовании крестьян, делились на наделы, называвшиеся в западной части Франкского государства мансами, в восточной — туфами, а на юге — колониками. В каждый надел входили: крестьянский двор с домом и дворовыми постройками, иногда сад и виноградник, примыкавшие ко двору, и полевой пахотный надел, состоявший из отдельных полос пашни, разбросанных чересполосно с земельными участками других крестьян и самого вотчинника. Кроме того, крестьяне пользовались выпасами, оставшимися в распоряжении общины, а иногда и в руках феодала (за плату). Таким образом, общинная организация с принудительным севооборотом и коллективным пользованием неподеленными угодьями не исчезла с возникновением вотчины. Однако из свободной она превратилась теперь в зависимую, а сельский сход свободных общинников — в сход зависимых крестьян. Он проходил под председательством назначенного сеньором старосты, проводившего в жизнь требования сеньора, но вместе с тем отстаивавшего перед ним интересы крестьян.

Наделы, на которых сидели зависимые крестьяне, были тяглыми наделами, так как на них лежали определенные повинности (оброк, барщина). На землях вотчины обычно имелись и свободные держания — прекарии и бенефиции должностных лиц вотчинной администрации, которыми они пользовались как платой за свою службу, а также бенефиции мелких вассалов сеньора.

Положение зависимого крестьянства. Крестьянское население вотчины не было единым по своему происхождению и правовому положению. Оно делилось на три основные группы — колонов (coloni, ingenui), литов и рабов-сервов (servi, mancipia). Большинство зависимого крестьянства в каролингской феодальной вотчине составляли колоны. Они не утратили полностью личной свободы, но уже находились в поземельной зависимости от вотчинника, не могли уйти со своего надела, находившегося у них в наследственном пользовании, и были ограничены в распоряжении этим наделом. Основную массу колонов этой эпохи составляли потомки ранее свободных крестьян — как франкского, так и галло-римского происхождения.

С течением времени они все больше теряли личную свободу и сливались с литами и посаженными на землю рабами в одну массу лично зависимых крестьян.

Рабы (сервы), жившие в вотчине, разделялись на две категории: дворовые рабы, не имевшие надела (mancipia non casata), и рабы, сидевшие на земле (servi casati). Первые жили и работали на барском дворе; их можно было продать и купить, и все то, что они имели или приобретали, рассматривалось как собственность господина. Рабы (сервы), наделенные землей и прикрепленные к ней, обычно не отчуждались без земли и по своему фактическому положению были уже не рабами, а лично зависимыми крестьянами. В отличие от колонов они находились не только в поземельной, но и в полной личной зависимости от феодала. В большинстве своем сервы были потомками зависимых людей позднеримского и меровингского времени — рабов, колонов и др.

Промежуточное положение между колонами и сервами занимали литы, обычно находившиеся под патронатом какого-либо светского или духовного крупного землевладельца и державшие свой земельный надел в наследственном пользовании.

В зависимости от того, кому первоначально принадлежали крестьянские наделы (мансы) — колону, литу или серву, — они назывались свободными, литскими или рабскими (mansi ingenuiles, mansi lidiles, mansi serviles). Однако в IX в. рабские или литские мансы часто попадали в руки колонов, и наоборот. При этом повинности, которые крестьяне должны были выполнять в пользу феодала, определялись не стоько правовым положением самого держателя, сколько характером манса (свободного, литского или рабского).

Грани в правовом положении отдельных категорий крестьян постепенно стирались и они все больше сливались в единую массу зависимых. Зависимые крестьяне всех категорий обязаны были нести повинности в пользу сеньора — выполнять барщину и платить оброк.

Тяжелее всех была барщина сервов, составлявшая обычно не менее трех дней в неделю. Сервы выполняли при этом особенно трудные работы. Колоны также работали на барщине, но основной ее формой у них была не недельная, а поурочная барщина, при которой они обязывались обработать в пользу помещика определенный участок земли и собрать с него урожай, выполнять извозную повинность, рубить лес и т. п.

С начала IX в. наблюдается тенденция к росту размеров барщины и у колонов. Все зависимые крестьяне обязаны были платить сеньору, кроме того, и оброк, большей частью в натуральной форме — зерном, мукой, вином, пивом, домашней птицей, яйцами, ремесленными изделиями. Иногда оброк взимался в денежной форме (например, поголовный сбор — capaticum) с лично зависимых крестьян. Однако денежная рента не имела большого распространения.

В южных областях преобладали вотчины, более мелкие по размеру. Домен занимал в них меньше места, с чем связана была и относительно небольшая барщина, зато дольше сохранял значение рабский труд на домене. При относительно значительной прослойке свободных крестьян-аллодистов положение зависимых — колонов, манципиев, вольноотпущенников — сохраняло больше позднеантичных черт, присущих рабскому состоянию, чем на Севере. В силу природных условий: горного ландшафта, теплого климата, допускавшего разнообразие возделываемых культур, — система открытых полей с чересполосицей и принудительным севооборотом на Юге не была распространена. Здесь господствовали компактные домен и крестьянские наделы, на которых велось поликультурное земледельческое хозяйство (возделывались одновременно зерновые, виноград, оливки и др.), а также было развито скотоводство.

Натуральный характер хозяйства. В феодальной деревне каролингского периода господствовало натуральное хозяйство. Преобладание натурально-хозяйственных отношений объясняется низким уровнем развития производительных сил, в частности отсутствием общественного разделения труда между ремеслом и сельским хозяйством1.

В феодальной вотчине каролингского периода ремесленный труд был соединен с сельским хозяйством, что обеспечивало феодала также основными изделиями ремесла. Производством одежды, обуви и необходимого инвентаря занимались сами зависимые крестьяне или дворовые ремесленники, обслуживавшие также население деревни. Все что производилось в вотчине, шло

1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. П. С. 349.

ишвным образом на снабжение всем необходимым барского двора и за редким исключением потреблялось внутри вотчины.

Это, конечно, не значит, что в каролингский период вовсе не было торговли. Существовали рынки и даже ярмарки, денежное обращение. Но торговые связи не играли существенной роли в хозяйственной жизни вотчины и вообще деревни. Продавались излишки, в том числе иногда зерна или шерсти, а покупалось то, что нельзя было произвести в вотчине: соль, вино, металл, иногда оружие, а также предметы роскоши, пряности, привозимые иностранными купцами из заморских стран. Постоянных торговых связей между отдельными частями Каролингской империи не было. Внешняя торговля была развита слабо, удовлетворяла только потребность верхушки общества в предметах роскоши и не оказывала серьезного влияния на общий уровень экономической жизни.

Данные источников VIIIIX вв. убедительно доказывают несостоятельность утверждений австрийского историка А. Допша и его последователей о том, что во времена Каролингов господствовало якобы «капиталистическое хозяйство» в форме «вотчинного капитализма», всецело руководствовавшееся торговыми интересами.

Борьба народных масс против феодализации. Лишение крестьян собственности на землю и втягивание их в зависимость вызывали ожесточенное сопротивление как еще свободного, так и уже зависимого крестьянства. Оно принимало различные формы. Одной из них были массовые побеги крестьян. Нередко происходили и открытые крестьянские выступления.

Об упорном сопротивлении крестьянства феодализации свидетельствует капитулярий 821 г. короля Людовика Благочестивого, сообщающий о существовании во Фландрии «незаконных» заговоров и союзов зависимых крестьян. Крестьянские восстания происходили в 848 и 866 гг. во владениях майнцского епископа. Наиболее крупное восстание имело место в Саксонии в 841 — 842 гг. Лозунгом крестьян, поднявшихся против угнетателей — саксонских и франкских феодалов и поддерживавшей их королевской администрации, — был возврат к старым, дофеодальным порядкам: крестьяне изгнали господ и «стали жить по старине». Отсюда и название движения — восстание «Стеллинга», что можно перевести: «Дети древнего закона». Восстание это лишь с большим трудом было подавлено феодалами.

Крестьянские восстания обычно терпели поражения вследствие своей стихийности и неорганизованности. Однако сопротивление крестьян вынуждало представителей господствующего класса фиксировать повинности зависимых крестьян. Фиксация феодальных повинностей, хотя бы на некоторое время ограждавшая крестьянина от повышения нормы эксплуатации, в значительной мере была следствием непрерывной, каждодневно возобновляемой борьбы крестьянства против феодалов. Фиксация феодальных повинностей диктовалась и стремлением феодалов определить и закрепить размеры своих вотчинных доходов.

Следствием переворота в поземельных отношениях в VIIIIX вв. явилось значительное укрепление феодализма в Каролингском государстве. Уже к началу IX в. здесь сложились крупная феодальная вотчина и основные классы феодального общества — феодалы и зависимые крестьяне. По словам Энгельса, за эти четыреста лет, прошедшие со времени крушения Западной Римской империи, был сделан шаг вперед, «исчезло античное рабство, исчезли разорившиеся, нищие свободные, презиравшие труд как рабское занятие. Между римским колоном и новым крепостным стоял свободный франкский крестьянин»1. Развившиеся на развалинах античного общества феодальные отношения обеспечивали дальнейший подъем общественных производительных сил и «были теперь для нового поколения исходным моментом нового развития»2.

§ 4. Эволюция Каролингского государства и его распад

Под покровом временной централизации в империи происходила феодализация местного управления: граф из государственного должностного лица стал постепенно превращаться в сеньора своего округа, захватывая в собственность земли, вверенные его управлению, а свободное население графства оказывалось в положении его вассалов или зависимых крестьян. Керсийский капитулярий 877 г. официально признал наследственность графской должности, закрепив ее за крупнейшими землевладельцами каждого графства. Этому же способствовали раздачи иммунитетов каролингскими королями и признание ими вассалитета в качестве главной законной общественной связи.

Империя Каролингов как раннефеодальное государство защищала интересы класса феодалов. Представители Каролингской династии вели завоевательные войны, выгодные господствующему классу, и способствовали развитию феодализма во вновь завоеванных областях. Своими земельными пожалованиями, раздачей бенефициев и иммунитетов они содействовали росту крупного землевладения и втягиванию в зависимость крестьян.

Распад империи Карла Великого. Временное объединение под властью Каролингов различных племен и народностей при отсутствии экономического, социально-правового, этнического и культурного единства между ними было возможно лишь до тех пор, пока франкские феодалы, особенно слой мелких и средних феодалов-бенефициариев, поддерживали королевскую власть. Когда же к середине IX в. в империи сложились основы феодального строя, позиция новых крупных землевладельцев по отношению к центральной власти изменилась.

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 153—154.

2 Там же. С. 154.

Крупные феодалы стали почти независимыми от нее; мелкие и средние феодалы, становясь их вассалами, были гораздо больше связаны с магнатами, чем с королем. Крестьянство в основном стало уже зависимым. Подавление крестьянских движений, носивших лишь местный характер, производилось силами самих феодалов, связанных узами вассалитета.

Сын и преемник Карла Великого Людовик Благочестивый (814—840), прозванный так за свою ревностную приверженность церкви и щедрые дары ей, уже в 817 г. разделил империю между своими сыновьями, сохранив за собой лишь верховную власть. За этим разделом последовал ряд новых, которые привели к длительным междоусобиям и смутам. Наконец, в 843 г. после смерти Людовика его сыновья, собравшись в Вердене, заключили договор о новом разделе империи.

По Верденскому договору младший сын Людовика Благочестивого Карл по прозвищу Лысый получил земли к западу от рек Шельды, Мааса и Роны — Западно-Франкское королевство, включавшее основные территории будущей Франции. На этих землях господствовали романские языки, легшие впоследствии в основу французского языка. Средний из братьев — Людовик Немецкий — завладел областями к востоку от Рейна и к северу от Альп, население которых говорило на германских диалектах. Это королевство стало называться Восточно-Франкским, а позднее — Германией.

Старший сын Людовика Лотарь, согласно Верденскому договору, сохранил за собой императорский титул. Его государство состояло из Италии, а также земель, расположенных вдоль Рейна. Империя Лотаря представляла собой искусственное соединение осколков различных политических и этнических образований. Более или менее единым целым в нем была лишь Италия.

Таким образом, Верденский договор положил начало складыванию трех современных государств Европы — Франции, Германии, Италии — и соответственно французской, германской и итальянской народностей.

Глава 5 . Возникновение и формирование феодальных отношений в Византии IVXI вв.

§ 1. Византия в IV — первой половине IX в.

Образование Византийской империи. Византия (Восточная Римская империя), оформившаяся как самостоятельное государство в IV в. в результате разделения Римской империи на Восточную и Западную (395), превосходила Западную по степени развития ремесла и торговли, богатству городов, уровню духовной культуры. В период домината центр экономической и культурной жизни Римской империи все явственнее перемещался на Восток. Поэтому в 324—330 гг. император Константин I построил новую столицу империи — Новый Рим — на месте Византия, древней мегарской колонии на Босфоре. По имени основателя город был назван Константинополем. Перенесение столицы на Босфор объяснялось благоприятным положением города' здесь пересекались важнейшие торговые пути из Европы в Азию и из Черного моря в Эгейское. Константинополь стал военно-стратегическим центром, превосходно укрепленным как с суши, так и с моря.

В состав Византии вошли Балканский полуостров, Малая Азия, Сирия, Палестина, Египет, Киренаика, часть Месопотамии и Армении, Кипр, Крит, Родос и другие острова Эгейского моря, Южный берег Крыма, ряд опорных пунктов на Западном Кавказе (в Грузии), некоторые области Аравии, а с V в. — Иллирик и Далмация. На землях империи жили различные народности и племена греки, фракийцы, иллирийцы, эллинизированные малоазиатские племена (исавры и др.), сирийцы, армяне, грузины, евреи, копты, германцы (готы и др.). Господствующее положение среди пестрого населения империи занимали греки, и греческий язык был самым распространенным. Романизация носила поверхностный характер. Тем не менее жители Византии именовали себя римлянами (ромеями), а сама империя официально называлась Ромейской.

Аграрный строй Византии в IVVI вв. Византийская империя включала области с разнообразными природно-климатическими условиями. Мягкий, местами субтропический климат прибрежных районов постепенно переходил в континентальный климат внутрен-

них областей. Горный рельеф Греции и Малой Азии, части Македонии сменялся равнинными пространствами Фракии и Фессалии на Балканах и в Северной Африке.

Территория империи охватывала страны древней земледельческой культуры. Широкое распространение во многих областях имело хлебопашество. В сельском хозяйстве восточных провинций, особенно Египта и Сирии, значительную роль играла ирригация. Было развито виноградарство и культура олив, садоводство, выращивали и технические культуры (лен и др.); было распространено скотоводство.

В IVVI вв. в Византии еще господствовал рабовладельческий способ производства, хотя его кризис проявлялся все с большей силой.

В социально-экономическом развитии Восточной Римской империи имелись существенные особенности. В первую очередь черты упадка сельского хозяйства стали ощутимы здесь позднее, чем на Западе, лишь в конце VI в. Второй особенностью было сравнительно меньшее и более медленное, чем на Западе, развитие крупного землевладения латифундиального типа. Крупные земельные владения принадлежали главным образом императорскому фиску. Домены императора были разбросаны по всей империи. В ранней Византии наблюдался также значительный рост церковного землевладения.

Еще одной особенностью аграрного строя Византии было возрастание в IVVI вв. роли свободного крестьянского землевладения и общины, которые преобладали в Придунайских провинциях, во Фракии, Македонии, центральных областях Малой Азии. Наиболее типичной формой крестьянской общины в Византии была соседская община митрокомия, объединявшая крестьян, владевших небольшими участками земли с довольно широкими правами собственности на эти участки. В деревне имела место долгосрочная аренда — эмфитевсис, — особенно часто встречавшаяся на императорских домениальных, а также церковных землях. Эмфитевтами обычно были свободные крестьяне, но иногда и крупные землевладельцы.

Хотя рабский труд и не играл в сельском хозяйстве Византии столь большой роли, как на Западе, он применялся в хозяйстве почти всех категорий земельных собственников. Областями наибольшего распространения рабства были Греция, западная часть Малой Азии, Сирия, Египет, Киренаика. Основной формой использования труда рабов в сельском хозяйстве стало предоставление рабам участка земли в виде пекулия. В Византии еще в больших масштабах, чем на Западе, был распространен колонат (см. гл. 3). В VI в. положение колонов ухудшается. Например, шел процесс лишения имущественных прав не только энапографов, но и элейтеров. Еще раньше колоны были прикреплены к земле. Они уплачивали господину за пользование землей определенные платежи натурой, а иногда и деньгами и выполняли в его пользу полевые работы.

Сохранение значительных масс свободного крестьянства и крестьянской общины, широкое распространение колоната и рабства с предоставлением пекулия обусловили большую экономическую устойчивость Восточной Римской империи и несколько замедлили кризис рабовладельческого строя, его падение, а затем и процесс феодализации Византии.

Города, ремесло и торговля. Византия IVVI вв. по праву считалась страной городов. В то время как на Западе города пришли в упадок, на Востоке они продолжали развиваться как центры ремесла и торговли. Первое место среди них принадлежало Константинополю. В его мастерских искусные ремесленники изготовляли предметы самой утонченной роскоши. Столица империи славилась лучшими архитекторами и иконописцами, ювелирами и мозаичистами. Широкой известностью пользовались константинопольские скриптории (центры изготовления рукописных книг, часто с великолепными миниатюрами). Изделия византийских мастеров оставались недосягаемым эталоном для ремесленников многих стран.

Богатые запасы железа, золота, меди, мрамора стимулировали развитие горных промыслов, оружейного дела, производство орудий для ремесла и сельского хозяйства. Совершенствовались также строительная техника, стекольное и текстильное производство, особенно выработка тончайших полотняных и шерстяных, а с VI в. — шелковых тканей.

Обилие удобных гаваней и господство над проливами, соединяющими Средиземное и Черное моря, способствовали развитию в Византии мореплавания и морской, в том числе транзитной, торговли. Все раннее средневековье империя оставалась великой морской державой. Византийские купцы проникали на востоке в Индию, Тапробану (Цейлон) и Китай, на юге — в Аксумское царство (Эфиопия), а также в Аравию. Оживленная торговля велась с Ираном и Согдианой (Средняя Азия). С Востока византийские купцы привозили шелк-сырец для изготовления шелковых тканей, слоновую кость, золото и драгоценные камни, жемчуг, перец и другие пряности, а вывозили туда ткани, одежды, вышивки, стеклянные изделия. На севере византийские товары достигали Британских островов и Скандинавии. На Средиземном море весь этот период византийцы сохраняли неоспоримую гегемонию. Фактории византийских купцов появляются в Неаполе, Равенне, Массилии (Марселе), Карфагене. Возрастает торговля Византии со странами Причерноморья и Кавказа. Византийские монеты — золотые солиды — играли роль международной валюты. В столицу Византийской империи съезжались купцы из отдаленных стран. Не случайно К. Маркс называл Константинополь «золотым мостом» между Востоком и Западом1.

1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 9. С. 240.

Крупными экономическими центрами империи помимо Константинополя были Александрия в Египте, Антиохия в Сирии, Эдесса в Северной Месопотамии, Тир и Бейрут в Финикии, города Малой Азии — Эфес, Смирна, Никея, Никомидия, а в европейской части империи — Фессалоника и Коринф.

В ремесленном производстве в городах Византии широко применялся рабский труд. Помимо рабов-ремесленников, работавших в мастерских — эргастериях, принадлежавших частным лицам, существовала довольно многочисленная, категория государственных рабов и рабов, находившихся в распоряжении муниципальных властей отдельных городов. Большинство государственных рабов работали в императорских мастерских, монополизировавших изготовление оружия и одежды для армии, а также предметов роскоши для императорского двора.

В ремесленном производстве также все больше начинает практиковаться предоставление рабу пекулия в виде мастерской или лавки, что приводило к некоторому росту производительности рабского труда. Благодаря широкому применению труда рабов в городском ремесле города в Византии в течение долгого времени оставались оплотом рабовладельческих отношений. Однако здесь наряду с эргастериями известное значение приобретали мелкие мастерские свободных самостоятельных ремесленников, объединявшихся в некоторых городах в корпорации.

Расцвет ремесла и доходы от богатых городов и широкой заморской торговли, значительные поступления от налогов с сельского населения и от императорских поместий доставляли правительству значительные ресурсы для содержания сильной армии и могущественного военного флота, оплаты наемников. Это помогло Византии в отличие от Западной империи, где города в это время деградировали, избежать варварского завоевания и сохраниться в виде целостного независимого государства с сильной централизованной властью.