Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.ru

Рассказ незаконнорожденной Жила семья ~муж с женой

Работа добавлена на сайт samzan.ru: 2016-03-30

Антон Владимирович Понизовский 

Обращение в слух 

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

1. Рассказ незаконнорожденной

Жила семьямуж с женой. У них было трое дочерей.

Дочери постепенно замуж вышли, у них стали свои дети нарождаться. А это послевоенные годы. Тогда ведь мало сидели с детьми: немножко посидяти сразу работать надо идти. И их мать стала ездить и каждой дочери помогала сидеть с внучатами. И так она детям своим помогала.

А в это время отец был один и жил со своей матерью. А хозяйство все держат же, огороды. Мать старая, и она, конечно, не управлялась со всеми этими делами домашними, с хозяйством: огороды и так далееИ вот так получилось, что моя мама и согрешила с этим мужчиной-то. И я родилась незаконная, так сказать.

Она помогала по хозяйству?

Да, этому мужчине она помогала, и в итоге я родилась.

И получилось так, что умерла вот эта его мать, и он сам после этого тяжело заболел. И приезжает его законная жена. Немного пожилии он умирает. Отец-то мой. А я-то еще не родиласья родилась, когда он уже умер.

И когда жена законная распродавала там дом, хозяйствоон уже умер, а мама пока беременная былаи, мама мне говорила, «она мне не дала даже рваных сапог». Но ей же тоже, жене-то законной, было морально и больно и обидно

И вот мама меня в роддоме родила третьего января тысяча девятьсот пятидесятого года, а она сама с девятьсот восьмого, значит, ей было сорок два года, видите, уже возраст. А дома своего нет. Куда ей идти? И осталась она при этой районной больнице Пичаевской, село Пичаево, райцентр. Она там санитарочкой стала работать, и так немножко она там жила при больнице.

А потом ей пришлось оттуда уйти, и она стала ходить по селам побираться. Туда в село пойдет, в другое село пойдет, и я за ней в хвосте, в хвосте постояннохожу побираюсь вместе с ней. Вот это я помню уже. Что я всегда с ней в хвосте ходила. В тот дом пошли, в другой дом пошли

И вот помню: сентябрь, убирают уже картошкуСтоит лошадь, на этой лошади мешки с картошкой привезлипочему-то вот этот момент мне запомнился. И там соседская женщина говорит: приезжали из детдома и сказали, чтобы тебя подготовить к детдому.

Вы помните этот момент?

Да-да, я помню: осень, и вот меня оформляют в Канищевский детский дом, Пичаевский район Тамбовской области. И я там четыре года училась. Там было очень хорошее место: плодовые деревья, сады, своя земля была у детдома, высаживали овощи, фруктыи всем этим потом нас кормили. Вишня, яблокивсе свое у нас было. Капусту рубили: кочерыжку вырезали и бросали в такие корытаи прямо штыковыми лопатами рубили эти кочаны наши тамНу, на хранение, чтоб кормить нас в детдоме. Свои ульи были, мед качали, медку нам немножко давалиМы обирали смородину, вишню, потом отдавали на кухню, там все это готовили, и варенье давали нам из наших фруктов.

Мама ко мне приезжала в детдом. Приедет, гостиничек привезет, побудет со мной, платьице какое-нибудь мне купитИ летомтри месяца каникулы, она возьмет меня, может, на недельку, у кого она жила, я около нее побуду, и опять она меня в детдом

А потом на базе этого детского дома решили организовать туберкулезный санаторийа нас, детдомовцев, разбросали по всем детдомам Тамбовской области. И я в свою очередь попала в станцию Умет, Уметский район тоже Тамбовской области.

И вот когда из Канищевского детского дома нас отвезли в станцию Умет, мы когда туда приехали, а там новое здание построено, все на взгляд так добротно, все хорошоно что-то у нас случилось в психикевот когда мы уехали от директора, от завуча, от своих воспитателейкакой-то перелом у нас произошел, когда вот так резко нас взяли и из одного гнезда пересадили в другое гнездону, как-то мы не почувствовали доброту нового коллектива. И мы озлились, мы стали убегать. Воровали хлеб, жгли этот хлеб на костреТам посадки были недалеко от детдома, и вот в этих посадках костер разводили, на костре хлеб коптили и ели его

А учебный процесс-то уже начался, уже сентябрьа нас никто не соберет, мы в разбежку: станция рядомсели поехали на Тамалу, Тамалу проехалидальше поехалиНас никак не соберут, мы, в общем, разболтались окончательно.

Тогда приехал наш директор, Яков Гаврилович, который был у нас в первом детдоме, в Канищевском. Всех нас, воспитанников своих, собрал

Как сейчас помню, был хороший солнечный теплый день осенний, и мы пешком пошли к водоему: там река протекала, и вот мы пешком идем, ему все рассказываем, на всех жалуемсякак нас обидели, как нас не выслушали, как нам чего-то не помогли, мы ему как отцу всё рассказываем. А путь длинный до речки, до водоеманаверное, километров пять. Идем рассказываеми пришли на этот водоем. Помыли пшено, картошки начистили, наварили на костре каши, она дымком попахивает, мы сидим разговариваем

И вот он нас как-то объединил. Наверное, он сам был воспитанник детского дома и в свою очередь обладал этим вот педагогическим талантом. Как-то отогрел он нам душу. И мы вернулись когда после этого в новый детдом, мы как-то уже стали мягче, стремились уже учиться, какие-то у нас другие проблемы стали появлятьсяА то мы ведь вообще неуправляемые были

2. Тунерзейский квартет

 Не слышно ничего, сказала девушка с татуировкой на шее.

 Сейчас исправим! с готовностью откликнулся мужчина постарше. Федор? Лёлечке плохо слышно.

Ухоженная темноволосая женщина, жена мужчины постарше, посмотрела на мужа, перевела взгляд на девушку, приподняла бровь, но смолчала.

Федор, молодой человек с мягкой русой бородкой, что-то подкручивал в портативном компьютере.

Просторная комната была наполнена предзакатным светом. Очень большое, чисто вымытое двухсветное окно открывало вид на котловину, на озеро и на горные цепи за озером. Над горами стояли розовые облака. Дымок поднимался от крыши соседнего дома в темно-голубое сказочное небо.

Федя регулировал звук в своем старом лэптопе и от волнения путал клавиши. Удивительные события завязались вокруг него в последние дни.

Будучи студентом, затем аспирантом, а в последнее время и помощником профессора в Universite de Fribourg,  Федя уже седьмой год почти безвыездно жил в Швейцарии: жил очень скромно, даже, пожалуй, скуднои одиноко.

Сложилось так, что в конце декабря он оказался здесь, в «Альпотелe Юнгфрау». Гостиница не была роскошнойв сущности, пансиончик на шесть номеров, но все же гостиница, и курорт, и поразительныедаже по меркам ШвейцариивидыИ никогда раньше Феде не приходилось живать в гостинице одному, без отца.

«Альпотелем» приятные неожиданности не исчерпались. Два старых, еще московских, приятеля, с которыми Федор пытался поддерживать угасавшую переписку, вдруг, впервые за шесть лет, воспользовались его приглашением. Очевидно, Федору следовало благодарить снежную тучу, которая в целости миновала Австрию и Италию, но обильно просыпалась над Швейцариейи сразу после Нового года в Беатенберг нагрянула компания московских «доскеров». Федор был несказанно рад и растроган: так хорошо ему было в шумной компании, болтавшей по-русскиНо через несколько дней пришла необычная оттепель, маршрут снежных туч поменялсяи компания так же внезапно разъехалась по соседним альпийским державам. На день-полтора задержалась в Беатенберге одна суровая девушка Леля: ей нужно было скорее вернуться в Москву. С Лелей Федор раньше не был знаком, да и в эти дни они не сказали друг другу двух словно, выполняя долг гостеприимства, Федор проводил ее на автобусную станцию; проследил за покупкой билета в аэропорти вдруг выяснилось, что из-за вулкана рейсы по всей Европе отменены.

При всей своей независимости и суровости Леля все-таки оставалась девятнадцатилетней девушкой, на неизвестный срок застрявшей в чужой странесловом, Федор счел своим долгом взять над нею опеку. В «Альпотеле» как раз оказалась свободная комната. Федя даже выговорил у хозяина небольшую скидку.

На шее у Лели, пониже правого уха, был вытатуирован штрих-код. Федору любопытно было, что бы это могло означать, но при знакомстве он, разумеется, не спросил, а дальше стало еще неудобнее: такой «персональный» вопрос (по-французски размышлял Федор) мог быть истолкован как флирт, а у него не было намерения флиртовать с Лелей.

Правда, время от времени Феде казалось, будто от нее исходит некийне физический, а какой-то общий, нравственный что ли, запах чистоты, напоминающий запах свежего снега, и ощущение это ему нравилось и удивляло егоно внешне она его совсем не привлекала: всегда была одета в один и тот же бесформенный балахон и угги, ходила немного вразвалкуи главное, он никак не мог попасть с нею в тон. Леля вообще отличалась немногословностью, но даже когда что-нибудь говорила (обычно кратко), он ее не понимал: не понимал, зачем она говорит сейчас именно это; что имеет в виду; что чувствует, и даже простой, «первый» смысл сказанного часто не понимал.

Вчера Федор повел ее ужинать в дешевыйможет быть, самый дешевый в Беатенбергекабачок Bode-Beizli,  с грубыми лавками вместо стульев и длинными дощатыми столами. В виде декора здесь были развешаны допотопные лыжи, а под тарелки подкладывались листочки со схемами горных трасс и подъемников. В кабачке было шумно, по соседству братались итальянцы и, кажется, англичанеВообще, Федору показалось, что вулкан привнес в курортный быт некоторое оживление.

Когда в очередной раз молчание затянулось, Федя стал создавать видимость светской беседы, пересказывая свое позапрошлогоднее сочинение о Достоевском. Леля слушалаили не слушала, Федя не понимал.

Итальянцы с шотландцами, пошатнув пару раз тяжелые лавки, кое-как выбрались, и Федор с Лелей остались за длинным столом одни. Тут-то и состоялось важное и неожиданное знакомство.

В кабачок вошла парасемейная пара, муж и жена, как иногда бывает видно с первого взгляда: онсреднего роста, плотный, онамаленькая, очень собранная и ухоженная; оба одетые дорого и хорошо: вошлии на пороге как-то замялисьМожет быть, не ожидали встретить настолько простецкую обстановку: за открытой стойкой на кухне громко жарилось мясо; низкая комната была набита биткомкроме ближайшего стола, за которым сидели только Федор и Леля. Помявшись, вошедшие все-таки втиснулись по соседству, обменявшись с Федором осторожными полуулыбками.

Федор плохо определял чужой возраст: на первый взгляд ему показалось, что эти люди близки по возрасту к его родителямно помоложе, то есть им лет по сорок или чуть меньше.

Меню, состоявшее из одной ламинированной страницы, вошедшие начали обсуждать по-русски. Брюнетка заказала воду без газа и Sprossensalat , ее мужмясо, пиво и кирш.

Федор по обычной своей застенчивости не решился вступить с соотечественниками в разговор. Поколебавшись, продолжил излагать Леле тезисы о Достоевскоми сразу почувствовал, что соседи прислушались.

Через короткое время Федор услышал, что слева к нему адресуются, причем каким-то ужасно знакомым образом: «А позволите ли начал сосед и сразу одернул себя, нет, не так! А осмелюсь ли, милостивый государь,  обратиться к вам с разговором приличным? ..» Федор повернулсясосед весело улыбался ему: «Откуда цитата? помните

«Ах, он экзаменует всегда, невозможно!..» –воскликнула его жена, и Федя подумал, что люди они симпатичные.

Мужа звали Дмитрий Всеволодович Белявский, женуАнна. Рукопожатие у Белявского было крепкое, теплое.

Выяснилось, что давным-давно, «при совке», Дмитрий Всеволодович и сам писал курсовую о Достоевском. Порадовались совпадению.

«Впрочем, дипломатично оговорился Федя, где, кроме Швейцарии, могут сойтись любители Достоевского?..»

«Какой у вас русский языкнеобычный»заметила Анна.

Федя пояснил, что, хотя в последние шесть с половиной лет он много читал по-русски, особенно классику, но современную разговорную речь подзабыл.

«Оно, может, и к лучшему?» –тут же вернула реплику Анна. Она вся была тонкая, острая, как струна: в ее присутствии Феде и самому захотелось выпрямить спину и произнести что-то сдержанно-остроумное.

Вероятно, знакомство и ограничилось бы маленьким разговоромтем более Леля уже как-то заерзала; Федор стал выбирать момент, чтоб откланяться, но в кабачке произошло анекдотическое явление. Всем присутствовавшим оно показалось смешным и нелепымно, как вспоминали по меньшей мере двое из очевидцев, без этого незначительного происшествия все дальнейшееочень важное, самое важное для них двоихне случилось бы.

Анна спросила Федора, что именно тот изучает в Швейцарии, какой предмет.

«Чтобы честноЯ несколько раз поменял факультеты, переходил…» –начал Федя, и в этот момент на пороге (вход был низкий: приходилось даже чуть-чуть пригибаться под балкой) появилось семейство: отец, мать и долговязый подросток лет тринадцати или четырнадцати. Уставший, потный хозяин кабачкакраснолицый, с висячими, похожими на украинские, седыми усами, пробегая мимо новоприбывших с подносом, ткнул в стол, ближайший ко входутот, за которым сидели Федор, Леля и двое их новых знакомцев. Семейство начало было опускаться на лавки, когда Федор продолжил: «Была славистика, компаративная культурология, теперь этнология по большей части…»

Лица новоприбывших выразили мгновенный ужас. Мать, сын и отец быстро переглянулись, и ужас сменился другим выражением, у каждого из троих собственным. Подросток изобразил нечто вроде сильной усталости, изнеможения; он даже слегка закатил глаза, как бы безмолвно стеная: «Ну во-от, опя-ать, сколько мо-ожно!..» Мать подростка взглянула на мужа с негодованием, как бы обвиняя его, мол: «Куда ты привел?!» Лицо мужа тоже выразило гнев, но с оттенком недоумения и досады: «Откуда я зналКак ошпаренное, семейство вскочило с лавок, отпрянуло обратно к двери, мужчина решительно крикнул: «Лец гоу2

–и они вышли вон.

Федя вытаращил глаза. Леля фыркнула. Дмитрий Всеволодович громко и заразительно, с треском, захохотал. В этот момент Федина симпатия укрепилась. Его восхищала чужая способность испытывать и выражать эмоции бурно и непосредственно.

«Что это было, ровно проговорила Анна. Их напугалакомпаративная культурология

«Нет, их русскаярусская речьнапугала! крикнул Дмитрий Всеволодович, хохоча. Вы видали? Нет, ну видали?!»

Сквозь хохот он рассказал, что уже примечал эту семейкув поезде, который возил лыжников, и на подъемнике, и был убежден, что они тоже русские: точно, в поезде между собой эти трое общались по-русски!

«Я так и знала, сказала Анна с упреком. Ты им что-то такое выдал, как всегда…»

«Нет! Нет! Нет! возмутился Белявский. И близко не подходил! Они просто услышали русскую речь, им в падлу сидеть рядом с русскими; если русскиезначит, плохой ресторан!..»

Белявский махнул хозяину, заказывая всем по пиву.

«Ну что за народ?! булькая, еще сбиваясь на смех, продолжал Дмитрий Всеволодович, в чем загадка? Почему любые какие-нибудь американцы, датчане, да кто угоднорадуются, когда встретят своих? чуть не обнимаютсяда и обнимаются тожеа русские друг от друга шарахаются, почему?!.»

Игрушечная обидаи все же обида, которая была им, всем вместе, нанесена, и то оживление, в которое Дмитрий Всеволодович сразу же превратил эту обиду, все эти быстрые общие переживания превратили сидящих за длинным столом из случайных соседейпочти в приятелей. Федору расхотелось прощаться. Выпили пива.

За пивом заговорили о «русской душе», о «загадке русской души» –и тут Федор произвел впечатление на новых знакомых. Уже много месяцев каждый деньи сегодняи не далее как часа два назадон занимался не чем иным, какбуквально! загадкой русской души. И можно сказать, имел открытый доступ к этой загадке.

Научным руководителем Федора был Николя Хаас, профессор культурной антропологиито есть антропологии национальной культурыФедор немного запутался в терминах: название дисциплины, в которой блистал доктор Хаас, не имело точного русского перевода.

Если коротко пересказать Федину речьтеория доктора Хааса заключалась в следующем.

Чтобы понять национальный характерне важно, русский, турецкий или швейцарскийт. е. именно чтобы понять «народную душу», «загадку народной души» –нужно было (по Хаасу) выслушать les recits libres  («свободные повествования») подлинных «обладателей» или «носителей» этой самой «души», т. е. простых швейцарцев, или простых португальцев, или простых косоваровГлавноес точки зрения д-ра Хаасаследовало организовать интервью таким образом, чтобы повествование (le recit)  от начала и до конца оставалось «свободным» (libre) . Ни в коем случае интервьюеру не дозволялось влиять на ход разговора: разрешено было лишь поощрять говорящегодальше, дальше», «ах, как интересно»), а такжепри соблюдении ряда строгих ограничений (с французской дотошностью перечисленных Хаасом) задавать «уточняющие» или «проясняющие» вопросы. Le narrateur  (повествователь) должен был рассказывать исключительно то, что хотел сам; как хотел; и сколько хотел.

Другим «пунктиком» доктора Хааса была нелюбовь к рассказчикам-горожанам, и особенно к горожанам с высшим образованием. Профессор решительно предпочитал людей «простых», выросших на землежелательно в глухой деревне.

Когда доктор Хаас наконец получил правительственный грант на сбор полутысячи образцов «свободного нарратива» в Сербии, в Боснии, в Косове, в Турции и в России, Федор обрадовался, что его вот-вот отправят в командировку на родинуно выяснилось, что гораздо дешевле нанять интервьюеров на месте.

Вокруг новойеще не написаннойкниги Николя Хааса завязалась дискуссия; особенно живо обсуждались темы, связанные с иммиграцией, «интеграцией» и т. п. Многочисленные помощники и аспиранты профессора «расшифровывали» интервьюто есть записывали слово в слово десятки часов непрерывного говорения; переводили многие сотни страниц с турецкого, сербского и т. д. на французский; пытались прокомментировать множество иностранных «реалий».

Федору досталась большая часть русского урожая. Четвертый месяц он расшифровывал, переводил, комментировал ежедневно, по много часов, до головной боли и черных мух перед глазами.

Помимо растущей усталости, Федор столкнулся и с более важной помехой. Некоторые отечественные «реалии» он, естественно, помнил с детских и школьных лет. О чем-то способен был догадаться интуитивно. Очень многое находил в интернете. Но все-таки Федя вырос в московской «интеллигентной» семье, а с восемнадцати лет вовсе жил за границей: «реалии», фигурировавшие в «свободном повествовании» пожилых русских людей из деревни, были ему самому ничуть не понятнее, чем его швейцарским профессорам.

А выполнить эту работу Федя стремился как можно лучше: не только из-за своей обычной дотошности и уж точно не из-за денег (деньги платились мизерные) а потому, что лучших помощников профессор пообещал внести в список младших соавторов книги. Федино воображение рисовало его собственную фамилию рядом с громкой фамилией доктора Хаасаи раскрывало веер научных возможностей

Выпив пива и набравшись смелости, Федя спросил своих новых знакомых, не согласятся ли те оказать ему помощь: вместе послушать записи; может быть, поделиться соображениями?..

Дмитрий Всеволодович, осушивший к этому времени полграфинчика кирша и пару больших кружек Rugenbrau,  бурно заверил Федю, что они с Анной снабдят Федю такими исчерпывающими комментариями, что уже не Федя станет соавтором Хааса, а сам Хаас будет проситься, чтобы его втиснули после Федора мелким шрифтом! Отличная разминка для мозгов: все равно они с Анной давным-давно должны были вылететь из Женевы в Москву, а теперь застряли тут неизвестно на сколько, кататься на лыжах поднадоело, тем более начинается оттепель как нельзя кстати придутся «свободные рециталы»!

Федя пригласил Анну и Дмитрия в Alphotel  и, стесняясь того, что он, студент, позволяет себе жить в курортной гостинице, принялся путано объяснять, что благодаря некоторым обстоятельствам его поселили почти бесплатноГостиница только что открыла свой первый сезон, она никому не известна и не заполненахотя, в сущности, очень хорошая, недорогая

«Насколько недорогая?» –быстро уточнил Дмитрий Всеволодович и показался Феде трезвее, чем буквально минуту тому назад. Федя припомнил цены.

«Вы говорите, хорошая? И свободные комнаты есть?..»

Погода наутро выдалась солнечная, не январская, теплая. Эри к, хозяин и управляющий, провел Белявских в большую гостиную (Эрик называл эту комнату salon а cheminee  в честь гигантского прокопченного доисторического камина). За двухсветным окном перед Дмитрием Всеволодовичем и Анной раскрылся вид на три самые знаменитые швейцарские горыЭйгер, Мюнх и Юнгфрау; на озеро Тунерзее; развернулась вся панорама горных цепей за озеромЭрик упомянул, что Шильтхорнвидите? посередине») снимался в «Джеймс-Бонде», и обратил внимание посетителей на идеальную пирамидальную форму горы Низенвон, справа, справа…»).

«La plus belle vue de toute la Suisse…» («Лучший видлучшие виды в Швейцарии…» –перевел Федя.) «…А mon humble avis»скромно добавил Эрик. («…Полагаю».)

По лестнице с толстыми буковыми ступеньками, не скрипевшими, а как будто позванивавшими при ходьбе, поднялись на второй этаж, осмотрели комнаты.

Молча спустились.

Переспросили названную накануне Федором цену.

«С завтраком?» –уточнил Белявский.

«Да, но, Эрик посерьезнел, есть некоторая проблема…»

Белявские, как показалось Феде, почувствовали облегчение: «Альпотель» оказался не столь пугающе безупречен.

«Камин нельзя разжигать! Голос Эрика дрогнул. Ремонтируя крышу, рабочие сдвинули кирпичи и нарушили прилегание…» (Федор с трудом перевел «прилегание».) «…Но есть надежда, что буквально на днях появится мастерхороший мастер! камину двести пятьдесят лет, эту работу нельзя доверить первому встречномуи можно будет разжечьПока чтонельзя».

Дмитрий Всеволодович разделил скорбь хозяина: «Да, это существенный недостатокмы должны хорошенько подумать…» –и подмигнул Федору.

Таким образом Alphotel Jungfrau  оказался полностью «русским». Дмитрий Всеволодович и Анна заняли самый большой сдвоенный номер на втором этаже; Леля тоже жила наверху, через комнату от Белявских; Федор внизу; два номера в эти дни пустовали.

На исходе дня, после того как Белявские накатались на лыжах, Леляна сноуборде, а у Федора голова привычно распухла от многочасовой работы в наушниках, все постояльцы «Юнгфрау» расселись вокруг каминного столика.

Дмитрий Всеволодович пожинал плоды своего артистизма. Разыграв перед Эриком мучительные сомнения, он все же –«была не была!» –сделал выбор в пользу «Альпотеля», хотя и с –«увы!» –неработающим камином. Теперь на старинном черном буфете, отгораживавшем собственно «каминный угол» от большой гостиной, была в качестве так называемого «комплимента» выставлена внушительная стеклянная чаша с griottes au kirsch  собственного производства. Тяжелая на вид жидкость сверкала темно-красными искрами.

 Ну попробуй, попробуй компотик! подносил Дмитрий Всеволодович жене ложку с мочеными вишнями

– Тьфу! Ди-ма! Это же водка!

– А как же? веселился Белявский. Специальный компотик! Выпивка и закуска в одном флаконе

Дым, поднимавшийся в небо, сделался золотым на просвет; беленые стены комнаты приобрели теплый зефирный оттенок.

Федор долго выбирал, с какой записи начать, и остановился на самой своей любимой.

Бывало, что «расшифровки» давались мучительноно речь этой женщины родом из-под Тамбова отличалась такой особенной внятностью, мерностью, рассудительностью, что Федор к ней прибегал как к лекарству: он расшифровывал записи этой Нины Васильевны, когда ни на что другое не оставалось сил. И все-таки даже настолько внятную речь приходилось прослушивать шесть, семь, восемь разтак что Федор почти наизусть помнил все повороты сюжета. Теперь он следил за реакцией слушателейтак, как будто рассказывал сам.

3. Рассказ о матери

И находясь там в Канищевском детском доме и в Уметском интернате, мать ко мне туда приезжала. Она со мной связь поддерживала. Но я бывала у нее очень мало, потому что, во-первых, ей меня содержать было не на что, а во-вторых, и жить негде: она так и ходила по селам, по селам

А когда я замуж выходила, я ее пригласила на свадьбу. Она на свадьбе очень переживала, плакала, что я замуж выхожу. Но мне уже было двадцать пять лет, я работала, материально ей помогала. Она ко мне приезжала, и мы пойдем с нейя ей покупала и обувь, и одеждуМы ткачами работалинорма обслуживания три станка, а я пять станков брала, я работала очень хорошо, отсюда в то время мы хорошо зарабатывали. Тем более кто хотел и у кого это спорилось. Поэтому я имела возможности и себя накормить, и учиться за эти средства, и мать содержать. Но она не в ущерб, как-то она не злоупотребляла. Она довольствовалась малым. Поэтому мне не трудно было ее тоже материально поддерживать

А после свадьбы пришло письмо, что мать у меня тяжело заболела. Она жила в это время у одной женщины. И я выехала, и ее там нашлаона лежала парализованная

Там вот как получилось. Одна женщина, монашкаона потеряла сына, он у нее утонул. И она взяла себе девочку, ну, такуюне очень здоровую в умственном развитиии она ее поднимала. И этой девочке уже было пятьдесят лет, когда я приехала и узнала эту женщину-то. Эта монашка время от времени уезжала в крупные города: покупала свечи, покупала ложки, потом приезжала туда обратно в Пичаевский район и эти ложки-свечи продавалатакой приработок у нее был. А уезжая, она маму у себя оставляла, чтоб она печь протопила и чтобы за ней присмотрела, за этой пятидесятилетней женщиной. И вот в одну из поездок она поехала, эта монашка, а эта пятидесятилетняя женщина осталась вместе с моей мамой

Вот я разыскала когда ее, свою маму-то, и увидела эту картинумама лежит вся грязная на постели, а этане очень здоровая в умственном отношении женщина путем ничего не может сделать(тяжело вздыхает)  Она маму-то оставляла за ней присмотреть, а получилось наоборотчто эта больная смотрит за еще больней

Я пошла нашла в этом селе фельдшера, с ним проконсультировалась, можно ли ее транспортировать в районную больницу или нет. Потому что я волновалась: вдруг в пути ей еще хуже будет? Фельдшер сказал, что ее транспортировать можно. Я выехала в район, пришла к главному врачу районной больницы, объяснила ему ситуацию. Что помочь некому, что я воспитанница детского дома, у меня тяжело больна мать, лежит в этом селе, с этой вот глупой женщиной, ухаживать за ней некому

Он меня выслушал, вошел в мое положение, дал мне машину «скорую помощь», уазик, и я выехала в это село. Приехалина госдороге есть дорога, а к селу не подъедешь. Там вот так идут посадки перпендикулярно асфальтовой дорогеи все забито снегом. И я пешкомну, километра три, наверно, от госдорогидошла, попросила там мужчинуу него лошадь: он запряг сани, и на санях мы ее довезли до госдороги, мать. Посадили в этот уазикну, не посадили, а на носилкахНа уазике я ее привезла в больницу в Пичаевскую, в райцентри ее положила.

Паспортные данные я отдала главному врачу и сказала, что я ее не бросаю: ведь бывают такие случаибросили в больнице и все, правильно? Я ее не бросала, я дала все свои паспортные данные, объяснила, что я должна работать на фабрике, а тут такая накладка случилась

Суббота-воскресеньея ехала всегда в больницу, за ней там ухаживала и общалась с ней. У нее одна сторона отнялась, но она еще разговаривала со мной, общалась. У них там ванная на каталке ее подвезу, помою ее, покупаю, переодену, грязное белье заберуи уезжала обратно в город работать.

И вот в одно прекрасное время среди недели меня вызывают на работе в отдел кадров и говорят, что ей стало хуже. Ее вторично парализовало, она уже не могла разговаривать, у ней язык отнялсяи тут меня уже окончательно отпустили с работы и дали больничный по уходу за тяжелобольной. И остаток времени я уже провела с ней рядом, в этой больнице в районной. Ухаживала за ней, как могла с ней общаласьИ вот однажды за руку она меня обжала, одной рукой, которая у нее работала, она так сжала мне, и прямо на глазах у меня и ушла

(пауза)

Там жили дальние-дальние родственникия пошла, объяснила, что так и такмама моя умерла, мне здесь обратиться не к кому, потому что я же там не жила, я в детдоме была, меня там никто не знаетИ попросила по мере возможности помочь мне в похоронах. И вот эта женщина, тетя Лида, и дядя Семенони мне помогли. Пригласили мужчин, гроб сделали при больнице, вырыли могилутетя Лида работала директором рынка в районном центре Пичаево. Я ей деньги дала, и она купила этону, на поминки всёв общем, по-человечески мы ее помянули, похоронили: в церковь ее заносили, потом на кладбище похоронили, и там на кладбище я ей памятник поставила, и оградку, и каждый раз, когда мы туда приезжаем, первым делом иду к ней на кладбище.

Вот, казалось бы, она меня не воспитывала, а все равно воткак вам сказать этоРодная кровь, что ли

И, вы знаете, еще повезло мне, наверное, с мужем. Он всегда мне во всем помогает. Вот матьказалось бы, она не помогала нам ничем, ни в чемА тем не менее он все равно идет мне навстречу: мы с ним вместе едем, он там вырубает сорняк, оградку покрасит, так далее

Вот у нас был директор в детдоме, Яков Гаврилович. Он всегда говорил нам: ребята, жизнь-то, она вас пошвыряет(плачет) 

И вот, казалось бы, сколько лет прошлоПятнадцать лет мне былои уже пятьдесят девять(плачет)  …а я эти слова помню.

И вы знаете, как по жизни бывает: так тебя к стенке прижметну, думаешь, нету выхода. А потомраз-раз, смотришь, все прокрутилось как-то, прокрутилосьи пошло опять своим чередом

4. Пошло

 Э-мКак это называлось?.. Анна чуть-чуть наморщила лоб, когда ребенок рождался после смерти отца?.. Дима! Было какое-то специальное слово

– А пусть с нами Леля поделится! вдруг повернулся Белявский. Кто тут у нас человек двадцать первого века? Было вам интересно?.. Смешно? Непонятно?

– Непонятно «посадки». Жарили хлеб в «посадках»… 

– Возможно, роща?.. предположил Федор. Искусственная рощица?

– Не рощица, отмахнулась Анна. Посадкиэто когда высаживают посреди поля, в рядочек

– Лесополоса. Ну а все же, не отступал Дмитрий Всеволодович, перед вами, как было сказано, аутентичная русская душа. Вот онаи вот вы, успешная, юная, из абсолютно другой реальности: что-то вызвало внутренний отклик? Что-то запомнилось?

– Как убегали. Как хлеб жарили на костре.

 Вот! Во-от! подхватил Дмитрий Всеволодович, глядите: все хорошие воспоминания заякорены на жратве! Хлеб, каша, капуста в корыте: все в жизни хорошее связано со жратвой

– Время голодное, кивнула Анна.

 Простые потребности, примитивные. Пирамида потребностей. Федор, фиксируйте: у русского человека положительные воспоминанияо еде! Считайте, уже первое наблюдение

Воодушевившись, Дмитрий Всеволодович направился к буфету, наполнил розетку «грийотками» –и вдруг воскликнул:

 Постума!

– Что? Что?

– Помнишь, Постум, у наместника сестрицаА, Федор? Худощавая, но с толстыми ногамиРодившийся «пост», после смерти отца. Мужчина –«постум». Женщина –«постума»! Хэ, помню еще кое-что

Ивот идея, продолжил Белявский, двигаясь с полной розеткой обратно к камину. Мы собираемся слушать разных людейПредставьте, что все рассказыот лица загадочной русской души. Все это нам рассказываетона. Душа. На разные голоса. А? Ракурс? Русская душа себя называет незаконнорожденнойзабавно?..

 Возможно, каждая пробормотал Федор чуть слышно, каждая душа в некотором смысленезаконнорожденная

– забавно? Не то, понимаете ли, от викингов, не то от татаро-монголНищая! Родилась нищая. В детственищая. В раннем тинейджерстве забирают в казенный дом . Пыталась оттуда сбежать. Хлеб насущный себеворовала! Ела этот ворованный хлеб в посадкахСимволы! Одни символы. Незаконнорожденнаянезаконнаянелегитимная. И вся жизнь ее, начиная с рождениянезаконнаяИнтересно? По-моему, интересно. Ань, какие твои ощущения?

– Э-мМои ощущения? Анна завела глаза к потолку. В первую очередьощущение тьмы

То ли тьма прошлоготьма происхожденияили тьма забытого детства

В сельской больничке, в пятидесятом году, зимойврачи пьяные с Нового годапо щелям дует, тощие одеялка со штампамиЗа окнами тьма

– А я слышу, поднял голову Федор, рассказ про терпение и про общность. Не только «жратва», совсем нет, много больше «жратвы»! Вы заметили: кашу они варятвместе; капусту рубят, ягоды собирают, хлеб на костре жарятвместе

– А как же! Вся жизнь в коллективе! Советские

– здесь почти «преломление хлеба»…

– С какой целью рубили капусту? строго спросила Леля.

 Квасить

– Видимо, чтобы в бочку побольше утрамбовать

– Ну, ребята? потер руки Белявский, дело пошло? Сейчас разберемся с русской душой, всю разложим по косточкам! Давай, Федор! Эту дальше, другую, какую?

– Может быть, пока другую, для разнообразияа к этой вернемся позже?..

 О’кей, о’кей, заводи агрегат!

5. Рассказ о разбитой бутылке

В четыре года я такая матершинница была, ой!.. В четыре годика, ага. Меня доярки учили. В подол конфет насыпят мне: «скажи так-то и так-то». Иду ругаюсяони смеются!.. Только к девяти, наверно, годам начала понимать, что это нехорошо.

А я и коров в четыре года доила. У меня две любимые были коровыКраля и Люба. Сижу на стульчикестульчик маленькийона через меня перешагнет, хвостом р-раз! корова. А я на нее ругаюся: «Ах ты такая-такая, стой, твою мать, стоять!..» Под ней перелезу, опять дринь-дринь-дринь: пальчики маленькие, я выдаивала до капелюшечки просто! Руками доили, а как же. Доильные аппараты нам только годах в восьмидесятых начали ставить.

Вставали в четыре утра. Папа мне вязаночку маленькую сделает, она здесь вот такая широкая, а здесь кончик. И вот, значит, сенце сюда накладываешь, этот конец закидываешь, в этот сюда продеваешь и такраз! затягиваешь. И на себя. Ну, упаду иногда с этой вязанкой(смеется) А сено когда начинаешь дергатьмыши оттуда ка-ак побегут! И я их вилами: тинь, тинь! Вилыте бывают трехрожковые, а есть четырехрожковые, они помельче: я шустрая была, много насаживала этих мышей. Они: «и-и!» –пищат, бегают от меня, интересноМама очень боялась, она и до сих пор мышей боится у меня.

Теляток кормили: поильнички с сосками были, круглые, черные такие; а то пальчик сувалион пальчик заглотит тебе, так интересно! выкармливали теляточек. При родах помогали вытягивали. Зимой холодно, а к теляткам прислониссятак это тепло, молочком пахнет, ну, этим, молозивом еще, когда только родятсяБатон хлеба возьмешь, сиськи этодрынь-дрынь-дрыньна хлеб теплое молоко, наедимсяВообще, в деревне легче было с этим вопросом.

А в десять лет я уже сама на группе  работала, группа знаете что такое? по двадцать, по двадцать одной, двадцать две коровы на каждую доярку, по двадцать, как говорится, голов. Здесь группа, здесь группа, друг против друга, а между ними проходы, ну где мы кормили ходили. У нас не было ни транспортера тогда, ничего: ходили сыпалиОграждения были не деревянные, а бетонные такие. В этом проходе маму бык укатал. Большой бык, с кольцом, очень страшно было, конечно. Забежал тудаа здесь тупик, он ее и придавил в тупике, на рога прям, рогами грудную клетку помял. Хорошо, пастухи за кольцо схватили его, оттаскивали, еле оттащили от нее. В больнице даже отлежалаНеудобно делали тупики, конечно: нет чтобы сквозные делать.

Нет, это, конечно, надо было видеть ту жизньСейчас даже в совхозе в этом, «Россия», ни фермы уже, ни коров, нич-чего не осталось. Я вот езжу, смотрю, как деревня гибнетпросто душа кровью обливается. Сколько полей зарастает, деревьями все заросло, березами, уже, конечно, ни один трактор не возьмет, выкорчевывать надо

И у нас в деревнеосталось четыре дома: прилетит аист, никого нетИ ходит он как хозяин по этому по озерку, по болотцу по нашему

А раньшепомню, на озерко, на речку ездили отдыхали. Все молодые, все любили

Любилиа замуж никто не предлагал. Вот как-то солнышко встречали на Петров день, а я говорю: кто первый приедет, за того замуж выйду. Серьезного такого ничего как бы не было. Как посмеялась вроде того что.

Ну, естественно, муж-то на «Яве» вперед приехал. А Шурка на «Восходе» поехал, да «Восход» сломался, пока на лошади прискакал

И такие разборки со всех сторон начались! Сразу всем стала нужна: почему не за меня?.. почему не пошла замуж за этого, за того? А я ж говорю: никто руку и сердце-то не предлагал.

Муж мне потом уже после свадьбы рассказывал. Говорит, его стрелять хотели на плотине. Да-а! Застрелить хотели, «если на ней женишься». А он говорит: «Ну стреляй». А он такой спокойный: «Ну стреляй». А кто, так и не рассказал. В секрете. Я до сих пор и не знаю.

Хвалиться не будуа волосы у меня тогда были длинные, густые, шика-арные: муж на «Яве», я на своем «Днепре» –красный «Днепр» у меня был, еду, волосы по сторонам распущу

На мотоцикле я даже не знаю с какого возраста. Наверно, как руль начала держать, так и ездила, как себя помню. Конечно, там милиция ездиет иной раз. Но я ничего не боялась, никакой милиции. Ну, брошу я этот мотоцикл и скажу: «Ну и чтоЧто они мне сделают-то? (смеется)  Ну правда?

Лет с десяти тоже на трактор села, потом на бульдозер, на ЗИЛ, «Беларусь»… правда, на «Беларусе»-то я боялась, они кувыркучиеЗатем что было у меня? ЛиАЗ автобуса, МАЗ! Брат работал на МАЗе, вот это очень была интересная ситуация, хотите, вам расскажу?

Родился у брата сынмой племянник. Ну, положено как? обмыть. А у нас в деревне нету. Значит, куда? в район. Там все же к Туле поближе, цивильнее: магазиныПоехали на трех МАЗах: брата моего, друга и там еще одного. И заехали по дороге в кафе, возле железнодорожной платформыесть такая ветка, КалугаРяжск. А что  мы заезжали в кафе, не помнюне то выпитьКороче, первая машина пришла раньше, а мы с братом попозже приехали. И когда мы приехали, они там уже чего-то зассорились. Ну, раньше ж ребята как? Одно селодругое село, встретились, кто-то чего-то не так сказал, не так посмотрели понеслась: «Мы вас будем ждать там-то…» –разборки. А я-то не знала, мне-то не говорят. Чего мне там, четырнадцать лет. Ну ладно, поехали дальше, приезжаем в район. Денег ровно на две бутылки. Ребята мне говорят: на  деньги, иди в магазин и заодно в машине возьми монтировку

«Зачем

Не говорят. «Иди вот так, вкруг дома обойдешь, возьмешь, но чтоб тебя никто не видел».

А мне тогда родители пальто новое купили, красивое, бордовое такое, еще модные воротнички-то быликак они, мелкий мех-тонорочка, норочка! Шарфик так вот переплетался, волосы у меня всегда длинные мои, кудриИ, значит, вот так дорога, здесь магазин, а здесь дальше идет дом. И я не отсюда выхожу, а вокруг домагляжу, о-о-ой! у них уже потасовка! Брата моего двое бьют! И один как раз вытаскивает из сапога то ли отвертку, нож, что ли, или заточку, что там раньше было у пацановТут уж я, конечно, как заоралабутылки две в одной руке, монтировка в другой руке: «А-а!!!.. кричу матом, поубиваю всех!!!» А бабы в подъезде стоят, говорят: «Там какая-то бешеная с ломом бежит». И затащили одного в подъезд, не пустили: «Чокнутая, говорят, какая-то с ломом бегает, она убьет»это про меня(смеется)  А я хватаю эту бутылку и по голове емураз! который хотел пырнуть! А мне брат потом рассказывает: чувствую, запах водки разлилсяКак он заорет на меня: «Ты разбила бутылку полную?!» По нём же все потеклоА я горлышко от бутылки бросила, монтировку эту ему даю: «Давай!» –говорю

А этот, который внизу был, схватил это горлышко и брату руку порезал! Мне брызнуло, шарфик-то мой в крови, всё, а брат как монтировкой этой начал его охаживатьЯ испугалась, бежать!.. Прибегаю, залезла в МАЗ и поехала! Ну вот чего-то какой-то у меня испуг произошел: ну не знаю, что делать! Может, так у меня подсознание сработало: может, если они увидят сейчас, что МАЗ тронулся, может, бросят драться уже, побегут догонять, а то ж поубивают друг друга тамКороче, всё, на педали, через переезд переезжаю, метров через двести останавливаюсь, бросаю МАЗи на деревню бежать! Бегом, в слезахА мама видит шарф-то этот в крови: «Ты где была?! на меня:хулиганка!..»

Вот такая была у нас эпопея. Но брату жизнь, может быть, и спасла

Я когда за кого-то, все закипает сразуДействительно говорят, что женщину лучше не трожь! (смеется)  Ну не виновата я, что? Жизнь такаяМама вон моя тожечего только ни делала: кирпичи клала, гаражи выкладывала, дома строилаТоже и на грузовике ездила, на ЗИЛу : отец напьется пьяныйей везти молоко на молокозавод. Раньше не было молоковозов, возили во флягахбит оны такие большие, битоны. С-под бугор спустится: «Ой, мужики-и!.. Выехайте в бугор, я боюся!..»

А потом мама с папой совсем разошлисьнас трое осталось, мама с нами однаПапа-то был у нас очень такойжестокий

(пауза) 

Жестокий. Не хочу даже вспоминать, неприятно. Ну и царство ему небесное, а плохо не говорят о покойниках, пусть уже успокоится на том свете.

А с мамой у них судьба интересная получилась: он второй раз женился, с кем встречался в молодости, и мама второй раз сошлась, с кем тоже в молодости встречалась. Этот дядя Степа, отчим, забавный был у меня.

Приходит бабка, рядом жила в совхозе в этом как раз, в «России»:

«Ой, грит, Степ, у мене у коровы-то бородавки на сиськах. Ох!.. я дою, а она ж, зараза, мне хвостом и ногой…»

«Да ладно те, мать, дядя Степа грит, сходим щас, я тебе все бородавки у ней заговорю».

«Ой, да што что ты пойдешь, да куда ты пойдешь?..»

Пошел, обнял эту корову и давай ей в ухо шептать.

«Ты че, пьяный напилси, што ль, че ты корову-то мою обнял?!. Ой ты паразит! Да отстань от коровы-то от моей, да иди ты к лихоманке!..»

Проходит время, бабка пошла корову доитьа бородавок нет!

Пришла опять, говорит: «Бородавки пропали! Гляди: отвалились все бородавки! Черт, колдун!» –на негоНу как это?..

Озорной тоже былЧастушки всегда сочинял на ходу. Сидит-сидити что-нибудь такое отмочитГоворил: «Как помруна моих похоронах чтоб не плакали, а песню мне исполнили

И на тракторе перевернулся, погиб. Гидравлика отказала. Может быть, он и жив был, а когда стали краном поднимать, уронили еще раз на крышуЕго кислотой обожгло всего, вылилось там это на него, кислота, сожгло всеВот на похоронах и пришлось ему песню петь.

Какую-то русскую песню, не помню, даже не буду врать

А вот сейчас у мамы спрошу! Спрошу даже, ага, как раз мне надо

(набирает номер, ждет)

Она на даче сейчас: погода хорошаяона у меня цветочница, цветы любит

Ну вот, телефон, наверное, не взяла

Щас сестре позвоню

(набирает номер)

Светлан! слышь, лапуль, а какую наш отчим напомнишь, когда дядь СтепСвет, ты меня слышишь, нет?! Ты выйдиАлло?!.

Ну, щас недоступная будет, в душкомбинате этомНу, я ж говорю: «недоступен», ага.

Я говорю, он на ходу, дядя Степа: поют там чегой-то, а он молчит-молчитхлоп! опять чего-то придумает, запоет… «Я купил себе часы, а они не тикаютинтересно посмотреть, куда девки сикают(смеется)  Настолько был юморной

(звонит телефон)

Ну чего ты там недоступная? Это не у меня, это ты: (передразнивает) «извините, связь прервала-ась». Ну слышно терь или нет? А ты где была?!. ну ладно. Слушай, ты помнишь, когда дядю Степу-то хоронили? Ну, дядю Степу, отчима-то, Первухина! Не помнишь? Ой, а чего ты не помнишь-то? А-а. Я хотела вспомнить, какую песню-то пели. Он все говорил-то: «песню мне спеть». То ли «По Дону гуляет», нет, не «По Дону гуля…» Какую-то песню пели… …Да на даче где-то копаетНу, ладно, давай, ага.

У мамки, говорит, спроси. Ага, вон спроси поди

А когда хоронили, спрашивали даже: «Кого хоронятБыло, наверное, человек сто: столовую сняли в Алексине, в самом городе: «Кого хоронят

«Тракториста».

Удивлялись даже, что столько народупростого тракториста.

Вот такИнтересно было, конечно

6. Заточка и кувыркучесть

 А теперь обратите внимание, господа, поднял ложку Белявский, как четко у них развивается тема. Сначала она боится ездить на тракторе… «Беларусь»? «Беларусь», да: «они падучие»…

– «Кувыркучие».

 Кувыркучие. Затем наступает следующий момент: грузовик. Мать боится выехать на бугор. Сразу представьте эту дорогу. И третье предупреждениебезупречно! по всем голливудским канонам: чинит тракторуродует себе руку, делается «неправильная рука». «Человек с черной рукой», мементо мори.

И жирный финал: в тракторепогибает! Логично? Логично.

Глядите: казалось бы, безобидные механизмытрактор, какой-то там грузовик молочный с бидонамистановятся смертоносными! Нужно их укрощать. Как коня-огня. Тоже, кстати, для Федора тема: «Русскиеи механизмы». Пойдет?

– Вы знаете, сказал Федор, в одной русской книге был поразительный эпизод: рассказывалось, что все подростки в русской деревневсе до одного разбивались на мотоциклах. Едва в деревенской семье появляются деньги, первым делом надо купить мотоцикл: на машину не может хватить, но хватает на мотоцикл. И на мотоциклепо ямам, без освещения, без фонарейбезусловно, аварииЯ держу в голове описание девушки после аварии: девушек возят на заднем сиденье, поэтому она осталась жива, но со сломанным позвоночником. Одна в темной комнатезанавески закрытыпостоянно она вспоминает последний вечер перед аварией, снова, снова, все подробности повторяет в уме

– Да, вот кстати про девушек: как тебе, обратился Дмитрий Всеволодович к жене, как тебе понравилась эта принцесса? «Кто первый прискачет, за того выйду замуж». И ведь знает, хитрая, у кого мощнее «движок»! Притворяется, что само собой получилось: «судьба», мол. А если по сути-тодарвиновский отбор! Не рога, не копыта, не кулакиа «движок» у кого мощнее!..

 Зверьки, вдруг процедила Леля.

 Что? Что? удивился Белявский.

 Зверушки. Резвятся. Или сидят за решеткой, немного щурясь, пояснила Леля. А вычеловечище. Натуралист

– Резковато улыбнулся Дмитрий Всеволодович. Зверьки, животные? РезковатоНо разница-товедь и правда очень большая.

 В чем разница?

– А давайте мы с вами, Леля, пошире поставим вопрос: в чем вообще разница между людьми? Я считаюв потребностях, по Маслоу. Я считаю, что если потребности человеческиезначит, передо мной человек. А если потребности скотскието животное! И не важно уже: за решеткой, не за решеткой, в вольереЛучше бы за решеткой.

Все просто. Если в канаве валяется и мычитживотное. Если лакает дрянь, нюхает, не знаю, лижет, колет животное!

– Ага. Ясно. А вы человек.

 Я человек, пока я веду себя по-человечески. Если я буду каждое утро жрать ханкуя тоже быстро стану животным. Но я ведь не делаю это, так? Я не пропиваю последние деньги. Я не валяюсь пьяный с утра, как отец этой бабы, моя жена вместо меня не идет на работу. Я не учу трехлетних девочек материться. Я не ношу заточки и монтировкиДа, кстати, Лелечка: вы вообще знаете, что такое «заточка»?.. Не знаете? А вы, Федор? Заточка?

– Отточенныйкак сказатьпрут?

– Вот именно, так и сказать: металлический прут, заостренный прут. Или толстая проволока: срезают наискось проволоку, заостряют. А «монтировка»?

– Монтировка? Другой способ сказатьарматура?

– Нет, арматураона и есть арматура. А монтировкаэто изогнутый лом. Гвоздодер представляете? Вот, наподобие. Особенно умиляет, когда кто-то кого-то стал монтировкой охаживать.  Нормально, Ань? «Охаживают» в бане веником, тряпкой, не знаю, крапивой, а представляете себе, как «охаживают» железным ломом? Что такое «охаживать» –это значит наотмашь, слева, справа, куда он бьет этим ломом? Лежачего человека. По голове? По спине, да? Ломом. Что при этом делается с тем, кого охаживают?  С черепом, если по голове? С лицевыми костями? И главное, так мягко, нежно: «охаживает», тю-тю-тюэто у нас игра, баловство

– Вы неправильно слышите! возразил Федор. Вы слышите злобу, но здесь беспорядочность, а не злоба! В рассказедавнее прошлое: уже нет никакой ненависти, нет злопамятстваэто в нашем национальном характере: пьянствода, разгулда, но ведь и отходчивость, и прощение: она чистосердечно смягчает, не помнит зла, она просто

– Она просто дает в руки железный лом и –«давай»! А злобы нет, зачем? Убьем, искалечим, кости переломаем, а в душе-то мы добрые, православные! «Охаживаем» полегонечку ломикомМы шалим. Что-то было еще такое… «Зассорились», «ребятишки зассорились»… «Пацаны». «Что там у пацанов-то бываетНожик, «ножичек», да? «Заточечка», «потасовочка», как по молодости-то обойтиться без потасовочек?.. Тю-тю-тю! Это мы так журчим, незлобивенькоИ частушечки припеваемДобрый такой народец, в душе

– Все не то, с недоумением сказала Леля. При чем тут вообще это «добрый», не «добрый»… «прощаем»… Она вообще про другое.

 Вот интересно, Лелечка: про что же она рассказывает, по-вашему?

– Нупро фан.

 Кто профан? Я профан?

– Нет, усмехнулась Леля, она говорит про свой funну, про радость, прореальную жизнь. Эти все монтировкипросто часть жизни, это у нее входит в нормальную жизнь

– Так вот именно! простонал Белявский. Вот именно в этом и ужас, что такая и есть их нормальная жизнь! Вы глядите: родную мать у нее бык поднял на рога, что  она говорит? Она говорит «неудобно проходы сделали, надо было сквозные делать». Это максимум, что  у нее в голове, потолок!.. Быкнормально, проходы вот неудобные!..

 А какую реакцию вы бы ждали? нахмурившись, спросил Федор.

 Ну хоть какой-то минимум пониманияя не знаю, гражданского, что лихотя бы проблеск какой-то!

Ведь это взрослая женщина говорит: ей уже не четыре года, наверно? Может она в своей голове понимать, что это безумие абсолютное: трехлетние дети в двадцатом веке таскают сено, коров доят рукамипещерная жизнь!.. Поножовщинавы правы, Лелечка: просто нормальное бытовое явление! Может человек посмотреть и сказать: бог ты мой, в чем же мы все живем?! Хоть один человек?..

 У меня есть такой человек, сказал Федя. Вы хотите послушать?

– Яда, я послушаю, если дамы. Милые дамы, вы выдержите еще?

7. Рассказ о двухтавровой балке, или Dies irae3

Ну а чо вам рассказывать-то? За жизнь мою? А чего, сами не видите, жизнь какая? Видите? Вот и напишите Путину, и этому, медвежонку его, детсадштаны на лямкахче он нам сделал, Путин этот? Сколько лет пробыл у власти, а чего он нам сделал? Только бензин подорожал да жизнь. Работаем за копейки. Вон, тридцать шестой километр сдали мостзаплатили двенадцать тысяч ребятам: как?!. Ты скажи мне, как это? Зима!.. Холод ихний, снег ихний, дождь, ихнее всё, ветер ихнее, холод, всё ихнее!.. А эта падла сидитинженер, Рыбаков, главный инженери еще у него два заместителя! На хрена?! А получают по сто пятьдесят тысяч, и это только окла-ад! Плюс каждый квартал прогрессивка, шестьсот-семьсот тысяч: он получилон покупает машину себе. Я носки себе реже меняю, чем он машины меняет. Я ему говорю: «Ты получил семьсот тысяч премиюотдай ребятам сто тыщ, премию дай на участок», а он мне: «Деньги людей по-ортят». Я в глаза ему говорю: вот начнется, будет тебе беда, перешагну, руки не подам. Не подам! Или добью даже.

Понял?

До этой, енай ее, перестройкивсе было по науке: все люди работали, все трудились. Затунеядничал? раз, тебя милиционер останавливает: та-ак, ваши документикиВы не работаете? пройдемтеОп-па! давай, родной: не хочешь по натуре работать, как все люди? заставят! Тебя в ЛТП или еще куда принудиловкой отправляли, не давали людям слабину!

А сейчас чего? одна наркота у нас в Одинцово: зайди в каждый подъездвезде шприцы! Безработных восемесят процентов, подъезды всена этажах стоятим деться некуда, у них энергия кипит! Они ж молодые, им покачаться надо ребятама качка одна сколько стоит? Девчонкам где-то собраться в обществе, в клуб прийтино бесплатно! Бесплатно! здесь тебетанцевальный, здесьпианисты, здесь всёа где? нет же этого ничего! Куда деваться? некуда.

Пришли к нам на стройку с наших домов, с Новоспортивного, вон я живу, красные домапять ребят молодых, вот как Дениска, сварщики все. Ребята здоровые, молодыедай только работу им, дай работу! Пахали месяц, а начальник участка им закрываетдвенадцать тыщ.

Они приходят: «Дядь-Кость, ты гляди, сколько он нам закрыл! И как ты думаешь, мы будем работать здесь? Каждый день рискуя упасть, или разбиться, или ногу сломать или руку, или изуродоваться…»

Я начальнику говорю: «Почему ты так закрываешь? Почему ты ему двенадцать тыщ? Ты смотри, они какой объем сделали

«А я не могу больше, мне сказал главный инженер, начальник управлениязакрыть им по стольку». Всё!

Ну, и что остается нам? Руки прямну распускаются руки, не держат, к работе нет стремления! Внуково это, мы бы давно уже аэропорт этот построили. А им двенадцать-четырнадцать тысяч, ребятам: живут в вагончикахни поесть, ни помыться, ни умытьсяАрматуру эту таскают, вяжут, бетон принимаютМужика чуть не убило: краном балку поднимали, швеллер знаешь что такое, не знаешь? Во, балка металлическая. В белой каске прораб подбегает: «Давай быстрей, вира, мне кран нуженА он второпях, и как следует не зацепилБалка пятьдесят пятая, таврушка, двухтавроваяОн ее на чалку-то зацепил, парнишка, а прораб: «А! быстрей давайВира! Давай ее!» –и не смотрит. Ну, тот ее поднял на высоту, поворот дает, а она и поехалаОна ж короткая, ее не зажала чалка, она выпадывает, и мужику прям по головетчпок! Прям вот на глазах. Двадцать метровтридцатьпо головеИ что ты думал? даже машину не дали! Кое-кое-как начальник выдал машину, чтоб увезти мужика в деревню захоронить

А на фуганке работал парень?! Ему прораб: «А, че стоишь, давай быстрей! Мне брусок надо пилить!..» А у нас пила, и фуганок тут же. Парнишка растерялсяф-фух! пальцыщщух! ни одного! А начальнику доложилион наверху стоял, со всеми вот с прорабами этими, с мастерами, он знаешь что  им сказал? Он сказал: «А, ладно, мяса еще наберем». Повернулсяпошел. Сел в машинуспокойно уехал.

И как смотреть на это все?

С простого народанародучто  надо нам, знаешь, нет? Нужен мужик настоящий, чтоб поднял, повел: поднимемся все, вся Россия-матушка, всех мочить будем сподряд, всех! Не то что в Киргизиипохлеще будет! Пойдет брат на брата, от мала до велика подымется весь

Как на улице ни соберемся ли, на работеодин разговор: где бы ни собирались, компанией там по пять, по шесть человек, один и тот же разговор: ждемЖдем! Не один я, все мужики ждут, только бы чуть-чуть вспышнет, как вот в Киргизии всё! будем всех, не разбираяи начиная с этого, с медвежонком егоЕму в детский сад ходить в машинки играть на песочке, а он в правительство залез! Что это значит? Это значит масоны. Что такое масоны, знаешь, ну? А-аТы на стройке видел еврея хоть одного? Покажи нам! Да он на третий деньна второй день сбежал бы оттудова! Или где ты, допустим, еврея видел рабочего? Или командует, или где-нибудь мастеришкойЯ их всех перевешал бы до одного. Потому что сами не живут и другим не дают. Вот чуть-чуть бы, вот только чуть-чуть бы вспышнетда я бы с больной ногой пошел стрелять их всех! И жалости б не было.

Жалко, нету такого руководителя, чтоб завел, нету такого, как типа, наверное, Сталина, чтоб за Россию смотрел, за всеми, чтоб не давал никому ничего! Был Баркашов. Но он руку поднял, как фашист. А народу это не понравилось. А был бы путныйне медвежонок этот, сюсю-мусю, а мужик настоящий, чтоб за поколение, чтоб учить бесплатно, чтоб одевать, сады, всёвы в метро ездите же, в электричках? Раньше за пять копеек едешьвсе улыбаются, рассказывают чего-то, шутят друг с другом, все как-то идетс весельем. А сейчасбабушке не уступят, никому не уступятБабульки у наснищета! Отработали честно по тридцатьпо сорок лет, приходит в магазин, смотрит-смотрит, смотрит-смотрит… «Ты че такое высматриваешь?» –«Да вот хотела колбаски взять, да у меня денег нет, не хватает…» Это же вообще, срамотища! И вся Россия такая. Люди уж до тогомеж собой такая усобица идетПопомните мои слова: год-два-тривсе равно вспышнет! Всех мочить будем не разбирая, что под руку попадет.

А вот был бы телевизор, я бы ему сейчас в глаза это все сказал, и Путину, и Медведеву. Они мнея жизнь, считай, прожил: они мне до лампочки, я их раньше-то не боялся и сейчас не боюсь. Горбачев приехал тогда, получил в Свердловске по мусаламжалко, Медведь не приехал с Путиным, тоже бы получил, хоть и каратист он, этокак егодзюдоист

Ну, чего еще?

Вот, а ты говоришь

8. Гипноз

 Ну что, Анька? Домик на Кипре? вздохнул Белявский. Или квартирка в Хорватии?

– Ага, страшно? съязвила Леля.

 Да как сказать, ЛелечкаНе то чтобы страшно, а

Федя уже замечал у Лели гримаскунет, даже слово «гримаска» было бы слишком сильным для маленького, еле заметного мимического движенияМожно было сказать «презрительно фыркнула», но никаким звуком это движение не сопровождалось: оно складывалось из легкого расширения ноздрей и почти незаметного наклона шеимол, «а-а, ну-ну», «говори-говори»…

Короче говоря, Леля фыркнула.

 А вообще страшно, конечно, признался Белявский. И главное, безнадежно. Ничего тут не сделаешь. Ни-че-го. Только валить. Мотать. И чем дальше, тем лучше

– Простите, Дмитрий, возразил Федя, но разве так решится проблема?

– Ка-кая проблема? прищурился Дмитрий Всеволодович.

 Мы слышали: в первую головупроблема несправедливости. Тяжелый трудтоже, да; в ужасных условиях; нищета; но больнее всего мучит русскую душу, разъедает ее, отравляетнеравенство, несправедливость! Если взять исторически

– Водка плохая ее отравляет, денатурат! Если взять исторически. А мучит русскую душупохмелье! А на остальное плевать хотела русская историческая душа. С колокольни. Ах-ах, мировая несправедливость, замучен в тяжелой неволеДядя Степа ваш этоткто по профессии?

– Электросварщик. Его зовут дядя Костя

– Так. Электросварщик. А сколько лет уже сварщиком, не говорил?

– Да, говорил: он на стройке с семьдесятпервого, кажется, года

– То есть сорок лет. На стройке сварщик. О’ке-эй. Теперь: кто у него вызывает самую сильную злобу?

– Путин?

– Дах если быПутинэто как раз было бы и неплохоТолько это он с вами непримиримый, а покажи ему Путина метров за пятьдесятон обгадится, ляжет на брюхо, на брюхе к этому Путину поползет и будет вылизывать языком, пока не отгонят пинкамиНет, главный враг дяди Степыне Путин, а «белые каски». Прорабы и мастера. Кто повышено на ступенечку, на ступенечку!.. Он и сам быи про себя понимает: ах, мог бы, мог бы ведь! Не машины менять, хоть носкиза сорок лет из рабочего можно подняться как-нибудь до прораба? Вы как сами думаете? Ему сколько, если он сорок лет работаетшестьдесят? Под шестьдесят? а он даже в прорабы не выбился: что, масоны не дали?

А я объясню. Помните, он изображает: «затунеядничалв ЛТП»?.. ЛТП, Лелечка? Знаете? Ну конечно не знаете. При совке хронических алкоголиков отправляли в так называемый «лечебно-трудовой профилакторий», их там лечилину понятно, как там лечилии заставляли работать. По сути, зона-лайт. Ставлю банку, что дядя Степа отметился!

– Почему? возмутился Федя. Почему вы с такой уверенностью

– А вы не слышите эти блатные присадки? «В натуре, слышь», «падла» –но главное, сама манеранаезд, навал: а-а-а, вира, майна, давай, греби, что-нибудь да сработает! всё, блатная манера!

– Хорошо: возможно, он сидел в этом эль-тэ-пэ  –но что меняется по существу? Он говорит про ужасные случаи на производстве

– Щщухпальцыни одного? Левая нога хрусть, балка чпок, голова как орех? Ой, я вас умоляю, Федя

– Нет, не может быть!.. Он правду говорит! Вы пытаетесь сделать вид, что не слышите этой правдыНет, нет, пожалуйста, дайте сказать! Если даже вы правы, если некоторые детали он приукрасил, но в глубиневедь он прав?! В глубине ведь все просто, все очень просто!

Им плохо живетсяа нам хорошо! Они нищиемы богатые! Они плачущиеа мы смеющиеся, причем изощренно смеющиеся, издевательски над ними же и смеющиеся!.. подождите, позвольте договорить!.. Мы здесь с вами в Швейцарии, или на Кипре, или на Адриатике, или даже в Россиино все равнов благоустроенном доме, в хорошем автомобиле, мы сытые, мы довольныеа они на холоде: всё как он говорит, на снегу, на ветруЭто так просто: им плохо, а нам хорошо!

Мы не можем от этого убежать, мы не можем от этого отшутиться, потому что au fonddans le fond,  в глубине, в евангельской глубинеэто крайне несправедливо, неправедно!..

Дмитрий Всеволодович аккуратно выдержал паузу:

 Вы закончили?

Федя перевел дух:

 Я закончил.

 В самом деле? с иронией переспросил Дмитрий Всеволодович. Я могу говорить? Мерси.

Однако сразу не стал ничего говорить, а помял пальцами подбородок, потом быстро потер подлокотник кресла, как будто стирая невидимое пятно

Федя внимательно следил за пальцами Дмитрия Всеволодовича. Пальцы были крепкиекоротковатые, но хорошей формы, с круглыми, аккуратно подстриженными ногтями.

Сам Федор стеснялся своих длинных рук, и если делал жесты, то не нарочно, а только в забывчивости: и когда вдруг ловил себя на том, что неопределенно помавает в воздухе, то спохватывался и руки прятал.

А Дмитрий Всеволодович жестикулировал много и с удовольствием: поднимал палец, тыкал им, щелкал, потирал руки, и все получалось ловко и выразительно.

 Раз уж мы собралиськрупные знатоки Достоевского усмехнулся Белявский. Тогда я поиграю немножко в Федор-Михалыча. Помнят все «Легенду об инквизиторе»? Федя помнит, конечноВот странно: самая ведь беспомощная глава! Севилья какая-то, инквизиторкошмар, вампукаи ведь считается многими: лучшее, что написал Достоевский

– И сам Достоевский считал так, добавил Федя.

 Ну, сам автор вообще никогда не знает, что написал, на ФедорМихалыча тут кивать нечегоЭта Севильяну ведь абсолютно картонная декорация: ночь пахнет лимоном, бледный старикну ведь опера, оперные злодеи, пародия! У Пушкина за полвека до этого в «Дон Гуане» уже перепевка Байрона, вторая свежесть, а у Федор-Михалычауже получается не вторая, а третья свежесть, лубок, пародия на пародиюзато «идея»!

Вообще, закон искусства: желаешь провести «идею» –рисуй лубок; а еще лучше бери готовый, к которому за полвека привыклиА хочешь художественнопрощай любая идея

Так что я по примеру Федор-Михалыча возьму лубок, чтобы стала ясна идея.

Что является современным лубком? Как вы думаете?..

Кино, конечно.

Вот и представьте кино полувековой давности. Шестидесятые годы. НеореализмА может быть, даже раньше, пятидесятые: кино черно-белое, по экрану штришкиИли даже сороковые; а может, вообще немое кино.

Декорация: порт. Европа, какой-нибудь там Марсель. Или Гамбург. Марсель. Рядом с портомдешевое кабареНет, трактирно с остатками кабаресамое-самое что ни на есть дешевоекак сейчас бывает дешевый стриптизЗа столами матросы, шлюхиВсе пьяные, дым коромыслом, га-гаНа сцене танцовщицытоже нетрезвые, некрасивые, третий сортВместо портьерыкакая-то грязная тряпкаНомер кончается, перерыв, танцовщицы в перерыве пьют пиво с матросами, прямо тут же, за столикамиа в это время на сцену, пошатываясь, забирается гипнотизер. Тоже обрюзгший, опухшийНо кое-что помнит. Остатки былого искусства. Ищет кого-нибудь в зале, жертву себенаходит взглядомстудента. Не знаю, правда, как там оказался студент

– А если, предположил Федор, это был юнга?

– Студент. Ну, заходят студенты в портовую забегаловку: дешево, что  бы им не зайти? Студент с тонкой шеей, с юношеским румянцемЕго втаскивают, вталкивают на сцену. Гипнотизер делает пассы, пассыи вводит студента в транс. Глаза закрываются у студента, на лице блуждающая улыбка

И вот начинается самое главное. Гипнотизер вызывает на сцену самого жуткого отвратительного пропойцувонючего, грязного, сального, без зубова студент под гипнозом, он спитОн уверен, что перед нимпрекрасная девушка: ангел света, бутон! Юноша прижимает руки к сердцу, бледнеет, краснеет, страдает, поет серенаду и наконецтянется поцеловатьа вокруг га-га-га! Га-га-га! Страшный гогот, до сблева!..

Ясна аналогия? Сами чувствапрекрасны! Чувства студентапрекрасны. И ваши чувствапрекрасны. Тольконеадекватны объектуПонятно?

– Понятно Федор помрачнел. Неясно только, кого у вас представляет гипнотизер

– Да целая свора! Пожалуйста, вся «великая русская литература»… Да вон сам Достоевскийкрупнейший гипнотизер! Дипломированный! Все его униженные-оскорбленные; нежные бледные проститутки; убийца, который целует родную почву и кланяется на четыре стороныэто же а-хи-не-я, гипноз!.. или самогипноз скорее, чувство вины

– И все жехотя я в бреду, по-вашему, с идиотским лицом

– Почему с идиотским?! С прекрасным лицом, с живыми глазами, прозрачнымиВы на родине где найдете такие глаза? Вы мне с первого взгляда понравилисьвы и Лелявы мне симпатичны, и ваши чувства, я повторяю, мне симпатичны, я даже завидуюно объект, объект  ваших чувствне могу, не хочу уважать!..

 Ребяточки попыталась втесаться Анна.

 Нет, не верю! страдая, воскликнул Федя. Вы рисуете русский народ как пьяное сборище, гогот и проституткиВы видите унижениеи еще унижаете: это неправильно!..

 Что такое «неправильно»? утомленно сказал Белявский.

 Мы, сытые и богатые, будем жаждать и алкать, а они, плачущие и нищие, возрадуются и воссмеются

– Ой, вот не дай бог они воссмеются! Они та-ак воссмеются, мало вам не покажется!..

 Ребятки, брэк! Анна встала.

 Вам с вашей швейцарской бородкой народовольческой

– Брэк, я сказала! Дима!! Ты что завелся с пол-оборота? Что с тобой? Ты вообще как себя ведешь?

ФедяФедя, скажите мневот что: я ночью слышала самолеты

– Аня, мы не договорили!.. с неудовольствием сказал Дмитрий Всеволодович.

 Отлично вы договорили. И даже лишку. Как же так, Федя, не знаете? Кто у вас тут летает, если аэропорты закрыты?

– Э-э Федя не сразу собрался с мыслями. Вероятно, мираж

– Не мираж! Я слышала самолеты!

– Нет, нет, Mirages,  военныеистребители. Здесь поблизости авиабаза, в Майрингене

– Какие еще «Миражи»? Дмитрий Всеволодович был раздосадован тем, что его перебили. –«Миражи» устарели сто лет

– А разве можно летать, если вулканический пепел? Анна по-прежнему адресовалась к Феде.

 У вояк свои нормы ворчливо сказал Белявский. Своя техника безопасности

– Уф, теперь все понятно. Дима, можно, мы улетим отсюда на истребителе?

– Улететь улетим. Но, боюсь, над границей нас встретятИ багаж в бомболюке побьется

– Скажите, Федя: есть у вас что-то болеепозитивное? Я устала от ужасов. Я хочу сказку на ночь. Есть у вас для меня сказка на ночь? Или про любовь? Или что-то смешное?

– Да, сказки есть, в своем родеИ про любовь

– Ну а что же мы ужасы слушаем? Я хочу про любовь!

9. Рассказ о любви

Мене все хотели замуж, но я не шла.

Парень к матери подошел: «Отдай мнеА я не дружила с ним, ничего. Матерь «не, говорит, Верка моя молодая еще»мне восемнадцати не было, –«вот Пашеньку я б отдала». Ну, он и женился на ей, на сестре. Она и рукодельная была, и шила, и все, и вообще хорошая по характеру. Я была похворсистей такая. Хворсистее: любила это одеться получше, с ребятами погулять на вечерах. Но я честная была: я женихами верьтела, но я с ними не связывалась никогда: мы замуж честные выходили.

С Никольского тоже парень предлагал замуж, нокак-то еще мы мало дружили, и он такой гордый был и я тоже гордая была. Он после говорил: «Она очень гордая». Я гордая была девчонкой

Ну вот. А больше всех, конечно, я Шурку любила Мухина, это с детства, эта самая любов, она с детства. Самый первый он у мене был жених. С Федосовки, от нас за речкой. Но он такой тиховатый был как по-деревенски, тихой такой парень былА играл!.. он гармонист хороший был, как заиграеть, а я любила плясать! я так плясала хорошо, не хвалясь. А он как заиграеть прям, ойа я так плясала здорово

Корову пасу, а сама все время песни пою, все думаю об нем: ой, господи

Но вот видишь какне судьба, как говорять, не судьба

Его в армию забрали, Шурку-то, он был в армии.

А у мене был сосед, а братьяони любили его, соседа. Такой уже в годах был, порядочный такой, на шесть лет мене старше. Братья все за него. Ну, я с ним год продружила-то, а ощущения от него никакого не ощущала.

Раз «я поеду, говорю, в Москву» (я говорю).

«И я с тобой поеду!» (сосед) «Я токо с тобой до Москвы»вишь, какой хитруля? Я токо до Москвы.

А я такая ему говорю: «Иди ты!.. не буду, да и не поеду я с тобой».

И он мене замуж звал, а я два раза ему говорила: «Не пойду я за тебя замуж. У тебе там семья большая…»

А надо ж было сказать: «Я тебя не люблю» –и все. Надо было прямо, вот щас же прямо говорят, в кино показывають и всеа мы что видели в деревне-то, господи? Война как разчто мы видели? Ничего. А кинопривезуть какую-то кино темное, загородют, показываютЧто раньше было-то? Ничего.

«Вот, у тебе большая семья, не пойду за тебя замуж» –ну что это за отговорка такая?..

Как было. Приехала я на октябрьские в деревнютут уж я приоделася в Москве-то, приехала в деревню, кофточка у мене голубенькая былаИ узнаю , что он с армии приехал, Шурка, в отпуск, что ли, на праздники на октябрьские. Ой, думаю, ну как мне его увидеть?!. Как мне его хочется увидеть

А брат мой ездил туда в Федосовку, он работал в колхозе там, за соломой или за сеном: «Я, говорит, Шуру видел».

Я говорю: «Что ж ты не сказал, что я здесь?! он бы пришел».

«А мне (вроде) с воза высоко, и неудобно было…» Ну, не сказал.

А ему осталось три дня всего, Шурке-то, в армию уезжать. Ну, думаю, теперь уж он не придет. Наверное, разлюбил

И как раз пришел за три дня!

А ехал далеко, там у нас речка разливаетсядалеко, с другом приехал. А у нас девчонки в общежитии гуляли, я пришла, вижуи он тута! Я, правда, сразу к нему подошла, и мы с ним договорились, и ушли гулять. А брат тута же был, и соседэто за кого братья-то моиНу, мы с ним все-таки, с Шуркой, ушли: они походили-походилинас нигде не нашли. Вот мы хитрые были!

А назавтра утром мы с ним, с Шуркой-то, назначили свидание у моей сестре.

А этот, сосед-то, как пришел в восемь утра, я еще спала. И не уходит сидит: никуда не деться от него. Вишь, хитрун. И не отстал от меня, и я не могла открутиться: как-то надо было спрятатьсяда, вишь, некуда от него

Вот щас я в годах уже, я б сказала: «иди ты на хрен, я тебе не люблю». А тада не могла сказать, мне как-то жалко, что ли, было, или совестно как-то сказать, что «я тебя не люблю»… Я же с ним год продружила, ии не могла сказать, что «я тебя не люблю», ну как вот можно так человеку?.. Надо было сказать, можеть бы он и отстал

А так, вишь, пристал ко мнеи никуда. И поехали с ним, с братьями к своим близким, ну, к деревенскым нашим, гулять. И там даже заночевали мы: все отдельно, ребята отдельно, а мы отдельно, и заночевали там.

А он, бедный, приехал к сестре, ждал-ждал, ждал-ждалШурка-то. Ждал-ждал, ждал-ждалне дождался.

Назавтра приехал днем. С другом приехал. Вино они купили, вино. И я подружку пригласила. Ну, сели мы. И брат мой был один.

А друг-то говорит: «Ой, Верочка-Верочка, какая ты была хорошая…» –а, мол, вроде как будто я в Москве избаловалась.

А брат мой его подсмехаить: «А у вас там в Федосовке, говорит, коломники  одни…» Ну, коломникиэто которые палками дралися. Там у нас была драка с федосовскими, ну и палкамино это не все ж одинаковые, это там два брата былинехорошие, в общем. Он подсмехаеть, брат-то, он за соседа за этого. А ему завтра, Шурке-то, уходить

И до утра до самого мы так с ним и просидели.

А он смирный такойя ж чувствую, он любил меня: чувствуем мы друг друга-то.

Я ему стала говорить: «А я, может быть, буду тебе ждать еще…»

А ждать было немало, и годов мне было уже двадцать два.

«Я, можеть, прожду, я ему говорю, да ты меня не возьмешь…»

А он мне ничего не сказал на это. Постеснялся, наверно. Он хоть бы мне пообещал бы чего

Ну и так он уехал, а я взяла да и подала заявку замуж выходить.

Он пишет мне, а я говорю: «Я выхожу замуж, больше ты мне не пиши».

Он пишет: «Не выходи, я с баяном приеду».

А я заявку уже подалаТак вот и вышла за свово мужа.

А он к матери, как пришел с армии, Шурка-то, форма хорошая у него была, к матери моей пришел сразу: «Я, говорит, дурак был, говорит, надо было с Веркой мне расписаться».

Дурак, говорит, былкак не дурактихой был

И все. И ни разу его не виделаа хотелось мне!

Вот, бывало, встану, все равно об нем думаю; ложусьвсе равно думаю об нем. И он обо мне, видно, всю жизнь думал, часто икалось мне. И я точно знаю, что он мене любил и меня все время хотел видеть.

Мой же брат хорошо его знал, рассказывал: Шура говорит, «хоть бы одним глазком на нее посмотреть».

А такой тихий, взял бы да и пришел! Подумаешь.

Ну, мой-товот мой бы заревновал (смеется)  дай божеОн на виду не ревновал, но куда я поедуи он со мной едет, он меня не отпускал, боялся, что как бы я не бросила его.

Уже вот когда, перед смертью, он на меня говорит: «Чтоб ты туда через дорогу не ходила, а то я тебя убью

Я говорю: «А почему это

А он приревновал к одномуой-х! ему пятьдесят с чем-то, пузо вот такоеЯ говорю: «Да зачем я ему нужна? и он мне не нужен. Ты что, соображаешь

«Я видел, как он на тебе смотрел

Ну ладно. Пошла за молоком, смотрю, а он тащится туда за мной, еле-еле, уже ноги плохо ходили: думал, что я где-нибудь там гуляю

Ну, говорю, ходи сам за молоком, я не буду ходить.

А как-то один раз было такое. Я с маленькам ребенком была, а молодая же была еще тогда, говорю: «Пойдем гулять?» –а он гулять не любитель был, не идет. «Пойдем, пойдем» –не идет. Ну, и взяла да пошла одна. И долго-то я не гуляла: только идуи он уже выходит и как даст мне вот в щеку! Да, ударил, синяк у мене был даже.

Написала ему на разводкуне помню уже, или на суд, или на разводку, поехала к брату, написала брату записку: «Ты меня сдавал замуж, ты и живи. Я жить с ним не будуИ уехала, его не было дома. А он назавтра приехал, брат, и поехали за грыбами с ним, с мужем моим, и забыл про мене! Етить твою налево! отдал меня замуж, а сам все равно с этим, с мужем с моим

Поехала к тетке: «Тетк, говорю, я не буду с ним жить, я разойдусь от него». Она грит: «Да куда ты разойдесси, кто разойдесси? Он-то найдет, а ты? останесся с ребенком». Ну в общем, тетка не посоветовала, так я и простила ему. Он после, правда, меня никогда не ударил. Другой раз и можно б было, нобоялся

Так вот и жизнь прошла.

Разойтиться, видишь ты, не так просто. Квартира былаэто надо делиться, проблема тожеА так вроде живешь и живешь.

Любить, конечно, его не любила, а так мы в достатке жили. Все вроде нормально былоа вот как бы для жизнион нет, совсем не подходил. И как мужчина был совсемтолько, бывало, залезетминуту, и все, и уже нет ничего. Не подходил совсем. Если б любила я, может быть, как-то быстрей бы что-нибудь успевала, а тотак, кое-как

Ну, не подходил он для мене. Может быть, полюбила, если б он мене удовлетворял бы, или как-то лаской или чемно вот не было у него этого. Хоть и любил, но не было у него этого.

А вот тот, с тем бы я, конечнону кто его знает. Может быть.

Да нет, с ним бы я плохо не жила. Ну, выпивать бы, можеть, и выпивал быдак и мой стал к концу выпивать. А так хоть бы по молодости я бы почувствовала себя бы. А то тактак, кое-как.

Щас они, молодежь, стали умнее. Щас как они? заранее начинают жить: ну, не подошли друг другу, да и разошлись. По идее оно и правильно: разошлисьну и не расписаны, и ничего, другого себе найдут. У нас-то по-другому жизнь была. Мы замуж честные выходили, разве можно было нечестной выйти?

И вот сколько я с подругами ни говорила, тоже не нравится вродя. Многие: не подходит вот то одно, то другоеТо любви нет, то так нет, никакой ласки.

Вон как стали читать эти книжкив книжках тоже, конечно, напишуть тамно все равно же есть: хорошо живут муж с женой, любят друг друга, все их устраивает, бывает такоено у меня такого не было.

Не судьба

А того всю жизнь любила, всю жизнь. И всю жизнь я думала о нем. Все время думала. И всю жизнь я хотела его увидетьА щас уже куда я, беззубая, старая, и он уже старый, щас не хочу. Не судьба.

10. Чуточку

 Ну, энергично начал Белявский, эта история, я считаю, про ин

– Дим, отложим до завтра.

 Устала?

– Не хочется портить.

 Да? Вам понравилось?! загорелся Федя.

 Очень. Очень, сказала Анна значительно. Федя, спасибо вам.

 А что же сказка? вы не послушаете?

– Завтра.

 А загадка русской души? спросил со своей стороны Белявский. Анют?

– Все завтра.

 Ну, Федор, встал Дмитрий Всеволодович, держитесь! Завтра здесь же, часика в трив четыререшительный бой!..

Когда прощались, Аннанезаметно, естественно, оказалась к Федору почти вплотную и, чуть привстав на цыпочки, само собой разумеющимся, «светским» жестомподставила щеку для поцелуя.

Федор замешкался от неожиданностии, чтобы сократить образовавшуюся неловкую паузу, поспешил наклониться, но, будучи на полторы головы выше Анны, не рассчитал расстояние и с размаху сильносильнее, чем полагалось «по-светски»ткнулся лицом в подставленную щеку и очень громко чмокнул в неесконфузился еще больше и даже слегка покраснел.

Анна невозмутимо взяла мужа под руку и, больше не посмотрев на Федора, поднялась вместе с Дмитрием Всеволодовичем на второй этаж.

В свое время описывая одну «светскую» ситуацию, классик выразился так: «Ничего не было ни необыкновенного, ни странного в том, что…» (произошло то-то и то-то), «…но всем это показалось странным. Более всех странно и нехорошо это показалось…» такому-то (или такой-то).

В данном случае было бы преувеличением утверждать, что секундный эпизод с поцелуем «всем показался странным» –хотя, действительно, внимание Дмитрия Всеволодовича и Лели зацепилось за этот эпизод, как за какой-то маленький заусенец. Дмитрий Всеволодович улыбнулся, Лелянет.

Однако и для Белявского и для Лели впечатление могло быть только сторонним и зрительным, в то время как Федор продолжал ощущать на губах гладкость и сладковатый пудреный запах чужой щеки.

ВТОРОЙ ДЕНЬ

11. Молодые люди

 Нет, сегодня все будет иначе! торжественно пообещал Федя.

Они с Лелей стояли у двухсветного окна «каминной». Темнело. После полудня на горы начали наползать облака.

Федор видел при входе лыжи: значит, Белявские уже вернулись с катания, но вниз в назначенный час не спустились.

 Сегодня я дам отпорДмитрийхороший человек, умный человек, но он актер, он позируетС ним трудно спорить, но я сегодня поспорю. Моя проблема в том, что я почти разучился общаться с другими людьми

Федя не знал, что он не «разучился», а никогда и не умел общаться с другими людьми. В лучшем случае он был способен общаться с теми словами,  которые произносили другие люди. Словаи написанные, и сказанныеФедор принимал на веру. Например, если бы некрасивая женщина сказала ему, что производит на всех неотразимое впечатление, Федор, скорее всего, сразу в это поверил бы.

Он любил размышлять, преимущественно на абстрактные темы, но почти совсем не умел понимать мотивы чужих поступков, если об этих мотивах не говорилось прямыми словами  и, главное, если чужие мотивы отличались от его собственных.

В сущности, Федор, не отдавая себе в этом отчета, жил в неомраченной уверенности, что другие людипо крайней мере, все нормальные и разумные людидумают то же самое, что и он; чувствуют то же; хотят того же. Он мог бы еще допустить, что другой человек не сумел или не успел додумать какую-нибудь витиеватую мысль (недавно выношенную самим Федором)но был уверен, что если прямо сейчас выразить эту мысль словами, то всякий умный человек немедля с ним, с Федором, согласится.

Откуда взялась эта душевная неразвитость, неспособность к сочувствию?

Родители Федорамолодые, красивые и «успешные», занятые собой и своей карьеройкое-как дотянули до Фединого окончания школы и с облегчением развелись. Отец, бизнесмен средней руки, отправил сына учиться в Швейцарию, дал сколько-то денег и счел свои родительские обязанности завершенными. Четыре учебных года как-то сами собой растянулись на пять, шесть

Феде хотелось домойно в Москве у него больше не было дома. У обоих родителей появились новые семьи и новые дети. Не было ни малейшего шанса найти в России работу по специальности, для которой по-русски не было даже названия, в то время как здесь, в университетском Фрибуре, всегда подворачивались маленькие подработки и маячили тоже маленькие, но предсказуемые перспективы. Федор свыкся с размеренной жизнью и уже начинал побаиваться перемен.

Иногдак счастью, редкоон чувствовал такое лютое одиночество, что готов был побежать по улице с криком или причинить себе какую-нибудь сильную больно справлялся. В этом смысле хорош был учебный график, все шесть с половиной лет не оставлявший продыху

Еще Федор не знал о том, что именно его одиночество и неприкаянность (в сочетании, правда, с хорошим ростом, с приятными, хотя не вполне определенными чертами лица и, главным образом, в сочетании с выразительными, задумчивыми серо-голубыми глазами) обращали на него внимание женщин, особенно женщин старше него. Его хотелось пригреть, пожалетьи в то же время растормошить.

«Технически» он не был девственником еще с московских временда и здесь, в Швейцарии, у него было несколько (быстро угасших) влюбленностей, но гораздо больше возможностей он не увиделпо той причине, что об этих возможностях ему не сказали словами .

И вот уж чего Федор не мог даже предположитьчто своим королевским житьем в «Альпотеле» он был обязан в первую очередь не профессору Хаасу, а его жене Жюли.

Ранней осенью в честь начала семестра профессор пригласил всех сотрудников так называемой «лаборатории» к себе в гости на аперитив, apero . К вилле примыкал сад. Раздвижные двери в сад были прозрачнымисплошь, от пола до потолка.

Когда Федя, о чем-то, по обыкновению, задумавшись, со стаканом в руке выходил к пожелтевшим деревьямвдруг со всего разгона ему в лоб ударило армированное стекло!

Несколько следующих секунд или даже минут выпали у него из памяти: следующее, что он помнил, было ведеркоскорее всего, серебряноес розовым льдом. Федя сообразил, что лед розовый от его собственной крови. Впрочем, крови вытекло совсем немного, несколько капель, зато шишка на лбу надулась внушительная.

Эта шишка быстро прошлано чуть выше лба, под корнями волос, осталось уплотнение наподобие шрама, и когда Федор физически напрягался или даже долго и напряженно о чем-то думалв этом уплотнении чувствовалась пульсация крови.

Но главное (о чем Федя не подозревал), Жюли Хаас с того дня регулярно справлялась у мужа о «бедном мальчике», о здоровье «русского мальчика» –и однажды спросила у мужа, «отчего бы не отправить мальчика пожить на ферме . Доктор Хаас подумал и согласился: Федор, который всегда был безотказной рабочей лошадкой, в последнее время выглядел совершенно замученным; пожалуй, ему полезно было бы, не оставляя занятий, несколько отдышаться в горах.

«Фермой» в семье назывался старинный дом в Бернских Альпахдействительно бывшая ферма, несколько лет назад унаследованная Николя Хаасом и его младшим братом Эриком. После долгих юридических проволочек дом был перестроен в маленькую гостиницу, Эрик переехал в Беатенберг, и перед самым началом рождественского сезона гостиница наконец-то открылась.

Постояльцев в первую зиму было немного. Впрочем, договорились, что если гостиница заполняется, Федор переезжает к Эрику на «хозяйскую половину» –а если какой-то из номеров пустует, то Федор живет в этой комнате за символическую плату.

Федор побаивался, что будет Эрику в тягость, но тот отнесся к нему тепло и первым делом устроил подробнейшую экскурсию по всему дому

– Ты знаешь, что это? теперь в свою очередь спрашивал Федор у Лели, дотрагиваясь до черной балки. Горизонтальная балка тянулась вдоль стены на уровне Фединых глаз, и, соответственно, чуть выше Лелиного роста. Бывший потолок! В восемнадцатом веке комнаты строили такими низкими для экономииэкономить тепло. И конечно, окна делали совсем малюсенькимиЗдесь, у камина, была жилая комнатаа там хлевСверху был сеновалСтарый дом здесь заканчивался: все, что дальше, от лестницы и за лестницей, все пристроил Эрик. Теперь он говорит, что если бы прежде увидел счета за отопление, то два раза подумал бы сооружать такую большую гостинуюОн говорит, этот дом уникальный для Oberlandдля Альпийского региона: бывает, строят модерные виллы с большими окнамии есть исторические дома, там окна крохотные. А здесь старый дом, восемнадцатого векаи такое огромное окно в гостиной. Но зато, конечно, он очень, очень гордится видом

За окнами быстро двигались клочковатые облака.

Пошел дождь. Потемнел, почернел ельник на склонах. На фоне гор наискосок снижался маленький винтовой самолетик, помигивал красный сигнал.

 Я думаю, если бы Эрик был местным, он не запланировал бы такую колоссальную комнату. Но он fribourgeois , у нас все же более мягкие климатические кондицииЯ слышал даже, Эрик хотел положить пол из плиткинасилу отговорили. Они довольно упрямые, оба брата. К тому же Эрик, конечно, большой патриот: все должно быть именно так, как он привык во Фрибуре, лучшая кухня в миреfribourgeoiseНо все-таки здешний альпийский дом, «ферму» –он очень любит. Очень гордится камином. Посмотри, сюда может въехать автомобиль. Не лимузин, но средних размероввполнеВидишь эти крюки? Здесь вешали туши, коптилиА этот буфетЭрик называет его Le buffet rouge,  «Красный буфет», хотя, видишь, он черный. Знаешь, почему такое несовпадение? Угадай. Он был выкрашен кровью. Раньше использовали для покраски животную кровькровь животныхсвиней, коровОчень старая мебель. Эрик рассказывает, что кровь оттирали песком и все равно не смогли до конца оттереть. Да-да, получается, под этой краскойкровь убиенных животныхА в вазе еще немало «компотика» для Дмитрия Всеволодовичачто-то он не идет?..

Федя уже привык к Лелиному молчаниюно по-прежнему не понимал, нравится ли ей его общество, или она вынужденно его терпит.

Когда один из московских приятелей (кажется, неравнодушный к Леле) случайно упомянул в разговоре, что Леле почти двадцать лет, Федор слегка удивился. При первом знакомстве ему показалось, что ей не больше шестнадцати. Впрочем, он плохо определял чужой возраст.

У Лели было чистое, кругловатое, почти детское лицо: круглые щеки, довольно пухлые губытем более странно выглядела татуировка (и сама по себе довольно загадочная) на нежной коже.

Пальчики у нее тоже были почти что детские, пухловатые… «Э, ты бы видел, как она рубится,говорил Федин приятель, и в голосе его звучало нешуточное уважение:Лелька киллер  реальный…» («Киллером», как понял Федя, назывался такой сноубордист, чей стиль катания выделялсядаже на общем фонерискованностью и агрессивностью.) «Ты б сходил посмотреть

Федя, в отличие от своего отца, кататься почти не умел. Большинство швейцарских его сокурсников и коллег по лаборатории буквально с младенчества встали на лыжи; кататься для них было настолько же естественно, как, например, ходить в кедах или в ботинках; нечего было и думать с ними равняться; он и не пытался.

В последний день перед отъездом московских приятелей-сноубордистов Федя встретил их в холле гостиницы: «доскеры» возвращались с катания встрепанные, с красными лицами, с блестящими глазами; некоторые, переступив порог, сразу сбросили куртки и стали похожи на каких-то панцирных и пластинчатых ископаемых. Леля, которая была меньше всех ростом, напомнила ему черепашку в броне

– Ну где они наконец?! воскликнул Федя. Уже почти пять часов! Я такие богатые записи подготовилХочу, чтобы Дмитрий оставил наконец свою позу. Он претендует, как будто не любит народ, к которому принадлежит, но это невероятноВ конце концов, он не монстр, он живой, образованный человекНеужели он променяет такое богатство на скучный Кипр? Непонятно. Я думаю, это поза, игра

– Жена, проговорила Леля сквозь зубы. Ее идея.

 Да? Ты думаешь?.. недоверчиво переспросил Федя. Ему такое в голову не приходилоно вот, слова  были произнесеныи он сразу подумал: а может быть, правда?

– Без вариантов. Жена командует.

 Мне казалось, напротив: она и глубже, чем он, и тоньшеи неожиданней

В этот самый момент зазвенели ступеньки, и на лестнице появились Белявские. Анна, раньше укладывавшая прическу с помощью сложной системы заколок, сегодня оставила свободный хвост. Волосы ее были влажными, она выглядела моложе.

 Ах, ах, прощенья просим! проспали! воскликнула она весело. Прилегли на минутку, смотрю на часы: ой-е-ей!..

Белявский молча переводил блестящие глазки с жены на Лелю, с Лели на Федора.

 Не пообедали, ничего посетовала Анна, уже подходя к каминному столику.

 Тогда, может быть, отложить? вежливо, хотя и с разочарованием сказал Федор. Лучше уж пообедайте

– Не успеем, откликнулась Анна и села. Дима зарезервировал ужин на шесть. Табльдот. Ой-ей, мы вас не предупредили?! Фу, какие мы бестолковые. Федя, Леля, мы вас приглашаем. Федечка, вы обещали мне сказку!

12. Рассказ о встречах

Когда мне заболеть, у меня подруга в ресторане была, Зина. Мы с ней пятнадцать лет дружили. Касса у нас всё вместе, друг от друга никогда вот ни копеечки не украли, ничего. И очень она меня любила (ну как подругу), очень.

И вот раз мы сидим, мы обедать с трех до четырех закрывалися. Сидим, а она че-то приболела (она постарше меня на десять лет). И она говорит: «Рай, говорит, если я умру, то я, грит, буду стучаться, –(ну, шуткой грит)стучаться буду к тебе».

Да-а?.. а вот слушай!

Говорит: «Я там без тебя не смогу».

«Да ты что, у меня четверо детей! Ты с ума сошла, что ли».

А у ней тоже трое. Ну, она постарше, у ней дети-то уже все были определенные. А у меня ж Маринка маленькая, я родила-то ее поздно. Вот. А она говорит: «Я там без тебя не смогу».

«Зин, да ты че, очертенела?» –я на нее прям вот так

Ну и все, вроде шутка и шутка.

А потом она и умерла. Щас уже восемь лет. Ну, я и хоронила, и всё честь по чести, всё, и поминала, и так же вот и пощас: сажуся естьи маму с папой, и всех там кого поминать своихДаже не успеешь всехговорю: помяни, Господи, всех моих сродичей всех по крови. А подружек надо так поминать, именами: и я ее, Зинку, всегда поминаю. А то забыла раз помянуть, иты слушай, слушай!

Снится она мне, значит, во снеа так явственно!

Я иду вроде бы на свеклу  тяпать. Раньше нас посылали на свеклу тяпать, и вот у меня там тяпочка, узелок это с молоком, с яйцамис собой брали.

И речка. С этой стороны я иду, и девчонки все со мной с ресторана, и мы идем вдоль речки вроде работать.

А на том берегу сидит эта Зина, моя подруга, а около нее пустое место на травке. А через это местосидит там, одну у нас соседку муж зарубил топором, Ельку. И вот она, Елька эта, там тоже с ней сидит, ее соседка. И там еще одна женщина умерла, эта, как ееЛюба звали, и муж ее этот, Эдик.

А Зинка мне прямо так, шумит мне: «Райк! я место тебе берегу, ты че там ходишь-тоА я не почувствовала сразу, что она мертвая-то

Да! а ноги-то у нее в воде! Ноги у нее в воде, ну, во сне-то

А так явственно! Сидити мне прямо так

Я ей: «Зин, да я тут не пройду, глыбако, как я к тебе пойду-то, вода холоднаяпереплыватьу меня продукты тут, намочу…»

А она: «А вон там немного мосточек обойдешь и сюда сразу придешь».

Я немного шагнула, шаг-два и вспомнила: «Ой-й! Она ж мертвая-то!..» И все соседи сидяткакие уже мертвецы!

И как начну с ней ругаться: «Ты чего ж, говорю, меня зовешь-то! Тебе чего, мою Маринку не жалко?! она еще маленькая

А она свое: «Я по тебе соскучилась, приходи…»

Тут я беру какие-то яйца из сумки, в нее вот так кидаю со злости, кидаю, ругаюся с ней во сне

А она говорит: «Ну и ладно, ну и не надо тогда. Я другую себе тут подругу найду».

И очнулась.

А после этого я заболела оч сильно.

Я сюсюкаю-то почему. Семь часов операция была, наркоз-то: зубы эти были красивыевсе повыпало, тут еще немного держатся, а там золотые повыскочили, там кошмар. Лысая была вся, щас отрослоЯ год не вставала, лежала лежачая. Все руки были тутпотом их этомарлей, этовсе в крови у меня былоох

Мне иконка одна помогла, Казанская божная мать. Или Тихоновская, по-моемуОна даже на столике там у меня была, в больнице на тумбочке, помогла мне, иконка.

И видите, как случилось. Как к слову она говорит: «Ой, как же я без тебя, не смогу…» Вроде шутка, а получилось вот так.

И потом стала стучаться мне. Ну, в окно: сплюона стучится.

Я утром проснуся: у меня церковьпять минут от меня ходьбы. Я с костылем прямо в церковь. Схожу, еще конфет там надо раздать, чтоб не снилось, раздам, всё, пришла, соседей к себе позову, еще ко мне подруга придет проведать, я чачу свою достануЛетом груш было много: груши, сахарсосед армян научил: молоко банку, банку воды и вот этуи в перегонке вторую делаешьот молока остается просто такие пятнышки, все очищается: светлое, только немного грушейО-о! нич-че на свете не надо. Вот ни коньяк тебе, ни дорогую водку за пятьсот, ничего. В ней шестьдесят, а пьется!.. ну как вам сказать, ее женщина даже выпьет пятьдесят граммсидишь, раскраснеиссии такое вот ощущениеникогда ни голова не заболит, хоть ты ее перепей, хоть ты в доску ее напьесся!..

Да.

А что-то хотела ещеА! Про Зинку-то.

Значит, только забуду ее помянутьстучит ходит в окно мне. Не просит ничего, ничего, просто в окно

А я ей: «Зин, иди ради бога, ну че ты ко мне стучисси-то? Тут у меня, говорю, и так без тебя полон дом, иди отсюда!» –во сне начинаю ругаться с ней

Ну а потом мне монашка одна помогла. Че-то там почитала, одна монашка там у нас. Она чето там почитала свое, и она больше не стала ко мне стучатьтак просто, приснится во сне и все.

У нас очень церковь сильная в Дубово м. Село Дубовое, Липецкая область, Чаплыгино, село Дубовое. Там у нас святой колодец. Лечебнай. Его в революцию закапывали тракторами, но он все равно пробивал. Щас там всё уже сделали, там и иконы, купаются там и всё. И хорошая экология. Москву не сравнитьМосква грязновата. У нас все с Москвы люди едут лечиться. Даже землю купить хотели, но там нельзя: святое, не продают. И церковь. Батюшка Валерьянэто просто!.. Он мне сказал: «Первую воду компот отваришь…» Нет, он не так говорил. «Когда была война в Афганистане, то брали не русскую кровь нашим солдатам, а брали украинскую, потому что она сильней, потому что они пьют сухофрукты. Батюшка Валерьян. Первую воду ты, значит, компот сливаешь, второй заливаешь и кипятишь, и вот эта вторая вода очень сильная для желудка». Вот, я придерживаюсь. У меня ягод много замороженных дома, и я придерживаюсь.

Вот такие дела

Что-то еще хотела вам рассказать самое главное

А! Отец-то приснился мне! Отец родной, уже десять лет его нет.

Он такой тихой у меня был, несмелыйконтуженый весь, с войны-то. Мать-то у нас боевая. Она любила в глаза чего-нибудь высказать: у меня другой раз совести не хватаетОна тоже на фронте была, мама моя, у ней был летчик женихразбился. Любовь была у них. Мама красивая у меня, но маленькая росточком: в ней всю жизнь шестьдесят килограмм.

Они с отцом в один день поженились. После войны-то мужчинкто без ног, кто без рук, а тут целый, только контуженый: привели и сразу сосватали, через родню, ну как в деревнях-тоСамогоночка, хлеб напекли, и вся свадьба.

И вот помню, мы приезжаем к ним, лет, мож, восемнадцать назад, мож, семнадцать, давно: заходим, гостинцыой!.. Мама всегда: «Ой, детишки слетелися! Ой господи, какой праздник-то! девки, как хорошо-то, детишки мои все слетелись…»

А дед (отец мой) сидит на сундуке, тихо такА лысый был, я гляжу: у него тут вот так, ободрано немножко. Я говорю: